Проект: Тейват

Завыл устрашающей мелодией холодный ветер, гуляя по пустым склонам темного, до ужаса и слез не просветного леса, что в таком мраке точно жил своей жизнью, потряхиваясь и треща будто бы от тяжелых шагов, эхом отдающихся до мрачных молчаливых силуэтов, которые виднелись где-то за горизонтом — там, где на чуждой и хищной траве лежали старый останки былых страхов. Там, где стоял смрад и тысячи мошек клубились, создавая живой ковер из мелких и омерзительных тварей, несущих за собой трагедию других мест, сокрытых за тьмой и туманом — и никто не всматривается туда, боясь увидеть свое отражение, что расплывается в окровавленную рожицу, совсем скоро тающей во тьме туманной реальности. Но чувства от увиденного ужаса не смог бы забрать даже самый густой туман, что так и желает подарить мрачному страннику желанное упокоение, расстилающееся перед душой прозрачными водами холодных озер — так и хочется омыть грязное тело в прекрасных водах, дурманящих взгляд грешного человека. Омыть грязное тело, чтобы отпустить свои грехи, оставив за собой лишь воспоминания о былой мечте. Лишь грязное озеро, которое каждый будет обходить. Не останется ничего, кроме гнилого болота. Так и умирает человек. Прямо тоня в этом болоте, когда грешное тело пожирают тысячи насекомых с грязными и омерзительно гнилыми тельцами, которые прямо сейчас касаются ранее теплой кожи, что теперь является не более чем прекрасным воспоминанием о потерянной жизни, уходящей с первым лучами чужого солнца. Больше нет ничего. Больше солнце не светит, звезды не горят свой красотой на разукрашенным самыми красивыми красками ночном небе, глаза не смогут увидеть опавшие по осени золотые листья, летящие по ветру, чтобы затем оказаться на грязной земле, уши не услышат пение вернувшихся птиц по весне. Рот больше не сможет сказать слова о любви к этому прекрасному миру, к пению птиц, к опавшим листьям и к людям, которые были рядом. Больше нет ничего. Пустота. Убийственная пустота. И тишина, что становится тесным гробом. Такая бесчувственность ранее живого лица слишком сильно пугает. Словно заснеженная буря непроглядной тьмы, что спустилась на раннее оживленную и горящую всякими разговоры деревню, которая теперь начинает уходить за горизонт вслед за сильными порывами кружащих снежинок, опадающих большими сугробами. Мелькает там, где-то вдали, странный силуэт заброшенной деревни, что сокрыт за пеленой снегопада — и никто не знает о той роковой ночи, только думая о самой темной таинственность, расплывающийся с приходом ночной мглы. Вьюги поют горестную песнь, спеваясь в единый плач о живых и мертвых. О том, что было зарыто под белоснежным снегом. О том, что нужно забыть навсегда. Безмолвные гробницы прошлых печалей, что стоят замершие в своем одиночестве, пока жизнь все так же крутится в бесконечной сансаре. И пока весь наш мир тонет в печали, мечтая о холодном покое, где-то там, за горизонтом, таится воспоминание, навсегда оставшееся лишь прошлым. Розария понимала это. Именно сейчас она все понимала. Именно сейчас, когда весь обзор застилала грозная снежная буря, снежинки которой оставались болезненно мокрым и холодным следом на одежде. Снег бил по глазам, заставляя жгучую боль вновь прокатываться по изнеможенному телу Розарии. Болезненный крик застыл в горле, но нельзя было выдавать себя — только тишина должна сопровождать туманный силуэт, затерянный в снегах чужой страны. Нужно просто бежать, не оглядываясь назад. Все это должно остаться в прошлом. На снегу остаются следы, которые растают к утру, сокрытые жестокой стихией, что прямо сейчас следует по пятам продрогшего до костей ребенка, отчаянно бегущего к фантомному свету. Страх был, только он являлся хорошо запрятанным под желанием выжить — жить той жизнью, освещенной самыми прекрасными огнями, что приходят на смену мрачным пейзажам одинокого леса с кривыми силуэтам вдалеке. Жить, видя звезды на небе, а не угрожающе нависшую белую пелену. Звезды для потерянной души являются и друзьями, и наставниками, ведущие странника по тернистой и плешивой тропе, петляющей и проходящей прямо через самый настоящий бледный мрак — и кожа его так бледна, что никто и глаз в последние минуты свои отвести не мог. Лишь под чутким взглядом теплых и родных звезд человек способен перевести свой взгляд на бесконечное и такое таинственное небо, что укрывает этот мир заботливым взором — и горит он ласковым и совсем не опасным огнем. Морозный воздух холодный ночи душит, отдаваясь резкой болью в израненном горле, что сейчас способно лишь сдавленно хрипеть. Ноги становятся деревянными, что больше не способны продолжать этот тяжелый путь по густым и чужим лесам темных грез. Прям как в самом страшном кошмаре, откуда нельзя сбежать. Не сбежать. От этого не сбежать. Розарию загнали в угол, обрекая ее упасть под чужим светом неродного региона, который является лишь чуждыми снежными бурями и криками простого люда по утру, что раздаются громким треском по только наступившему дню — и спокойствие рассвета гораздо слабее такого рокота. Явное поражение знаменуется наступлением новой снежной бури, воющей где-то там вдали. Землю вновь укрывает белое одеяло, что не способно дать мягкое тепло и такой желанный уют, исходящий от шерстяного, местами затертого пледа. Розария не привыкла к уюту и теплу. Розария лишь отдаленно знала об этом, видя перед собой только протекшую крышу и до боли неприятный звук капающей в ржавое ведро воды, что приходит вместе с сильным ветром и глухими ударами капель о хлипкую кровлю — весь этот дождь сопровождает грубая ругань хозяев Розарии, что точно не желают как-то себя сдерживать, говоря о скорой смерти в сильной и жгучей агонии от ужасной стихии всей бандой. И люди сдерживают себя от крика, прекрасно зная, что боссу это будет не по нраву — никто не хочет лежать мясной кучей на прогнившем полу. Босс. Это страшное слово о страшном человеке. Снег в любой момент способен предать, опадая лживыми хлопьями на глубокую яму, что сокрыта под толстым слоем грязной массы, посланной этому миру с любовью зимой. Один шаг и яма вновь станет темной пропастью, что одним своим взглядом дарит самые ужасные ощущением, мешанными с желанием скорее спрыгнуть в непроглядный мрак. Но ничего не видно. Но никто не пришел. Хочется кричать, но Розария знает, что все отчаянные мольбы быстро тонут в смоле мрака, так и не доходя до безразличного ветра. Полнейшая безнадега. И Розария вновь наступает в хорошо замаскированную яму, которую долго обхаживали песчаные бури жестокой и безлюдной пустыни. Снег, как и странный темный лес, быстро пропадает, оставляя за собой лишь неприятные покалывания от долгого мороза, что так и останется грузным воспоминанием о жуткой и абсолютно чужой стране. Песок жалит так же сильно, оставляя на белой коже Розарии болезненные покраснения, что отдаются резкой болью в слабом теле. Розарии — все это знакомо. До боли знакомо. Эта слабость и ничтожность, которая приводит разум в полнейшую апатию, что без боя не уйдет из покалеченной души. Нога ужасно саднит, но Розария не сдается, пытаясь хоть как-то встать. Вся кожа скоро покроется омерзительно гадкими шишками, что вновь лопнут, оставаясь на теле гнилой субстанцией, которой так и норовят полакомиться разные насекомые — здесь они находятся в изобилии. Самые разные. Самые ядовитые и болезненные. Розария не может встать. Вкус песка становится слишком невыносимым. Розария ничего не может сделать. — Эксперимент не удался, — говорит кто-то абсолютно безразличным голосом. — Ничего страшного. Материал номер один — девочка стойкая, сможет еще одно испытание пройти, — Розария хотела бы всадить кинжал по самую рукоять в сердце этого доктора, чтобы наконец увидеть, как он орет от боли. И Розария знает, что она сможет это сделать. Ржавым тупым кинжалом она будет медленно отрезать руки, ноги, чтобы потом окончить страдания метким ударом по сердцу, показав свое милосердие. — Мистер Дотторе, вы уверены в этом? — Конечно. А если не пройдет, то у нас еще много материалов. Розария помнит, что ее просто продали в руки этому сумасшедшему, предложив боссу огромные суммы, которые точно стояли бы выше жизни похищенной из горной деревни девчонки, что не видела в своей жизни ничего, кроме голода и бесконечного кровопролития — войны без особых причин, убивающей каждого, кто упадет в эту самую настоящую мясорубку, что не оставит никого в живых, заставив каждого упасть под покровом лживого неба — и нет там, вверху, покоя — только затуманенные взгляды звезд, что оборачиваются лишь отражением всех надежд потерянных и сбившихся с пути душ. Звезды — это отголоски криков тех, кто не желал умирать. Тех, кто просто хотел нормально жить. Тех, кто ночью выходил посмотреть на бесконечное небо, отчаянно желая увидеть там хоть каплю поддержки. Но небо сегодня туманно — нет ничего, кроме затерянного пути, который отражается где-то там в небесной дали. В бесконечной, но такой одинокой дали. Иссушающий пустынный ветер делает только хуже. Песок нагрет до рекордно высокой температуры, которая явно желает сделать из Розарии приготовленное блюдо, что может так и остаться на этой проклятой земле. Словно подснежник. Словно мусор, забытый всеми. Позабытые воспоминания. Позабытые чувства. — Думаете, что мы сможем добиться нашей цели? — Не стоит сомневаться в этом. Путь к великим открытиям лежит через трупы — наука прошлого нам это уже показала. Хотя мы уже выяснили, что прошлое может и лгать нам, — задумчиво проговорил последнюю фразу Дотторе, затем сделав небольшую паузу. — Уведите первый материал в камеру — у нас с ней еще много дел. — Ясно, капитан! — в унисон громким рокотом пронеслись два голоса. Розария знает, что биться с этими охранниками нет смысла — на коже остаются лишь новые синяки, а на душе горечь очередного поражения. Эти мужчины всегда будут сильнее Розарии, но попытаться всегда можно. Правда однажды одна из попыток точно станет последней, заставив Розарию упасть на избитые колени и задохнуться от теплой крови в горле, что будет изранено попытками закричать. Розарию это мало пугало, но какое-то колющее чувство отзывалось неприятной болью в груди. И это болит нередко.

