Проект: Тейват

Вновь упала неизведанная ранее мгла, пока атмосфера со всей своей не щадящей силой грузно свешивалась с хрупких плеч. Словно тьма обрела глаза, пока кто-то долгое время буравил ее взглядом, надеясь на желанное спасение, — правда мгла молчала, лишь взирая свысока. Весь мир замолчал, когда на небе вновь загорелись тусклые звезды, чей свет был поглощён неблагородным туман, заволокшим все ночное небо. Коллеи затаила дыхание, смотря на нежданного гостья, что также был похож на ночной туман: гулкий, но тихий, страшный, но до красоты спокойный. Самая настоящая бездна, где каждый шаг вел только во тьму. Стоит лишь устрашиться этой немой мощи, как дыхание становилось жалкими хрипами. Беннет старался виду не подавать, но ярко было видно, что гулял странный огонь в прежде необидчивых глазах. Огонь потухший — пародия на былые стремления. Но все-таки не все было потеряно. Опадали на землю резвые капли холодного дождя, оставляя за собой грязь под дрожащими ногами. Гремел гром, оглушая ярким разрядом мрачное небо, что будто упало в незримую бездну. Как же хорошо, что Чжун Ли одним из первых дел протянул зонт, под которым становилось даже уютно. Янтарь глаз напротив впился в удивленную Коллеи, не желающую говорить ни слова. Будто призрак прямо сейчас предстал перед взором. Призрак прошлого, что давно уже растаял вместе с самым ярким рассветом, словно тьма поутру. Не было страха — лишь сомнения терзали душу. — Здравствуй, Коллеи, — раздался спокойный голос, который точно не вязался с общей обстановкой вокруг: вязкая, беспокойная тьма, раздавленная под напором сгоревших звезд. Старый друг все еще держал руку на плече Кадзухи, заставляя того лишь бегать глазами и прислушиваться к остальным дальним звукам. — Отрадно видеть своего старого знакомого. Что же вас всех привело сюда? — Мы всего лишь искали приключений, но заблудились и случайно подошли к Разлому, — не успев среагировать Коллеи, как тут же послышался контрастный голос Беннета. Человек напротив, походу, выражал собой напускное дружелюбие, но таинственный черный плащ с галантным костюмом ясно выдавал небезобидную личность. Это было страшно — страшна неизведанность, таящаяся за густыми кронами деревьев. — Простите, если потревожили. Уже сильно потемнело, поэтому мы можем идти? — наивно закончил Беннет, ища хоть искорку милосердного огня в глубоких янтарных глазах. Но во взгляде застыло только несокрушимое хладнокровие, соотносимое с крепкими многолетними скалами, коими усыпано все Ли Юэ. — Вы крайне ошиблись, раз в такой день решились идти на долгое путешествие, ведущее прямо к Разлому, — задумчиво ответил Чжун Ли, без лишних слов смотря на робкую Коллеи, что отводила свой взгляд все дальше к пучине ночной бездны, — хоть вы и дети, но должны знать гораздо большее, чем любые моменты, лежащие на поверхности, чтобы не оказываться пред лицом опасности. Не бойтесь меня, ведь пока вы не показываете свои острые, но бесполезные клыки — я не стану совершать аморальные действие, словно Каэнрия в далекой бунтовской войне. Только уж не гневайтесь, если мне кое-что понадобиться от вас. И Коллеи увидела, как после этих слов нежданный господин все сильнее сжал ладонь на плече неудачливого Кадзухи, пока серое небо все более грустнее давило на загнанных в угол жертв, возомнивших себя великими хитрецами, что способны дать фору долгим сетям расчетливого охотника. Склонилась небесная бездна пред далеким громом, а листва убаюкивающе трепетала под напором сильного ветра. Коллеи всеми силами пыталась уйти вместе с ветром, чтобы больше не видеть всей крови перед глазами. Реальность страшна, словно исхудавшая до костей старуха, облаченная в черное пальто. Какое буйство было в душе у Беннета, раз его глаза настолько сильно потухли? Хотя и Беннет старался держаться прежним ярким огоньком, лишь слегка затушенным неожиданными обстоятельствами, поэтому Коллеи также пыталась делать вид о невозможности своих душевных метаний. Оставаться таким же сильным цветком даже в том случае, когда дыхание, взгляд, боль образовали тягучую паутину, плетшуюся еще с долгих времен, избрав своим домом израненное сердце. Коллеи точно знала человека напротив: его натуру, характер и странные выборы, ведущие лишь к собственному успеху. Голова гудела — приходилось отводить взгляд. — Что вам конкретно нужно? — попытался развивать диалог Беннет, видя настоящую бездну в неловком молчании. — Если что, у нас ничего ценного нет, а последнее, что у меня было, я потерял из-за своей неудачи. — У каждого человека есть что-то более ценное, чем любые драгоценности, — на лице Чжун Ли не было ничего опасного, пока в глазах меркнул леденящий огонь, что порой вовсе и не был таким, скрываясь за общим дружелюбием. Порой и не было опасности — только иллюзия, вызванная холодными глазами