Я больше не верю в любовные сцены В моей голове лишь холодные стены Холодные стены подъезда из детства К ним не вернуться от них некуда деться Мне они снятся, я помню фрагменты Забытые письма и пустые конверты

— Вставай быстрее, — приказной и унизительный тон, который разносится рядом с ослабшей Розарией, что уже читает миллион проклятий для хозяина этого голоса, — у нас нет времени, чтобы с тобой возиться! — Не могу встать, — Розария с последних сил привстала на руках, — разве вы этого не видите? — Дурака из меня не держи, — с огромной долью злости сказал тот же охранник, что подошел гораздо ближе к Розарии, норовя обнажить свою натуру. Что-то там бьет Розарию по фантомным конечностям, пока девочка пытается хоть как-то пошевелить уже чуждой и ужасно саднящей ногой — кажется, что эта часть тела скоро будет лежать на земле отдельным гнилым куском, чтобы эта порча не перебралась на остальной организм. Тогда настанет полный конец. Сначала нога, потом рука — в конечном итоге останется лишь бесполезное тело, которое будет способно только на боль. Глупая жизнь, обреченная на бесконечные страдания. — Взгляните, — заметил другой охранник, пристально разглядывая раненную ногу Розарии, — у нее же нога почернела. Точно теперь не встанет. — У меня и раньше на маленьких девочек не вставал, — пошутил первый охранник, громко рассмеявшись от своей же шутки. — Перестаньте шутить! А если ваша дочь была бы на месте этой девчонки? — Моя дочь умерла пять лет назад, повидав мучения и пострашнее, — мрачно, с явной угрозой сказал первый охранник, желая выплеснуть всю свою боль в материальный мир, чтобы наконец убрать бремя прошлого со своей души. Чтобы стать новым человеком. — В славном две тысячи первом году, когда казалось, что все позади. Гражданка закончилась, стало более-менее безопасно на улицу выходить — все люди радуются, пока я хожу мрачнее тучи. Славный две тысячи первый год, ведь именно у тебя гостях Снежную называли беззаботным регионом, которого никогда будто и не существовало. — По пути свою историю расскажете, — бросил второй охранник, беря уставшую Розарию на свои сильные руки, чтобы донести до очередной сансары, что навек останется болезненным шрамом на всей истории жизни. Розария мало реагирует на это, только радуясь, что ей не придется идти по выжженной земле. Хочется бежать, но тело приковано к земле, чтобы и дальше страдать под гнетом тяжелого креста. — Давно ты мои истории не слушал, рядовой. Очень давно. Да и что на тебя вообще нашло? Давно никого на руках не таскал? — Это не важно. Важно лишь только то, что сама она бы никогда не дошла. — Чертовщина, да и только, — снисходительно сказал более опытный солдат, что являлся образом ярого фаната сигарет, который видит в них отречение о болезненных воспоминаниях. Этот человек может верить, что когда-нибудь в его жизни настанет рассвет. Силуэты этих двух солдат так и остаются затуманенным воспоминание о действах прошлого. Розария не помнит их лиц, ведь они — лишь туман на фоне грез о былой судьбе. Только две звезды, что потерялись на небесном полотне — в будущем Розария вряд ли узнает, что с ними станет, оставляя их очередной загадкой, которая порой является во снах — но растают они по утру, вновь становясь неприятным послевкусием. Каждый раз розы расцветают на месте былых ран, являя собой красоту, что на корне имеет острые шипы. — Во время предательницы гражданки столько таких раненных было, что медсестры вешались в своих хосписах полевых, пускай Снежная матушка их хранит. А уж какой там запах — вот я бы тоже повесился! В принципе, лаборатория Доктора пахнет не лучше. В то же время Доктор ищет способы спасения, а не просто рубит на право и лево. Мутный наш мир, парень, очень мутный. — Лишь бы новой войны не было. — Будет еще война. Точно об этом знаю — люди в мире долго не живут. И как обычно Каэнрия быстро всех разгонит. Гражданская окончилась только в году двухтысячном с подачей империи, а так бы и длилась эта война хоть до бесконечности — слишком сильные недовольства у народа были. Решения проблем разные у всех возникали — никто на компромисс не шел. Голод, холод, да еще и эпидемия страшная бушует. А правительство что? Ничего. — Всего шесть лет прошло, мне на момент конца войны лишь одиннадцать лет было. Детства меня навсегда лишили. Зато теперь ситуация более-менее. — Главное, что мы не знаем ничего о завтрашнем дне. Не знаем ничего о нашей смерти. Помню я одного мальца, которому вот-вот шесть лет стукнуло, что не дожил совсем немного до конца войны — прям на моих глазах в непонятную трещину провалился. И что теперь с ним случилось? Да никто не знает! И имя такое интересное было, мне кажется, что я навсегда его запомнил, — бывалый солдат сделал недолгую паузу, прокручивая у себя в голове огромный комок вьющихся воспоминаний, — Аякс. Среди Маш и Саш он сильно выделялся. Весь такой домашний, с бесконечным страхом и волнением за свою семью в глазах. Не повезло просто. Очень не повезло. — И врагу такого не пожелаешь. — Самое страшное — это умереть от болезни, которая по Снежной гуляла. Хотя и учесть этого мальчишки незавидная. Главное же, что мать его надеялась, будто вернется он, но я-то знаю о этих трещинах — никто не возвращался оттуда. Как бы логично это не звучало. — Но капля надежды же есть? Об этих трещинах никто не знает — вдруг они не просто дыры? — Не верю я, что Аякс живым вернется. Помнишь что-то про новость девяноста второго года? Она еще всю империю потрясла. — Нет, а что такого произошло? С Мондом как-то связано? — Тьфу на этот Монд! Страна ублюдков, — особенно презрительно отозвался охранник, практически плюнув своей ненависть. — Даже и не упоминай это название. Не смей при мне это делать. — Но я просто предположил, товарищ прапорщик. Никакого неуважения к вам здесь не было. — На первый раз прощаю. На второй раз уже ударю. Понял? — Больше такого не повторится. — Еще поучать вас нужно, идиотов таких. Такое знать надо, а не бесить других своей неграмотностью, — протяжный усталый вздох служил паузой между двумя темами. — А вот на счет события девяноста второго года я удивлен, что ты не знаешь об этом. Открытие же гремело на всю империю — даже в проклятом Монде об этом знали и завидовали. Такого еще никогда не было. Не было, понимаешь? Поэтому все и знают о этом открытии. Крепость Меропид — подводная тюрьма в Фонтейне. Ты, скорее всего, знаешь, что там под водой творится. Тьма, гниль и все такое. — Знаю о водах Фонтейна, но об крепости слышу впервые. Мимо меня эта новость прошла. — Странный ты очень. Слепой и глухой на такие новости, да? Ладно, я же это говорил к тому, что у нас шутили о этой крепости много. Понимаю, что ты об этом не слыхал, так как молоко на губах не обсохло. В общем, шутили мы о том, что все эти разломы являются нашем замещением крепости Меропид. Подснежники. Наш ответ Фонтейну. Гордость за Снежную берет от этих слов, не так ли? — Вроде бы песня про это была — правда слова ее никак вспомнить не могу. — Слышал я такую. Еще про гражданку-мать есть песенка, которую люди до сих пор напевают, — относительно приятные воспоминания о жарких майских вечерах, когда подростки собирались во дворах и до изнеможения играли на старых гитарах, чтобы вынести из своей души всю свою боль. Приятные воспоминания с неприятной предысторией. — Гражданка-мать инвалидов на свет порождает? — парень точно знал, что эта песня засядет в умах многих, кто прошел через девяностые года. — Да. Группа «Дель Арте» до сих пор везде гремит. Легендарные песни они сотворили, дав народу именно то, чего ему не хватало. Все парни во дворе песни группы этой играли, пальцы в кровь в попытках научится играть на гитаре стирали, да неумелым голосом себя горло раздирали. И сейчас это происходит — во двор на Родине я вышел, а там такие концерты! Да и что нам еще остается? Только слушать «Дель Арте», лишь мечтать о лучшем будущем!

Но мне больно

Мне холодно

Лишь подснежники режут голову

Прорезают до крови

Куда же мне теперь идти?

Нигде больше не ждут

Я один

Один теперь тут

Темная-темная ночь

Ты же не уйдешь

От меня прочь?

— Вы думаете, что мы ничего не сможем изменить? Такой вопрос вонзается в сердце сильнее, чем самая заточенная сталь кровожадного ножа, что одним своим точным ударом разукрашивает тело неприятеля в до омерзение бардовые подтеки — символ определенного выбора. Выбора, который отражается на лице человека либо безумной ухмылкой, либо слезами сожаления. Может ли этот выбор быть плохим? Что такое «плохо»? Таков был этот вопрос — олицетворения дальних уголков души каждого человека, что могут выйти на показ для чужих жадных глаз или так и остаться в своем углу, прячась за спиною лжи. Ветер все сильнее завывает где-то в душе, неся за собой лишний мусор, что должен был лежать и делать видимость своей нереальности. — Не знаю, парень. Никто об этом не знает. А может мы просто боимся знать? Кто же нас знает. Мы же никогда и не узнаем, кто нас лучше знает, не так ли?

Разве я тогда не был глуп,

Думая, что я не плуг?

Руки, стертые в кровь

Рассеченная бровь,

И я стою на жарком ветру,

Зная, что ничего не пойму

— В конце концов, мы сможем узнать хоть что-то? Если очень сильно захотим? — Неужто тебе это так интересно? Я в твоем возрасте об этом даже и не задумывался — просто как-то по течению плыл, да молился, чтобы день последним не стал. Не сказал бы я, что подобное отношение привело меня к хорошей жизни — наоборот я не хотел б, чтобы кто-то жил также. Это так печально. Уже поздно говорить, что это печально. Теперь осталось лишь дожить свой век — такова моя судьба. В ответ раздалось только молчание. — Моя жена давно ушла от меня. Точнее я прогнал ее из-за некоторых обстоятельств. Только мешалась она под ногами — вот я и принял верное решение, чтобы никто не капал мне на мозги. Такая вредная была моя Анна, что любой бы блеванул. Парень, ты, наверное, думаешь, что я пожалел об этом, но нет. Моя жизнь даже лучше стала, — небольшая пауза. — А ведь в юности казалось, что мы с ней будем навсегда. Вместе встретим смерть, словно в юности закат на крыше заброшенной многоэтажки. Да, вот такова наша молодость — лживая, но такая сладкая. Семидесятые, когда солнце еще не было сокрыто за градом пуль. Великолепная и до безумия солнечная пора. Мне тогда лет пятнадцать было — все дороги вели не только в гроб, украшенный бордово красными розами, что мне никогда не нравились. Вот так и меняется все. После неожиданного переполоха в стране мне казалось, что самое худшее позади, а, на самом деле, в первом году я остался совершенно один. Разом все исчезло. Внезапен самый страшный миг, парень, ты главное об этом не забывай, — печальные слова, что сейчас, в тумане странных воспоминаний, до сих пор имеют огромное влияние — будто слышатся они не слишком приглушенно, словно прямо перед ухом фантом бормочет. — Спасибо вам за ваш жизненный опыт. Мой отец всегда говорил, что старшие должны ставить новое поколение на путь истинный, — звучало это слишком натянуто, чтобы быть правдой. Глупая ложь, которая даже и не косит под истину. — Прав ты в чем-то, да и не понимаешь слов своих. Не вижу смысла тебе все размусоливать, поэтому просто забудь об этом, чтобы не наделать больших проблем. — Ладно, это ваша правда. — Это мировая правда. Не мне одному она принадлежит. Поблагодари умных людей за это, а не меня, простого дурака. — Обязательно поблагодарю, когда буду проездом в Ли Юэ. Розария просыпается, когда давящая аура лаборатории полностью опоясывает израненное язвами тело, что прямо сейчас начинает тонуть в этих бесконечных крикливых серых стенах, на которых навечно остались следы прошлых преступлений. Серое и до гнева ужасное место, что одним только видом являет собой врата в самые скверные земли. Хочется верить, что это лишь сон, который скоро осядет на испуганной душе теплыми лучами рассветного солнца. Эти стены такие гнетущие — настолько молчаливы духи здесь, что никто не желает расхищать гробницу своих страхов, выставляя их лишь маленькими символами на побитых жизнью стенах, которые выдают свои секреты только для самых внимательных и скучающих. Никто бы не хотел умирать именно здесь. Никто не желал становиться узником этих стен. Вновь та же самая комната с двумя койками и проклятой тумбочкой с неярким светильником, что при всем своем желании не сможет отогнать весь мрак этого помещения без окон. Лишь маленький огонек посреди комнаты дает ложную надежду на такое желанное тепло, которые снятся в самых прекрасных снах, что идут прямо перед болезненным пробуждением в реальный мир. И порой так хочется просто заснуть и никогда не проснуться, чтобы навсегда остаться в том сне, где родной двор залит мягким светом майского солнца. И мы бежим от этой реальности в мир своих фантазий, чтобы хоть на секунду подумать, что наш мир — это лишь выдумка. Розария вновь оказывается на своей жесткой кровати, слыша удаляющиеся шаги охранников. — Розария? — Коллеи в своем маленьком возрасте хорошо выговаривала все буквы, не спотыкаясь о предательское «р». Девочка привстала с кровати, чтобы взглянуть на свою сокамерницу. — Я рада тебя видеть. Слабеньким, еле уловимым голоском Коллеи всегда говорила эти слова Розарии, считая, что ей всегда приятно это слышать. Но Розария всегда молчала на эти слова, лишь с трудом присаживаясь на холодный пол, чтобы вновь смотреть в одну точку часами, думая о желанной свободе. Коллеи вся замотана в бинты, что порой наливаются красно черными цветами проклятой крови, которая у любого вызовет самое страшное отвращение. Порой кажется, что под бинтами кроются тысячи жуков, что постепенно сжирают плоть ребенка, заставляя ее только беспомощно наблюдать, как от прежне целого тела остаются лишь кости. В бинтах, словно в тесной комнате. — Пожалуйста, поговори со мной, — еще более слабым голосом сказала Коллеи, умоляющее глядя своим единственным незабинтованным глазом на сидящую на полу Розарию, — мне очень плохо, когда тихо. Я слышу голоса. Страшные голоса. — Так поговори с ними, в чем проблема? — равнодушно бросила Розария, даже не смотря в сторону испуганной Коллеи. — Не могу. Я их боюсь. В ответ молчание. — Прошу, Розария, — голос задрожал. — Они говорят мне, что никто не поможет. Я очень боюсь. Мои мама и папа… Голоса говорят, что они умерли… — Прошу, расскажи хоть что-нибудь… — Я не могу их слышать… — Я слышала от материала номер три, что за нас возьмётся сам Сайно, которого заинтересовали пропажи детей в местности Сумеру, — наконец сдалась Розария. — С-Сайно? — в слабом голосе Коллеи играла яркими огоньками такая чуждая для этих мест радость. — Он точно нас спасет… По новостям я много видела о нем. Главное, чтобы Доктор… — Коллеи не успела договорить, как из и так красных глаз полились горькие слезы, что скатывались по белоснежному от недостатка солнца лицу. — Если этот мудила узнает, то точно будут большие жертвы, — Розария говорила это без капли эмоций. — Лишь… бы… Доктор, — Коллеи всхлипывала, пытаясь проговорить это сквозь слезы, — не узнал… Иногда проходили часы, чтобы Коллеи могла вновь успокоиться, больше не вздрагивая от любого шороха, что мог бы существовать только в пределах пораженного сознания. Коллеи плакала