напротив, — поэтому не стоит себя так занижать. С таким справится и грубое окружение. Тем более думаю, что Коллеи уже догадалась обо всем. Выжидая спасительный миг тишины, Коллеи всеми силами желала, чтобы он шел гораздо дольше, а не заканчивался на кривой раздирающей уши ноте. Устрашающей тенью осупились густые деревья, нависая над страшным моментом, когда язык будто разучился говорить, пока разум забыл абсолютно все, что было важно. Лес кричал, плясал в своем дурном танце, мокрой от резвого, но холодного дождя листвой, что до сих пор капала росой на грязную землю, шелестя на всю угрюмую площадь Разлома. Чжун Ли, несмотря на сильный дождь, стоял абсолютно сухим, словно в популярной снежайской поговорке. Походу, незнакомец точно знал о дожде или, наоборот, оказался здесь совсем недавно, чтобы прихватить с собой зонт. — Я… не знаю, — отчаянно отринув свое прошлое, ответила Коллеи, замечая разочарование в лице собеседника. Сжалось сердце, выдавая омерзительное волнение. — Ладно, не буду винить тебя, Коллеи, — достаточно терпеливым тоном отозвался Чжун Ли, все сильнее сгущая краски над и без того непонятной ситуацией, что омрачалась грустными воспоминаниями о бесконечном ливне, опадающим на землю крупными хлопьями белоснежного снега. Город терялся в такой пелене, оставляя только непонятную печаль на душе. — Все-таки столько воды с того времени утекло. Я не хочу вызывать у вас сильное волнение, но сейчас понимаю, что своим утаиванием как раз веду к такому, — мужчина сделал небольшую паузу, видимо, обдумывая свои следующие слова. — От вас мне требуется лишь некоторая информация на счет… — Почему именно мы? — перебил спокойный голос Беннет. — Не именно «вы», а просто случайные прохожие рядом с Разломом, — хоть и не прозвучали слова осуждения, но было видно, что Чжун Ли явно недоволен таким резким вмешательством, — с которыми мне крайне повезло. — У вас крайне интересная манера общения… да, — видя общее смятение, попытался разрядить обстановку Беннет в своей привычной манере, насмотревшись старых видео давно без вести пропавшего Сайно с его где-то смешными шутками. — И на вид вы… не важно, — поняв, что это уже лишнее, замялся Беннет. — Спасибо, — сказал Чжун Ли, после кинув взгляд в направление шумящих деревьев, сокрытых в смолистой мгле ранней ночи. Коллеи сразу заподозрила что-то неладное, держась листом на сильном ветру. Одного только взгляда было достаточно, чтобы из тьмы показались сокрытые за черными плащами силуэты таинственных людей с зонтами, которые выглядели словно образы, лишенные прочих характеристик. Их было двое, но ясно понятно, что где-то там, в темном лесу, точно мелькали такие же странные силуэты. Коллеи точно знала, что сейчас стояло темное предзнаменование, игнорировать которое стоило бы слишком дорого. Бежать не было смысла, как и стоять, абсолютно ничего не делая. Страх сковал все тело, так зачем о чем-то думать? Коллеи вновь оказалась в ледяных объятиях уже далекой Снежной, — как же хорошо, что тот больной шторм белых красок остался позади, раскрывая мир продолжительной весны с ее яркой, наливной листвой, — когда слезы превращались в колющие льдинки. Вновь взгляд глубоких глаз, в которых будто застыла история нескольких поколений, и стойкое желание просто сбежать подобно агнцу на бойне. Нет, Чжун Ли был не сильно опасен и кровожаден, но Коллеи ясно чувствовала дурную ауру в холодном от тьмы воздухе. Даже зонтик не делал ситуацию лучше. Особенно учитывая, что до Чжун Ли капли не долетали, оставляя того полностью сухим. — Отведите детей в лесную сторону, но не позвольте им сбежать. В случае, если они будут пытаться отбиться, бежать в глубину чащи, всячески докучать вам, то можете избавиться от них в рамках контракта, — Коллеи передернуло от воспоминаний о контракте. — Надеюсь, что вы помните мои слова, — силуэты, тени загадочных лесов, кивнули, подходя чуть ближе. Коллеи смекнула, что слова эти больше звучали не инструкцией, а самым настоящим предупреждением, чтобы пресечь излишнее своеволие. Вдруг один из людей в плащах подошел к Кадзухе, протягивая тому аккуратный зонт. С «детьми» Кадзуха точно не пойдет — таков был этот знак. «Тебя ждет блестящее будущее, если ты его собственноручно не зачеркнешь. Только запомни, что все имеет свою цену, — маленькая тогда еще Коллеи не совсем понимала смысл таких слов, вслушиваясь лишь в завораживающие истории о кузнице, великом празднике, боге контрактов и бессмертных скитальцев. Даже сейчас девушка не может понять этой доброты, ведь память — это штука странная. — Столько времени у ребенка, а ты приходишь ко мне, чтобы слушать истории…» — Хорошо, что вы не сопротивляетесь, — вздохнул Чжун Ли, — Каэдэхара, вы идете со мной, для вашей же безопасности советую не делать резких движений. — Это потому, что вы хотите узнать большее о Инадзуме? — наконец подал голос Кадзуха, что на удивление выглядел крайне беззаботно и даже расслабленно, будто и не боясь странного незнакомца. Будто в глазах застыл вековой покой спокойного, лишенного всякого течения озера, на берегу которого раскинулась тянущуюся к глади воды зеленая, даже изумрудная ива. — Ко мне лучше на «ты», чтобы избежать всего вычурного статуса. Все казалось абсурдной пьесой, в которой даже актеров никогда не бывало. Хотя, может, они и были, даже не подозревая об этом, пока маски холодным железом обволакивали бледные лица. Глубокая рана, да и только. — Прелестно. Тебе были известны страшные бури тех мест. — Я отвечу на все вопросы, если вы перестанете лукавить, — уверенно сказал Кадзуха, не входя в тревожную обстановку окружения. Наоборот, он знал слишком многое, чтобы позволить себе не молчать. Возможно, на обычное поведение Кадзухи такое не походило, но то был случай, когда все переворачивается, словно мир в Разломе. Все так странно, не так ли? Мир изменчив, играя своими глупыми красками. — Твоей проницательности нет границ, да? — вместо Чжун Ли ответил женский голос человека в плаще и маске, на которой унылой белизной играл редкий лунный свет. — Будь добр знать, что все было сделано ради фали́, — сказав последнее слово с ярким акцентом, — ведь оно точно не относилось к единому языку, уходя корнем в древние времена, когда все было под флагом великих Архонтов, — закончила девушка, явно ожидая взгляда своего господина. — Считайте это тоже своего рода фали́, госпожа, — достаточно спокойно ответил Чжун Ли, соглашаясь со словами Кадзухи. — Правда за правду — ложь за ложь. Госпожа, не выдавая своих истинных эмоций благодаря жуткой маске, приказала Коллеи и Беннету следовать за ней и еще одним силуэтом, что молчал подобно тихой ночи, оставляя Кадзуху наедине с вроде бы не слишком опасным незнакомцем. Правда это «вроде бы» давно успело стать лишь хрупкой надеждой, омытой холодным ветром. Дождь все лил и лил, падая с характерным треском на новый зонт. Кадзуха любил дожди, но всегда закрывал уши лишь бы не слышать трагичный вой множества звуков пасмурного неба и мокрой земли. Коллеи кинула испуганный взгляд на прощание, понимая, что скоро произойдет что-то ужасное — и Кадзуха, ко всему сожалению, чувствовал все это, отводя глаза в сторону темного небосклона. Горело сердце, согревая продрогшее тело, но душу так просто не прогреть. Смятение, боль становились самым резким чувством, когда куча вопросов залезали в голову: «Предатель или благочестив?» «Сколько слов обратятся в острый клинок?» «Подобен ли незнакомец чуме в докторской маске?» Сцена для актера. Как жаль, что Кадзуха не любил играть роли, искусно меняя маски по ходу пьесы. — Не беспокойся, ведь по фали́ я тебе пока не смею вредить, — Кадзуха знал лишь только то, что данное слово относилось к культуре Ли Юэ, где правила дисциплина вместе с порядком. — Мне всего только нужны некоторые знания о Инадзуме, которые я усиленно ищу во все этой пучине лжи и странных мнений. У меня нет злых помыслов, если только для тебя зло не слишком туманно. Кадзуха видел ложь, витающую густым, гнойным облаком в холодном воздухе весенней ночи, когда вроде и лето уже не за грузным количеством дней календаря, и вроде не стоял летний зной, но сказать было нечего. Любое слова обратится резвым ржавым клинком, что, к сожалению, совсем не заточен — правда вот всякие стремления делали из него оружие более ужасное, чем самый смертоносный клинок, блестящей своей остротой. Медленные движения, что, конечно же, добьются желанного результата. Стоит только подождать, как уже рука стала инородным предметом, а в крови отвратительной ржавчиной осталось грязное напоминание о людской жестокости глупых стен. Жизнь находилась на острие тупого лезвия. Тихо завывали темные деревья, пряча в своих объятиях всех, кто не смог. Коллеи, Беннет… что с ними сейчас? Если им жить да жить, раскрывая все более яркие рассветы после наиболее длинных ночей, то Кадзухе осталось лишь лето, которое кончится холодной пустой осенью, где не будет больше ни лесов, ни душевных стихов. И, возможно, это даже не так уж и страшно. Конец пути — станет ли лучше, если дорога обернется бесконечностью? Одинаковые пейзажи, серое небо, отмершие листья единые с грязью, а там, за горизонтом, мелькнула лазурная река, берега которой сокрылись за прекрасным туманом на заре. Там конец. И лучше хоть раз увидеть реку, чем бесконечно скитаться в серой пустыне. — Хорошо, — кивнул Кадзуха, точно зная, что в случае отказа смерть станет пустой и до ужаса бесчестной. Хотя есть ли отказ в такой ситуации? Всего лишь выбор для глупцов. Тогда нужно молча направиться вслед за нечеловеческим отображением прошлой глупости, параллельно даже и не думая о скорой смерти. Холодно и темно.