очень тихо, боясь, что ее может услышать кто-то крайне плохой — тот, кто носит с собой запах ядовитых лекарств, что мешаются с отвратительным смрадом крови. Тот, кто приходит в каждом кошмаре. Коллеи оглянулась по сторонам, будто видя кого-то в сокрытых за тенью уголках комнаты. Но это кто-то лишь молчал. Прошли минуты в тишине, что слегка колышется от еле слышных рыданий. Очень хочется пить, но тумбочка пуста. — Почему ты сидишь на полу? — немного успокоившись спрашивала Коллеи, чтобы больше не чувствовать на себе проклятый взгляд убийственной тишины. — Клопы. — Ах, да… Розария, а ты хотела бы вновь оказаться в Мондштадте? — Коллеи не дожидалась ответов, будто бы больше болтая с самой собой. — Я смотрела передачи о этом городе и там очень красиво. Семена одуванчиков, большие поляны и светящиеся цветы. Хочу жить там. В этой передаче я также слышала и о Варке — он очень добрый. Правда в Мондштадт сейчас очень сложно попасть, но я верю, что после освобождения, смогу дойти до этого города пешком, по пути рассматривая природу и города. — Я всегда на новый год желала, чтобы моя болезнь ушла. На этот новый год я пожелаю оказаться в Мондштадте вместе со своей семьей, чтобы мы выращивали одуванчики где-то в деревне. Думаю, что мое желание обязательно сбудется. А ты что пожелаешь на новый год, Розария? — Ничего, — Розария прекрасно знала, что эти желания тонут в пустоте надежд, так и не доходя до реальности. — Почему? Желания всегда исполняются, если в них верить. Не сразу, но исполняются. Мне так мама говорила. Я верю своей маме, ведь она всегда желала для меня всего самого лучшего. Даже сейчас мои родители усиленно ищут меня — они очень сильно любят меня. Моя кошка тоже скучает по мне — ее родители завели, чтобы мне не так одиноко было. По тебе тоже скучают, Розария. По каждому человеку будут скучать — мы же не одни в этом мире. Я буду бороться, чтобы увидеть своих родителей счастливыми. Сайно точно нас спасет — он очень хороший. — Не молчи… Давай мы после освобождения вместе пойдем в Мондштадт? Ты тоже там сможешь хорошо жить, даже если у тебя нет семьи. Мондштадт очень интересный регион, где правит свобода. Нам там точно понравится. Говорят, что Мондштадт — это единая семья, в которую не пускают чужаков, но мы точно прорвемся. У меня будет много друзей, как и у тебя. — И ты веришь в это? — тон Розарии был максимально снисходительным. Уж она знала, что нигде ее не ждут. — Конечно! Я верю в самое наилучшее. Коллеи могла бы и часами говорить о всяком, чтобы заглушить говор таинственных и омерзительных голосов, что постоянно звучат в голове, не давая и секунду такого желанного покоя. Девочка болтала о разном: о погоде, о передачах, о истории и мифологии, о самых разных и удивительных местах. Коллеи не могла не говорить, поэтому она всегда находила темы для разговоров — вникала всем словам в передачах на телевизоре, который редко включается для материалов, чтобы ничего не упустить. Коллеи рассматривала самые интересные мелочи, желая не думать о другом. Дверь с грохотом открылась, впуская в темное помещение несколько фигур в докторских халатах — точно купленных за гроши где-то в подворотне, ведь эти люди точно не могли заслужить такую одежду своим родом деятельности. Коллеи вздрогнула, с испугом глядя на одного из мучителей. Девочка хотела бы сейчас бежать, но тело настолько слабо, что даже с кровати нельзя встать. Мольба пронеслась в голове успокоительной мелодией, что должна было отогнать все тревожные мысли — тщетная попытка, ведущая только к большей боли, которая отзывается глухим стуком по изнеможденному телу. Конец настал. Зашло солнце за горизонт. Коллеи просто закрывает глаза, чтобы на секунду упасть в желанное неведенье. В голове мелькают мысли о том, как время сейчас желанно и ценно. — Воткните материалу номер сто инъекцию, — холодный голос Доктора слишком ненавистен для всех здесь, чтобы при возможности не вырвать голосовые связки этого псевдоврача. Каждый из материалов желает этого, чтобы наконец стать живым человеком, а не простой куклой для идей сумасшедшего. У Коллеи нет чувств, боли и эмоций, ведь материалы не могут кричать. Грубые руки одного из сотрудников сдирают бинты с поврежденных рук Коллеи, заставляя ту еле слышно взвизгнуть, чувствуя, как тревожат больную плоть, на которой не осталось больше здорового места. Черная кожа со следами иголок на ней. Коллеи не может смотреть на такое, поэтому всегда закрывает глаза, когда начинаются процедуры. Девочка старается не плакать, так как знает, что может рассердить сотрудников. Это самая настоящая медленная погибель. Порча, что оставит от человека лишь гнилой кусок никому ненужной каши из былого тела. Игла втыкается в черную кожу. Очень больно. Кажется, что в этом мире есть только боль. Коллеи не может терпеть это, поэтому кричит на всю комнату, прекрасно зная, что ей никто не поможет. Боль слишком неприятна, чтобы это терпеть. Резкие импульсы сводят ранее здоровую руку, что теперь постепенно становится чуждым отростком. Игла входит медленно, мучительно, делая каждым миг этой пытки настоящей вечностью. Еще хуже становится, когда жидкость из шприца находит себе новое жилище — словно самый ужасный паразит, что постепенно сжирает тело хозяина, становясь все больше и отвратительнее. Это не то, чего Коллеи ждала, когда ее мать сказала, что нашла доктора для своей дочурки. Это точно не то будущее, которое Коллеи представляла. Это самый настоящий кошмар, от которого не проснуться. Боль застилала абсолютно все. Не было ничего, кроме боли. Коллеи казалось, что она теряет сознание. Коллеи точно знала, что при потере сознания боль станет меньше. Но этот радостный миг все никак не наступал. Только боль. Только ужасных запах. И мерзкие голоса, что усилили свой шепот. Коллеи не хотела лишаться своей руки, но уже было поздно. Коллеи не могла никому возразить. — Готово, мистер Дотторе, — отозвался один из врачей, вытаскивая иглу шприца. — Прекрасно. Завтра мы посмотрим, что произойдет, — и что-то страшное случится, когда взойдет солнце нового дня, знаменуя наступление знакомой боли. И Коллеи закрыла глаза, проваливаясь в самый крепкий сон.