***

На землю опустился дождь,

Под который совсем не уснешь:

Мелодия его пьяна,

В серое небо влюблена она.

И тихим шепотом шуршала листва,

Пока капли дождя

О крышу бились,

А вам жуткие сны снились…

Под натиском тяжелых дней

Вы, возможно, останетесь дома.

***

Проносилась извечная тьма перед глазами, пока сплошные деревья с характерной тяжестью покачивались на ветру. Холод сковал все тело, но Кадзуха точно знал, что когда-то было хуже: во времена ночевки под сильнейшими бурями Инадзумы, пока над головой только небо с грузными тучами, а на лицо спадает недавно зацветшая сакура, или в той же Снежной, где бесконечная вьюга сносила с ног, грозясь зарыть тело под тяжестью местных снегов. Тогда мир казался свободным, огромным и в то же время будто на ладони, когда каждый закуток мог быть изучен и записан в стихотворной красоте. Сейчас же мир был скорее тесным, одиноким, сводящим с ума любого путника. Все стало серым. Правда все-равно Кадзуха таил красоту в любом месте, считая, что не надо сетовать на судьбу — везде свой тюремщик. Стоит лишь когда-нибудь вдохнуть полную грудью, не ощущающая разрывающей боли. Когда-нибудь, но точно не сейчас, когда явный страх отпечатался смолью на языке, не давая даже всмотреться в далекую тьму. Лес, бесконечный лес, и холод с дождем. «Словно страшный сон… о мире, что не был рожден» — Кадзуха, верно? — спустя мгновения, минуты — хотя скорее ужасные часы — раздался все такой же спокойный голос, что словно играл другую роль. — По тебе сразу видно, что ты многое оставил позади. Инадзума мало кого щадит, хоть и кроется за прекрасной картиной цветущей сакуры и фиолетового неба. Но Кадзуха лишь молчал, стараясь не выдавать своей истинной маски. Нет, он не был слишком сильно напуган, чтобы походить на загнанного в угол зверька — просто слова бежали, не желая становиться единым текстом, а тревожность походила на снежный ком. — В Инадзуме царят жестокие устои, — сказал Кадзуха, наконец подобрав нужные слова. Понимание выстроенного из кусочков правила о необходимости не отрезать себе язык давило еще сильнее, грозясь раздавить под тяжелым грузом собственных решений. Каждое действие обратиться против, поэтому не стоит давиться излишней гордостью. Правда мысль о новых друзьях болезненно щемила в груди, заставляя идти практически на любые уловки. — Позже расскажешь подробнее об этом, — это не было вопросом или просьбой — самое настоящее утверждение. Этот человек явно отдавал атмосферой чего-то древнего, хоть и нельзя было объяснить данное чувство, когда в голове всплывали мысли о давно стертом из общего сознания Моракса с его небольшим описанием: величественные горы, потерянное богатство и смертельная сила, так хорошо сочетающаяся с мощным знаком Гео. Но нет… Архонты же обратились в пепел пятьсот лет назад, канув в бездну времени — теперь их больше нет, как и сгорели тысячи историй о величии данных существ. Темный лес, где ты, хоть и не одинок, но все равно совершенно один. Кадзуха попытался вздохнуть, прислушиваясь к беспокойному, рваному дуновению ветра и к громкому стуку дождя о зонт — правда все это работало скорее плохим знамением на черном небе, словно осупившись оно походило на жуткую бездну, лишенную всякого намека на дно. Извечное падение в гробовой тишине. Это были минуты, которые длились часами, что резко оборвались, когда на горизонте зловещей тенью встал небольшой домик, походящий на логово лесника: деревянная хижина с дымящийся трубой, которая придавала определенную дольку уюту при мысли о обитателе этого места. Точно приятный мужчина, что ходит по грибам и подкармливает волков, зная их своими друзьями — хоть и злыми для всех, но такими преданными для одинокого лесника. Теплое место, с окна которого виден бесконечный лес, пока в руке теплилась кружка ароматного чая — возможно, данный образ крайне романтизирован, ведь обычно встречался в Мондштадтской литературе, что постоянно встречалась в процессе обучения Кадзухи, но все-равно именно такая ассоциация вставала при вспоминании о леснике. Правда, сейчас это был вроде заброшенный дом, что пытался быть оживленным, пока на небе гремел сильнейший гром, от которого деревья уходили в хаотичный танец с ветром. Кадзуха хотел бы сейчас спросить о данном месте всезнающего Альбедо, но, к сожалению, он далеко отсюда, поэтому приходилось думать самостоятельно. Так сложно, когда спокойствие и страх сцепились в смертельной битве. Кто-то бы сказал, что Кадзуха выглядел безмятежно, спокойно, но только глаза выдавали явную тревогу. Сейчас все может закончиться — парень уже давно смирился с этим, но вот смерть Коллеи и Беннета он допустить не хочет, даже перехватывая сильнейший клинок в хрупкие руки лишь бы не являться символом бесчестия. В жизни было много ошибок и страхов, поэтому не стоит встречать все как в первый раз. Хижина отливала угрожающей тьмой погасших окон, заставляя каждого обходить это место за километр, боясь увидеть здесь сооружение Разлома — некоторые люди говорили, что вблизи Разлома можно найти всякие здания, что с просчетом времени исчезали рассветом по вечеру, оставляя за собой только ужасное чувство непонятного страха — многие люди описывали, как похожи эти конструкции на реальные, но при взгляде на них точно было видно что-то неладное, будто непонятное существо, косящее под человека. Что же будет, если и незнакомец был всего лишь созданием непонятного Разлома? Альбедо часто делился своими опасениями на счет подобных теорий, говоря, что это самое пугающее из существующих, а Кадзуха писал тревожные стихи о пейзажах Разлома: хаотичных, нереальных, но таких родных, словно залитых мягким светом от потерянной Родины. Кадзуха не судил о этом, всего лишь поддаваясь порывам вдохновения под успокаивающий голос Альбедо, что был создан для озвучки всяких историй, чтобы легче уснуть, но смысл всех речей давал только тягучую почву для размышлений, рождающей странные сны. Кадзуха мог не спать по три дня, вспоминая о тенях, что казались жутким знамением собственных страхов, пока спокойный голос Альбедо не рассказал бы о великих подвигах пятьсот лет назад. В конце концов, алхимик, как Джинн называла его, явно говоря не о древней алхимии, всегда был добр к Кадзухе, хоть и другие жители Мондштадта относились к парню не то с осторожностью, не то с явной враждебностью. Правда не нужно списывать со счетов все странности, что таились в голубых, чистых глазах — рано или поздно вся эта ложь выльется в нечто ужасное, омерзительное, чего уже будет не остановить. Чжун Ли выглядел подобно самому настоящему дону, что, к удивлению, не сразу показал свои истинные цели — правда стоит сказать, будто это и изначально было глупой ложью, на которую некоторые велись, видя пред собой образованного и статного мужчину. Кадзуха точно слышал шаги за спиной, но не мог оглянуться, точно зная, что будет там только тьма, глупая могла, таящая в своих заведомо ложных объятиях и бедных, и плохих. Знает, что за доброй маской таятся заблудшие души, которым больше не виден свет. Нужно быть человечным, поэтому не стоит осуждать их за глупые, приземистые желания. Так и Кадзуха пытался не всматриваться в извечную ночную мглу. Может, она отблагодарит за это, направив на истинный путь далеких друзей. Кадзуха замерз и устал от бесконечного шума беспокойной природы. Где-то там, вроде и недалеко, есть теплое тихое место, где свет от аккуратной свечи играл причудливыми тенями на стенах, а в руках теплилась кружка теплого чая. Но парень уже бежал от всего, оставив свою Родину наедине с бушующими молниями вечно хмурого неба. А дождь все лил и лил. Кадзуха проследовал за Чжун Ли в этот вроде и не совсем страшный дом, где даже была капля защиты от яростного дождя. В нос ударил запах дерева, а перед глазами предстала небольшая комната с печью и столом — больше ничего. Сплошной грязный пол указывал на то, что здесь больше не живут. А ведь на первый взгляд это место казалось даже уютным, чего не скажешь про внутреннее убранство — Кадзуха точно видел… что-то неестественное здесь. На столе была только свеча, не сумевшая отогнать весь мрак давно покинутого дома. Чжун Ли жестом пригласил сесть на стул, что поди скоро развалиться под тяжестью всех одиноких дней. — Начнем с самого безобидного, — сев напротив Кадзухи, начал мужчина, — как тебе Мондштадт? — Здесь тихо, но неспокойно, — начал Кадзуха, стараясь своими действиями не навредить другим. Янтарные глаза впивались в парня, изучая каждое его действие на хоть какое-нибудь доказательство гнилой лжи. — Кажется, что люди живут единственным днем. Я нигде такого раньше не видел, хоть и побывал во многих местах, — голос немного дрожал, выдавая душевное беспокойство. — Думаю, что это самое верное описание, — согласился Чжун Ли. — В Империи было хуже? Или, может, наоборот ее строгие законы делали жизнь более размеренной? Нет, это же вроде не дружеская беседа. — Нет, законы империи порой слишком безумны, — покачал головой Кадзуха, когда перед глазами проносились печальные лица давно ушедших людей, чьи тела давно уже вернулись к растерзанной земле. И ведь не было виноватых, как бы и не хотелось их искать в пучине всего этого тумана, что поднимался над беспокойным морем. — Они помогают людям жить, — ответил Чжун Ли в своей привычной спокойной манере, — все строится на правилах, и весь мир заканчивается на этом. Но твоя точка зрения также ценна, как и свод правил для спокойствия людей. Что ж, выходит замечательная картина, — потолок навис над беспокойством, рискуя и вовсе обвалиться, похоронив за собой всякую тревогу, — получается, что Империя выражает истинные принципы Фонтейна, ныне похороненные под толщей воды. — Некоторым они помогают умирать, — сказанное нечитаемым тоном точно было просто от того, что не могло оставаться в нереальности. Будто задели расстроенную струну. Перед глазами вновь осколки, гром и крики, что ложились сплошной грязью на весенней траве, увидевшей только вечную боль и осколки. Осколки, осколки и осколки. — Вероятно, — равнодушно сказал все еще незнакомец. — В Инадзуме они сильно отличались от единых законов? — Скорее да, чем нет. То есть Инадзума за годы своей изоляции сформировала собственный свод правил, мало считаясь с остальной империей. — К примеру? — Сохранившаяся дворцовая дуэль. Да, в Фонтейне от нее давно уже отказались, хоть и в некоторых частях этого региона до сих проскакивают подобные случаи, — Кадзуха видел, как бились молнии в тот день: неистово, яростно, словно небо обрекло этот мир на долгую и мучительную смерть. — Ты думаешь, что она существует к лучшему? — И да, и нет. — Интересно получается. Все-таки ты абсолютно прав, что у каждого есть и хорошее, и плохое. Если честно, я не вижу в дворцовой дуэли ничего хорошего, но это только моя призма восприятия. Думаю, что такая практика, особенно беря Фонтейн пример, не является справедливой по отношению к жертве в суде. В Инадзуме, как я знаю, все немного по-другому, — небольшая пауза, оставляющая хоть немного времени, чтобы просто о чем-нибудь подумать, уйдя из темного, бездушного леса, — это в целом крайне закрытая страна со своими порядками и устоями, поэтому я не берусь судить ее. Как там жилось? — Не думаю, что сильно плохо. Я каждый день видел лунную, но в то же время яркую красоту тех мест и бескрайнего океана, что стелился на километры вперед. Я чувствовал себя скованно, будто меня заперли там, наедине с темным небом, забрав последнюю звезду. — Разве здесь нет такого чувства? — Есть, но оно совершенно другое, — задумчиво ответил Кадзуха, прикидывая друг на друга образы громовое, заточенной в раскаленные оковы Инадзумы и ветренного, но до боли печального Мондштадта, где птицы пролетали прямо над многочисленными равнинами, до сих пор хранящими многовековую историю борьбы за свободу. Кадзуха все-таки хранил печаль по потерянному дому, неся ее за собой тяжким грузом на измученных плечах. Мондштадт был другим — и это все, что можно было бы сказать. Страшные сны, новые друзья и размышления над своими же ошибками, пока Разлом окончательно не нависнет расколотым небом, сломав каждую звезду на своем пути. — В Инадзуме тоже много всего именно странного? — Больше, чем в Снежной, — все также странны были воспоминания о хмуром регионе вечных метелей, за которым до сих пор наблюдает — или люди просто отчаянно верят в это, желая согреть свои обледеневшие сердца, — беспокойное божество, роняющее слезы, позже обращенные в прекрасные снежинки на буйном ветру. — Многие называют Снежную не столицей Империи, а столицей бунтарства внутри этой самой Империи. Думаю, что эти слухи крайне похожи на реальность, — под взглядом внимательных, требовательных глаз становилось крайне неуютно, хоть и все твердило об обратном. Сердце свое все-таки не переубедить. — Только чем именно по твоему мнению странна Снежная? Можешь немного подумать перед ответом. И на уме закружилась январская вьюга вместе с холодными воспоминаниями из прошлой, вроде совсем недавней жизни.