***

Такой светлый двор школы, который виднелся из окна квартиры родителей Коллеи, сейчас казался слишком родным и желанным — даже сквозь нагретый от весеннего солнца асфальт пробивались ранее неизведанные цветы, что прекрасно дополняли и без того великолепную картину зелени, где еще невыцветшая листва на деревьях блистала под воздействием света, данного людям добродетельной Весной. Картина истинной безмятежности, что напоминала размытые воспоминания из радостного прошлого — почему-то именно тогда трава была зеленее, а солнце светило мягче. Воздух очень теплый. Двор школы залит мягкими майскими лучами доброго солнца, что явило свой взор после долгих холодных дней. Коллеи стояла около забора, прямо через небольшую дорогу. Осталось сделать лишь несколько шагов, чтобы оказаться в таком беззаботном, но размытом месте. Атмосфера до боли прекрасная, и Коллеи не может объяснить почему. Просто вся душа трепещет от схожести этого места с теми самыми обрывками воспоминаний из светлой поры. Коллеи осмотрелась по сторонам, но улицы все пусты. Нет никого, кроме майского солнца и бесконечного ясного неба. Пустые улицы создают ощущение, будто сейчас только раннее утро и все нормальные люди сладко спят в своих кроватях. Спокойное одиночество, когда нет и намека на какую-нибудь угрозу. — Ты потерялась? — спокойный голос красиво одетой незнакомки развеял прошлую тишину. Девушка взялась из ниоткуда, но Коллеи не испугалась этого. Незнакомка слишком сильно смахивала на танцовщицу из местного театра, который выходит на выступление очень редко — в каждый такой раз многие люди собираются туда, чтобы хоть на секунду отречься от удушающей мудрости. — Да… Вы не знаете, где я? — от незнакомки шла аура доверия и непонятной ранее теплоты, что грела душу вместе с майским ветерком. — Ты находишься на улице ***. Неужто тебя никогда здесь не было? — вопросительным тоном, но таким же спокойным голосом говорила девушка. — Нет, я здесь впервые. — Ничего страшного, в первый раз здесь каждый бывает, — незнакомка по-доброму улыбнулась. — Главное, что мы встретились, прежде чем ты отошла слишком далеко. — Хм? А что было бы, если я отошла далеко? — впечатление беззаботности немного пошатнулось, но прежняя теплота даже и не думала уходить. — Но ты же не отошла? Поэтому это не важно. Коллеи решила больше не касаться этой темы, чтобы не портить свое впечатление от этого светлого места. — Почему я здесь? — Разве тебе не радостно? Таков смысл этого места, — девушка взялась за руку Коллеи, нежно поглаживая теплую от солнца ладонь. — Просто теплый ветер, что колышет юную листву. Прекрасно, да? Настоящий оазис, что появился посреди иссушенной пустыни. И самое главное — ты больше не будешь одинока. — Мне здесь нравится. Очень тепло. — Место это — настоящая вечность весеннего тепла. Все идеи о вечности сплелись в единую песнь, образуя яркий миг того самого весеннего утра, которое проходит словно шелест крыльев бабочек, что быстро улетают ближе к солнцу. Ты что-нибудь слышала о Райден Эи? — Простите, тетя, но я ничего не знаю о ней. — Тетя? — девушка нежно улыбнулась, смотря немного удивленным взглядом на немного настороженную Коллеи. Легкий смешок, что не имеет цели унизить — такое становится слишком чуждым, чтобы слышать первоначальный смысл этого жеста. — Зови меня Набу Маликата. Думаю, что теперь мы можем считаться знакомыми. — А меня зовут Коллеи. Теперь мы точно знакомые. — Твое имя мне известно очень давно, ведь его всегда шептали лазурные цветы, что содрогались от любой песни ветра. Я знаю о тебе очень много — теперь мы можем быть еще и самыми настоящими друзьями. Моих знаний хватит для этого. — Я не знаю ничего о вас, — Коллеи виновато посмотрела в асфальт, с удивлением замечая, что сквозь серые дороги пробивались прекрасные лазурные цветы — казалось, будто они появились здесь из ниоткуда. — Позже ты многое узнаешь обо мне. Сейчас не нужно торопить события. — Вы многое храните в тайне? — Просто думаю, что вываливать на тебя такую кашу информации сразу будет не самым лучшим вариантом. Я, как и любой человек, храню за собой большую историю, которая раскрывается после долгого времени, словно бутон красивого, но позднего цветка. Твоя история так же прекрасна, как и моя, поэтому нам сначала нужно будет научиться слушать друг друга. Это путь будет нелегок, но награда станет слишком дорога, чтобы сдаться. — Я давно не слушала людей. В основном именно я говорю со всеми. — Тогда позволь мне кое-что рассказать в честь нашего знакомства, — Набу Маликата дождалась кивка Коллеи, чтобы начать свой рассказ. — Я вижу, что у тебя в душе есть кто-то лишний. И этот кто-то слишком сильно дает о себе знать, портя всю твою жизнь. Знаешь, что я очень сильно ценю бунтарский дух у людей? Меня восхищает, когда люди не сидят на месте, а четко идут к своей цели. Это те, воля которых не может упасть из-за каких-то слов. Правда не всегда такие люди оканчивают свою жизнь хорошим концом, — во взгляде девушки появилась ранее неизведанная горькая печаль, что будто бы навсегда останется странным воспоминанием