***

— А ты, Кадзуха, почему молчишь постоянно? — громко рассмеялась разодетая в дорогую шубу — подарок искушённой Нин Гуан, но, если честно, капитан была точно уверена, что такая одежка долго не продержится, — Бэй Доу, вальяжной походкой идущая по самой серой площади Снежной, усеянной одинаковыми домишками и крайне пестрыми ларьками. — Малыш Юэ часто говорит, что ты сидишь один и постоянно говоришь сложные вещи, забавно, да? — Да, что-то в этом определенно есть, — размеренно говорил Кадзуха, все сильнее кутаясь в теплый потертый шарф, чья история уходила аж в свободную Инадзуму без чуждых законов. — Иногда, смотря на морскую, будто бесконечную, гладь, меня мучают многие мысли, но, к сожалению, листка нигде нет, поэтому и приходится томиться в размышлениях. — И впрямь не врут, что ты говоришь сложные вещи. Меня тоже многие мысли мучают. К примеру, что я буду есть, когда наш корабль остановиться у Снежной? — пошутила Бэй, наблюдая за реакцией Кадзухи. — Точно не холодец или окрошку… Морду разобью, если предложат, ха-ха! Опадал снег на разбитый тротуар, пока солнце все сильнее укрывалось в туманное небо, не давая и намека на хоть какой-нибудь свет. Близилась весна, а в Снежной все также холодно: все люди сновали в самых теплых одеждах, какие жителям Инадзумы даже и не снились. Грязь смешалась со снегом — на земле была помесь снежной сказки и серой реальности. — Я бы сейчас бы поела пельменей или какого-нибудь теплого супа, — в такую погоду только теплой едой и спасайся, особенно учитывая, что завтра обещали еще более жестокие холода. Не стоило бы так долго задерживаться в Снежной, но координаты уже не поменять. Маяк вновь и вновь светил своим путеводным взглядом на интересную Снежную, где подобно грязи под ногтями скопились ворохи неподъёмных дел. Сегодня, скорее всего, небо будет беззвездным, но это не помешает наслаждаться пейзажами тоскующего небосклона. — А ты о чем думаешь? — Я не голоден. — Надо бы что-то поесть, а то ты худой будто барыга постоянно объедает. Тем более, что здесь еда вполне ништяковая, — сказала Бэй, смотря на тающие снежинки на простой куртке Кадзухи. Снег сегодня выпадает крайне обильно, будто выдав приглашение на бал тысячи легких пушинок, чей танец вовсе не бесконечен, — наоборот, недолог и по-своему печален — чья судьба дальше смешаться с приземистой грязью, — и даже недорогая. Хотя я знаю, что тебе не хочется довольствоваться чем попало, поэтому найти стоящее заведение будет немного сложнее, — добавила капитан. — Могу поспрашивать у местных, если вдруг возникнет такая нужда, — в уши била звучная вьюга, накрывавшая все чувства снежной пеленой. Хотелось где-нибудь укрыться, переждать холодный произвол. — Ладно, только тут все хмурые — думаю, что никто тебе не ответит, — посмеялась Бэй Доу, — тогда голодным точно не останешься, если на улицу выше пойдешь, где есть блинница непримечательная. Вот там по словам баклана нашего кормят вкусно и сама обстановка интересная. — Спасибо, — искренне ответил Кадзуха, все еще глядя на огромный рой снежинок перед носом. — Кажется, что скоро выйдет солнце. Мне следует еще пройтись по этим улицам, переждав вьюгу где-нибудь в тихом месте. Тогда… встретимся у корабля? — Да уж, мне бы бежать сейчас на встречу с Нин Гуан, — определенно радостно ответила Бэй Доу. — Бывай, малой, — женщина потрепала Кадзуху за красную шапку, окинув его доброжелательным взглядом. Прямо сейчас капитан крайне добрая и душевная, но никто бы не хотел видеть ее в гневе, когда под кулаками стелились сами левиафаны, а море становилось подозрительно спокойным. — Встретимся у корабля, возможно, если я не задержусь, — и, сказав это, капитан в быстром темпе удалилась в белоснежный туман, параллельно матеря всех и вся за свои высокие каблуки. Будто стрелки часов уже били в уши, не давая рационально мыслить — оставалась только слепо верить в чудо, если Нин Гуан не станет дотошно отмерять свое время. Но такую прекрасную женщину можно простить за все? Точно риторический вопрос. — До скорой встречи, — тихо, скорее больше для себя, ответил Кадзуха, кутаясь с большим усердием в свой старый, морской жизнь потасканный шарф. Предстоял ещё более долгий путь по узким и широким улицам Снежной вместе с надеждой узнать этот регион получше, поймав снежное вдохновение. Вместе с ветром идти в направлении своих глаз, не смотря на сильное беспокойство природы, — это скорее несбыточная мечта, чем магическая реальность, где нет ничего, кроме клинка и вечного пути. Это там, где-то за горизонтом, но не здесь, в оковах серой реальности. Парень не хотел болеть, поэтому приходилось пережидать бал снежинок вместе с увесистой кружкой чая и вкусной, ароматной едой, манящей уставших путников за окном. В уши со всей своей ловкостью бил ветер, оставляя чувство болезненной пустоты в голове и ужасного мороза во всём остальном теле. Тихо ныл разум каждый раз, когда уши пронзала ранее незримая боль. Можно сказать, что сегодня был аномальный для Инадзумы мороз, но привычный, даже родной для Снежной. Тут и впрямь надо смотреть с разных колоколен, чтобы ухватиться хоть за небольшую ниточку