о леди с туманными очами. Коллеи посещало странное чувство о том, будто ее окружает лишь туман, что клубится над серыми коробками по снежной зиме. — Я буду готова помочь тебе в том, чтобы избавиться от этого кого-то. Если ты будешь готова. — Я… не могу пока сказать точно. Это слишком сложно. — Тогда, — Набу отпустила руку Коллеи, выходя на все еще пустую автомобильную дорогу, что разделяет школу и мирный островок со старыми домами и большими деревьями, — ты пойдешь со мной? Отринув глупые серые стены, что пропитались ехидными улыбками бесчеловечных существ, ты взглянешь на самое звездное небо. — Куда мы отправимся? Там есть мои мама и папа? — Сквозь сумерские леса мы найдем твоих родителей. Сквозь лианы и высокие деревья тела станут крепче, а ум — чище. Ты точно не пожалеешь об этом. Словно в детских книжках нам откроется дивный мир, что полон приключений и различных авантюр. — Я согласна, — беззаботность витала в воздухе, словно тополиный пух по самому теплому месяцу лета, когда кажется, что все веселье ждет впереди, а само лето станет гораздо веселее. Но вместе с пухом на землю опадают и надежды — лето бежит все также быстро, а жара становится слишком изнуряющей. Лишь светлый миг, наполненный мечтами, навсегда останется в памяти. — Следующая наша точка — это железнодорожный вокзал, — Набу Маликата протянула свою руку, чтобы взять именно правую ладонь Коллеи, что неловко протянула левую. Наверное, это значит очень многое, но Коллеи мало думает об этом. — Оттуда отправимся прямо в сумерский лес, где нужно будет помочь маленьким Аранарам. — Никогда о них не слышала, — Коллеи послушно последовала за девушкой. Но с каждым шагом становилось все труднее и труднее, когда вместо привычных пейзажей, представляющих собой что-то большее, нежели бездушные макеты усталого разума, появлялась лишь странная пустота, наполненная хаотичными строениями — представляли ли он что-то реальное? Кажется, что ничего здесь не было, кроме такой пугающей ирреальности, смотрящей на что-то более материальное всеми своими странными глазами. Может это просто пугающий знак? Некое знамение, что опускается на инверсию прежнего сна полчищем вороньих крыльев, что где-то потеряли свои туловища и головы. Страх. Страшно такое непонимание, когда чувствуешь себя решенным головы. И Коллеи начинает бояться, даже и не понимая чего. Этот страх просто существует. Фигура в белом костюме мелькнула на горизонте, сразу исчезнув, словно сладкий сон по утру. А был ли здесь горизонт? Коллеи ощущала себя не в своей тарелке, когда понимала, что шла с неизвестной девушкой в абсолютно чуждое направление. Разве они попадут в лес сумерский? Или Коллеи пропадет на перепутье двух дорог, став очередным призраком былого выбора, что навек застрял в своем финальном крике? Такая судьба пробуждает ужасный страх, который заставляет мозг судорожно придумывать варианты исправления ситуации. — Что-то не так? Почему ты остановилась? — голос был взволнован, но в конечном итоге все это волнение всегда было лишь фальшивкой. — Простите, но… — Коллеи отпустила руку Набу и отступила назад, не осмеливаясь смотреть девушке в лицо. Коллеи слишком сильно боялась увидеть туманную дымку вместо ранее блистающих глаз. — Ты можешь мне это рассказать, если что-то тебя беспокоит. — Я… не хочу идти. Коллеи сделала еще один шаг назад, замечая, что весь мир изменил свою структуру. Выбор был сделан — судьба определена, поэтому яркие изменения оставались странным следом в нагретом до предела воздухе. Завтра этот же воздух будет опоясывать руины городов, что навек останутся забыты. Становится слишком жарко, чтобы нормально дышать — жар этот бьет сильно по носу, будто сжигая его изнутри. Каждый вздох отличается жгучей болью, что идет по всему телу, заставляя то вздрогнуть от своей беспомощности. Коллеи всеми силами не желает испытывать такое чувство, но жар вновь и вновь приносит с собой ужасную боль. Коллеи кажется, будто она горит заживо, пока ее кожа постепенно слазит с поврежденного тела. Вновь шаг назад. Вновь все плывет перед глазами. Коллеи точно чувствует, что ее тело сильно изменилось. Что она стала взрослее — и такое перевоплощение лелеют миллионы семечек одуванчиков, разлетающихся по всему сну. Семена дают определенный эффект, схожий с прохладным воздухом по утру — ветер из далекой северной страны, что теперь приносит лишь небольшие мурашки по всему телу. Семена лазурные летают везде, касаясь беспокойной души. И вместе с этим заиграла пронизывающая душу флейта, что была схожа с течением небольшой реки посреди солнечного леса. Такой звук убаюкивал, заставляя все раны уходить вместе с семенами одуванчиков. *** — Смотрите, оно очнулось. Мы не потеряли много драгоценной проклятой крови, сохранив материал. — Идиот ты, не нужно было так много инъекции колоть. — Ничего страшного, на ошибках учатся. — Сам по себе факт, что оно выжило — это некое чудо. Правда вот от правой руки нужно будет избавиться. — Вижу. Но Коллеи не понимала тему их разговоров, вновь проваливаясь в сладкий сон, наполненный прохладой первых месяцев весны.