оптимизма. Но все-равно в душе гуляла пустая тоска, разбивающаяся с противным звуком о хрустальные стены, будто грозясь разбить их — выйти на свет, чтобы омрачить реальность натиском своих собственных надежд, не имеющих права на существование. Словно что-то пошатнуло душевный баланс. Остановка в Снежной так повлияла? Или, может, просто гложет, изнывает странное чувство неизбежного? Плохое знамение — небо окрасилось в серый. Молчали дома, смотря своими бездушными глазами прямо на одиноко идущего в неизвестном направлении Кадзуху. Мимо проходили редкие люди, а под ногами хрустел недавно выпавший снег. Между тем, в окнах домов уже горел свет, виднелись силуэты редких гостей где-то там, вдали оживлённых улиц. Бэй Доу и впрямь была права, сказав, что их совместная прогулка должна помочь внутреннему состоянию чем-то опечаленному Кадзухе, каждый день смотрящему на свободное, бесконечное небо. Что-то вроде тоски по потерянной Родине — такой трагичной, неизбежной, но в то же время лёгкой и звонкой, будто отпускающей былое прошлое. Разговоры с Бэй точно подняли настроение, но стоило только остаться в звенящем одиночестве, как всё тело начинало дрожать от беспричинного страха, а во рту застревал непонятный крик. Приходилось уходить куда-то от себя, чтобы не чувствовать такого удачного приближения странной трагедии, но так ли легко сбежать от собственной души? Можно сказать, что именно такое чувство было точно впервой, даже учитывая весь далекий путь прошлого. Это становилось все страннее и страннее с каждым днем при любой попытки разобраться со своим состоянием. Но Кадзуха решил не задерживаться в своих мыслях, продолжая идти куда-то там вперед навстречу уже слабеющей бури. Красиво настолько, что хотелось просто наблюдать за всем этим, утратив материальную оболочку. Просто стать молчаливым наблюдателем — и ничего больше. Проносились машины, спешащие в столь поздний час попасть в теплый дом, чтобы отринуть хоть на несколько часов холод тяжелых дней. Здесь, должно быть, скоро настанет весна. Окраина столицы Снежной явно являлась недоброжелательной к случайным путникам, в отличие от приветливого, вечно блестящего и танцующего центра. Казалось, что тени, невидимые для глаза, сновали туда-сюда, являя за собой лишь стойкую тревогу от их присутствия. Но нужно было идти вдаль, не смотря на свои чувства — Кадзуха твердо решил осмотреть больше мест Снежной, чтобы позже увековечить память о них в своих стихах. Все-таки, скорее всего, следующий путь будет, как обычно, в Ли Юэ, дальше в Натлан и Сумеру — так по кругу каждый год, пока море не поглотит одинокий корабль. Стоит сказать, что Кадзуха все еще держал в себе хрупкую надежду посетить ветреный и по-своему своему свободный Мондштадт. Как жаль, что это лишь мечта наподобие возвращения в грозную Инадзуму. Кадзуха точно знал, что будет бояться вновь вернуться на свою Родину, также как и бросив все дела ринуться в лазурный Мондштадт, где ветер гуляет по бесконечным равнинам. Всего лишь мечта. Всего лишь мечта… Час уже поздний, на улице темно, и разбитый вдребезги фонарик даже и не пытается хоть что-нибудь осветить, оставляя часть дороги в абсолютной темноте. Обстановка нагнетала ещё сильнее, когда окна старых многоэтажек впивались своими глазами, выжидали и охотились, желая проглотить каждого новичка. Но что же привело Кадзуху сюда, на окраину? Простая прогулка с Бэй Доу, петляющая с шумных центров до притаившихся окраин. Любая тень, любой силуэт… Шёл ужасный холод от дороги, находящийся рядом с подозрительно тихой проезжей частью. Машины проносились с какой-то странной беззвучностью, вызывая чувства чего-то неправильного, неестественного. Во тьме виднелись угрюмые силуэты высоких многоэтажек. Стоит только посмотреть вниз дороги, как всё тело пробивала дрожь от самой настоящей пустоши, где до сих пор молча стояли серые полуразрушенные дома заброшенной части города, похожей на призрака средь белой ночи. Самый настоящий призрак прошлого, не вымытого от смоляной крови былых дней. Когда всё небо окрасилось чёрным и некуда было идти. Но Кадзуха остановился на миг, услышав тихие, еле слышимые звуки, чем-то напоминающие человеческую речь, со стороны заброшенного города, чья сущность давно тонула в извечном мраке того места. Сердце пробило бешеные ритмы, когда дошло понимание, насколько эти звуки искорежены, поломаны, что явно не походят на хоть какие-то слова. Поломанные крики странных существ — и это все, что можно сказать. Глупые попытки на человеческую речь. И это было бы так, если б парень не прислушался к этим хрипам, все еще тая страх из-за безлюдного места, будто смотрящего прямо в потерянную душу. Все было неправильным. Все было непонятным. Кадзуха много раз пожалел, что в тот день решил проявить свой врожденный героизм, спустившись с тротуара прямо на встречу непонятным хрипам. Это определенно оставило не только следы крови на ноже, но и сильный отпечаток на уже порядком поломанной душе. Но никто не должен знать события того дня, когда что-то точно изменилось, сломалось, растворилось в извечной снежной тьме тех мест. Так кто же виновен в этом?