***

Но любой сладкий миг не длится вечность — звук, открывшийся двери приносил Коллеи ужаснейшую головную боль от такого резкого пробуждения. Жажда мучает сильнее всего, когда мир только после пробуждения строится лишь на чувствах организма, что желает получить спасительную воду после долгого сна. Коллеи открыла глаза, но так и не смогла хотя бы привстать, чтобы осмотреть человека, открывшего дверь. Темнота стояла не просветная, поэтому неизведанность всех мыслей и догадок становилась мучительным бременем — словно овца, что осталась в темном сарае наедине с волком. Коллеи абсолютно не чувствовала свою правую руку, но… Лучше бы Коллеи даже и не смотрела в эту сторону — на месте правой руки есть лишь замотанная культя, что до сих пор саднит. Ужас охватывает быстрее, чем отрицании всего этого. Нет! Такого не может быть — только не с Коллеи. Что же нужно будет делать, чтобы вернуть руку назад? Этот вопрос врезается в поврежденный разум Коллеи, когда первые и самые горькие слезы катятся по белоснежной коже. Нет ничего, кроме отрицания. Коллеи просто не знает, о чем ей надо сейчас думать — все мысли подобны рокоту ворон, собравшихся на еще свежей могиле. Все это простое безумие, которое останется навсегда. Коллеи хочет вновь оказаться в своем сне, но ничего не выходит. Она осталась один на один с собственным кошмаром, который дополняется пугающим незнанием. Жизнь же не кончается на этом? Коллеи точно не знает об этом — она лишь знала о том, что таких людей жалеют, так как они уже является неполноценными. Но… Коллеи всегда хотела быть полноценным ребенком, который будет веселиться с друзьями, а не вечно сидеть дома. Порой наши желания остаются лишь желаниями. Но никто не хочет оставлять Коллеи наедине с мыслями, ведь слабая лампа осветила комнату, являя не самую лучшую картину. Первое, что увидела Коллеи — это кровожадную улыбку Доктора, чьи зубы всегда были испачканы в ирреальной крови. Страх сковал тело. Голова опустела — бежать было некуда. Немой крик застыл на потрескавшихся и пересохших губах, но ему нельзя было вырваться в реальный мир. Коллеи страшно, ведь она полностью беспомощна против Доктора. Второе, что Коллеи увидела — это неизвестного человека, сидящего на коленях рядом с Иль Дотторе, казавшимся сейчас страшным палачом. Человек, закованный в цепи. Явный пленник, который перешел дорогу этому психопату. Цепь на шее сковывала все движения, но незнакомец не выглядел слишком слабым — наоборот ярость пылала в его красных глазах. Видно, что сейчас он готов растерзать доктора, но возможности такой пока нет. Красные глаза, белые волосы, загорелое тело и черная одежда точно являлись Коллеи очень знакомыми — настолько, что непонятное ранее разочарование наносило сильнейшие удары, разрывающие тело на куски. Было такое чувство, что больше нет надежды. Больше нет мечтаний. Сайно. Это точно Сайно. Коллеи всегда верила, что он их спасет, но эти надежды прямо сейчас разбились, опадая миллионы осколками, в будущем вонзающихся в ступни. Это плата за лишнюю веру. Плата за надежду. — Тебе нравится мой подарок? — и Коллеи не знала, что это за подарок — лишь туман был перед глазами, которые наполнялись кровавыми отметками разбитой от боли головы. Туман был багровым и дурно пахнущим. — Упаси от таких подарков, — раздался голос Розарии. Но Дотторе лишь проигнорировал встрявшую в разговор Розарию. — В любом случае ты должна знать, что у меня еще много подарков для тебя, — Дотторе всегда пугал Коллеи, что всегда желала больше не видеть этого человека в своей короткой жизни. — Ко мне этот подарок пришел сам. Я знаю, что передаривать нельзя, но ради тебя сделаю исключение. — Пожалуйста… — прошептала слабым голосом Коллеи, не способная совладать со своими слезами. — Ублюдок! Что ты здесь вообще творишь?! — разгневанный голос Сайно отзывался ужасной ненавистью ко всей это ситуации. — Я? Делаю что-то более полезнее, чем твоя глупая беготня, — Дотторе даже и не скрывал своего презрения в сторону работы Махаматры. В каждом слове, в каждом действии была явная издевка, которая выводила Сайно из себя. Пойманный, униженный и неготовый к смертному одру. — Ну, где же твои шутки? Я думал, что ты хоть как-то уничтожишь меня. — Ты все равно сдохнешь, как последняя крыса! Думаешь, что твоя безнаказанность будет вечной?! — Сайно ждал любого момента, чтобы кинутся на доктора, прекрасно понимая, что такой шанс будет единственным. Метким ударом Сайно окончит парад беззакония. — Рано или поздно добро и зло оказывается на чаше весов… — явная угроза сейчас являлась лишь защитным маневром. — Ты всегда был очень собранным, — с огорчением заметил Дотторе, — тогда почему сейчас ты орешь на всю лабораторию? Сохраняй ясность, генерал. — Не смей так говорить! — Ты мне ничего не сделаешь, поэтому я могу говорить как захочу. Твое положение не дает тебя право на такие угрозы. Знаешь откуда я узнал о твоем секретном плане? — Дотторе заметил изменение в глазах Сайно и с большим интересом продолжил. — Подслушал, что говорили материалы. О да, они с таким рвением рассказывали друг другу о тебе, что даже я не смог бы сдержать улыбку. Знаешь, что я обычно считаю их разговоры лишь ничтожным писком? Теперь же ничего не изменилось. Глупые бревна считали, что заслуживали жизни больше, чем другие. Мне нравится их глупость. — Это бесчеловечно. Ты нарушаешь закон и за это… — С чего ты взял, что меня поймают? Академия, наоборот, поощряет меня. — Закон империи должен быть приведен в действие! — Твои слова слишком смешны, даже смешнее твоих дебильных шуток, — издевался Дотторе, прежде чем закончить этот маскарад веселье, завершив пьесу на злой ноте, чтобы услышать рыданья и удивленные возгласы из шумного зала, лелеющего каждое действо на сцене. — Заткнись! — Я могу прямо сейчас выдрать тебе язык за всю твою дерзость в такой ситуации, либо отдать тебя целиком и полностью зрительскому залу, чтобы они делали с тобой все, что придет им на ум. Но вместо этого я проявляю к тебе свое милосердие. Разве ты не должен быть рад этому? — Доктор своими словами вызвал целую бурю эмоций на лице Сайно, что прямо сейчас хотел разорвать Дотторе, оставив от него лишь гнилое напоминание, которое по милосердию не будет просто лежать на полу, а отправится в Снежную, прямо к Фатуи. — Тварь! До тебя все равно доберутся! — До меня доберутся не раньше, чем я до твоего любимого Тигнари, — Дотторе угрожающе тянул каждое слово, давая понять, что угроза была не только словесной. — И знай, что с ним я не буду милосерден. — Не посмеешь… — Сайно не хотел бы слышать эти слова, зная, что он подставляет не только себя, но и абсолютно невинного человека. — А ведь он мне очень интересен. Считаю, что отпускать такую жемчужину будет настоящим преступлением, — Дотторе знал, что Тигнари должен быть изучен ввиду своих странных особенностей. — И ты мне не сможешь помешать. — Я сделаю все, лишь бы не трогал Нари, — Сайно растерял всю свою уверенность, когда понял, что он окончательно в ловушке. Раньше была хотя бы надежда на один шанс, но сейчас ничего не осталось, кроме тени мечты. — Он не виноват, что родился таким. — Ты и так сделаешь все, что я захочу. Просто прими это. Сайно даже и не знал, что ответить на это, переваривая все слова, сказанные в заточении серых стен. — Но я думаю, что ты мне не очень сильно подходишь. Твой скверный характер мне претит, да и изучать в тебе нечего, — Дотторе взял Сайно за подбородок, пристально всматриваясь в яростные и до серости и тлена печальные глаза. — Тем более, что ты будешь создавать много проблем. — Тогда, что ты со мной сделаешь, ублюдок? — Сайно плюнул в лицо Дотторе, хотя раньше считал такой жест крайним знаком ужасного воспитания. — То, что ты заслужил, — Дотторе отпустил подбородок Сайно, брезгливо морщась от прошлого действия. Коллеи просто не может нормально дышать, когда жар охватил все тело, а мозг уже готовится навсегда упасть в забвение. Каждый вздох становится настоящим спасением, когда чувствуешь, что смерть отходит на шаг назад — вновь смотря своим безжизненным взором на слабое и жалкое тело юной Коллеи, всеми силами держащийся за хрупкую ветвь над обрывом. А внизу пустота, желающая стать новым смыслом бытия. Сайно лишь с горечью наблюдал за тем, как тяжело вздымался живот девочки от очередного редкого вздоха. Печальные глаза практически неживой Коллеи заставляли Сайно лишь сильнее ненавидеть это место, желая вытащить всех мучеников отсюда. Но были ли эти желания реальны? Имели ли они право на жизнь? Сайно проиграл. Мучительное поражение обернулось страшной трагедией. — Это было очень некрасиво, — выругался Дотторе, вытирая лицо своей перчаткой. Не очень чистый метод. — Но ты это заслужил. Дотторе не желал больше продолжать этот глупый спектакль, что давно нуждался в жирной точке, поставленной в логичном конце сценария. Багровая надежда ложных зеркал быстро развеялась, когда Доктор достал пистолет из-за пазухи, направляя бездушную игрушку в лоб генерала. Страх подходил к самому горлу, оставаясь там ужасно отвратительным железным привкусом болезненного ожидания. Сайно часто был на грани со смертью, но теперь наступил тот миг, когда генералу не удастся этого избежать. Тот миг, который происходит со всеми, но точно не с тобой — так думает любой человек, что видит в смерти что-то слишком далекое. Каково умирать? Сайно не желал знать об этом именно сейчас, когда казалось, что вся жизнь еще впереди. Желание жить стало самым сильным из чувств. Такая судьба не должна быть похоронена именно в этом ужасном месте, где умирает всякая надежда, а стены, молчаливые гробницы, навсегда помнят все предсмертные вскрики мучеников. Только не сейчас. – Твои последние слова? – Дотторе держал палец на спусковом курке, готовясь оставить кровавый след на этом месте. – Не трогай Тигнари, – процедил сквозь зубы Сайно, понимая, что настал его последний миг. Будоражащий душу громкий выстрел раздался в тесной комнате, заставляя Коллеи вздрогнуть от такого грохота. Брызнула кровь, запачкав собой и так грязный пол. Безжизненное тело упало прямо на свою серую могилу, чтобы больше никогда не встать. Таков последний миг живого человека со своими мечтами и целями, что пропали враз. А потом последовала гнетущая тишина. *** Розария наконец встала, освободившись от плена холодного снега, что так и норовит спрятать под собой очередную ловушку. Холодно. Розария больше не чувствовала своих пальцев, но это не мешало ей бежать от собственной судьбы, что в этих лесах не сулила ничего хорошего. Морозная аура все сильнее била по уставшему телу – казалось, что оно вот-вот превратиться в настоящую ледышку, навечно оставшуюся в злобной чаще. И это пугало не сильнее, чем явный звук шагов позади Розарии. Ее догнали. Розария ускоряется, но преследователь уже получил фору – остается лишь надеяться, что хоть кто-то будет на твоей стороне, и шальная яма утянет злобную фигуру в свои холодные объятия. Шаги позади слышались все отчетливее, что будоражило душу, заставляя сердце бешено биться, грозясь выпрыгнуть из груди. Игнорируя все, Розария пыталась выйти вперед, но ничего не получалось – шаги были все громче. Оставалась лишь достать ржавый клинок из кармана лохмотье – чудо, что он ничего не порвал – и приготовиться к бою.