***

— Я… знаю только по слухам, — наконец ответил Кадзуха, пытаясь всеми силами унять дрожь во всем теле. Не то громкий стук капель о старую крышу, не то далекий гром нагонял густой страх при каждой попытке хоть немного понять это место, — которым не сильно доверяю. Но, если и говорить об этом, отталкиваясь от слухов, то можно упомянуть одну из самых интересных и по-своему трагичных тайн… — Ты про разломы, не так ли? — явно усмехнулся собеседник, не прерывая зрительного контакта. — Я многое об этом знаю, но мне кажется, что эту тему никто не понимает, поэтому от тебя такое слышать не охота. Неужто ничего нет? — Нет. Я мало был в Снежной, — нужно сохранять спокойствие, — поэтому ничего не могу сказать о ней. Но напряжение все росло в душе, в сердце, пока любые попытки рационально мыслить были растоптаны глупыми воспоминаниями о давней трагедии. Рана еще свежая, поэтому из нее до сих струится черная, как смоль, кровь. Конечно, таких рубцов много на жизни Кадзухи, но почему-то именно тот случай запомнился подобно бесконечному настоящему, что не хочет давать прохода для безмятежного будущего. — Я думал, что у тебя окажется много слов. Но, что же, бывают и разочарования, — вздохнул Чжун Ли, явно не показывая своих истинных эмоций. — Тогда что ты можешь рассказать об Инадзуме? — Я думаю, что там солнце застелено громовой пеленой, пока люди радуются любому намеку на свет. Словно ожидая любого намека на свободу, — небольшая пауза, чтобы собрать все свои мысли, — которую отняли те, кто решили назвать себя богами. Один остров до сих пор тонет, обрастая огромных количеством сказаний, на другом же возложили сотни изуродованных тел в следствии неизвестной причины… — Ты ходишь вокруг темы, не затрагивая ее аспектов, не так ли? — надавил Чжун Ли, устало прокручивая в руке неизвестно откуда взятую черную ручку. — Вижу, что от тебя информации не заполучить, раз в твоей речи присутствуют только красивые слова, лишенные всякого смысла. Тогда даю последний шанс. Что происходит в Инадзуме? — тон стал грубее, а слова явно заострились, являя некое раздражение полученным результатом. Кадзуха поджал губы, точно зная, что собеседник все-равно добьется своего, не избежав лишних жертв. Разве жизни хоть чего-то стоят на пути к истине? Нет, ими выложена вся дорога, петляющая от серых гор до выжженных равнин, где прежде ступали ноги пугливых странников, отчаянно пытающихся понять кое-что: заперты ли все двери или поломаны у них замки? Но каждый из них молчит, когда бросается в свои тяжелые мысли. Тем не менее, все это казалось слишком сюрреалистичным, причудливым, словно дежавю без причины. — Раздробленность общества, — воспоминания о трагедиях все еще свежи настолько, что перед глазами вновь и вновь в идеальной точности проносятся события потерянных, сожженных дней, пропахших дымом от сигарет и непонятной надеждой, имеющей железный привкус. Сам Кадзуха никогда не курил, но его друг ежедневно убегал от реальности путем отчуждения ото всех с сигаретой в руках. Убегал, но не смог сжечь свою храбрость, так сильно принижаемую обществом. Честь не выкурить вместе с серыми эмоциями, — и хворь, изначально пришедшая из Татарсуны. А также… Глаза Бога. — Инадзума — это первый регион, где люди стали получать Глаза Бога? — Да, скорее всего. В истории больше не упоминалось об их существовании, поэтому считается, что они должны открыть новую эру. — Умница, — сказал собеседник, смотря на скопившуюся тьму заброшенных углов старого дома — жаль, что давно-давно покинутого, — лесника. Только лишь небольшое освещение в лице сгорающей свечи поддерживало хоть какую-то видимость, пока другая часть тонула в непросветной тьме. Казалось, что из углов смотрели изуродованные тени. — Видишь, можно обойтись и без лишней крови. Небольшое мгновение тишины давило сильнее всего, будто вся тьма восседала на плечах, не желая хоть что-нибудь оставить от уставшего тела. Неподъёмный груз на душе, который не развеет тлеющая свеча. — Мне нужно больше подробностей. Как обычно, можешь подумать перед ответом, — наконец проговорил Чжун Ли. — Надеюсь ты помнишь, что можно обойтись и без лишней крови, — звучало явной, нескрываемой угрозой, омытой фантомной кровью. — Против нынешнего правительства было сформировано сопротивление, берущее свое начало с автономного Ватацуми под контролем Сангономии, — неторопливо начал Кадзуха, стараясь меньше задевать свои свежие раны, — которое с пятнадцатого года стало действовать гораздо активнее, обвиняя в притеснении свободы граждан. К примеру, охота на Глаза Бога, что вызывала ранее неизученную хворь у потерявших свои амулеты людей. Многие события из Инадзумы не афишируются, поэтому большая часть империи до сих пор не знать весь масштаб трагедии. — Действия сопротивления были успешны? — Можно сказать, что оно поставило на себе крест, когда в последнем бунте вызвало извержения татаригами или, как называют его в остальной империи, проклятия. Многие люди тогда пострадали, но никто не знает о том, будет ли татаригами распространяться по другим островам. Но также люди говорят и о другой хвори, распространенной на Наруками, правда мало кто может описать ее симптомы. — Например? — Галлюцинации, проблемы со сном, головная боль. — И много людей таким страдает? — Точно и не сказать, — прикинул Кадзуха, мучительно ожидая конца этой абсурдной пьесы, что так и не хочет уходить со сцены, оставив за собой терпкий привкус плохо написанной трагедии. — Очень занимательно, — задумчиво проговорил Чжун Ли. — Как много я оказывается не знал о современном положении дел в Инадзуме. Думаю, что она просто не смогла использовать данную свободу, раз вновь упала в ту же самую яму, как и в своем трагичном прошлом. Хочешь теперь задать свой вопрос? — Нет. — Тогда продолжаем, — сломив последнюю надежду, ответил собеседник, не спуская внимательного взора, крайне непонятного, нечитаемого настолько, что становилось еще страшнее только от факта своей уязвимости. Словно на ладони. Словно заяц, забитый в угол. И понимать это было все тяжелее и тяжелее с каждым еле слышимым дыханием у себя за спиной. — Если будешь отвечать в том же духе, то у меня не станет причин наносить тебе вред, понятно? Поэтому не бойся меня. На это Кадзуха лишь кивнул. — Так что тебе известно о пропаже пятидесяти человек? — и самое важное, что везде эти цифры разнились настолько, что различия игнорировать не представлялось возможным — то промелькнет зловещая тень, то проползет израненный зверь, а никто и не скажет, что там виднелся именно монстр. Никто не скажет — все предпочитают молчать, когда Джинн монотонным голосом зачитывает все новые и новые обещания, которые позже растают в тяжести дней. Люди лишь молятся по утрам, вечерам и обедам, пока за их спинами каждый день и каждый миг пробегает изуродованная тень, но проще просто не оборачиваться, чем взглянуть в ее мертвецкие глаза. — Тебе порой не кажется, что ты можешь стать следующим? То есть присутствует ли постоянная тревожность? — Нет, мне неизвестна причина данных происшествий, и я не боюсь оказаться следующим. — От чего так? — Я думаю, что от этого не убежать. Это что-то безвыходное, безысходное, чего не стоит бояться, — более-менее честно ответил Кадзуха, стараясь хоть как-то сформулировать разбегающийся мысли. — Словно наступление заката или, наоборот, рассвета. — Но что чувствуют другие люди? — Я мало с ними общаюсь, чтобы ответить на этот вопрос, — можно сказать, что близкий круг общения Кадзухи ограничивался только немного странным Альбедо и навязчивыми воспоминаниями. — Но, если судить по общему, более заметному настроению, то нельзя сказать что-то однозначное. Кто-то боится, кто-то пускает это на самотек, подобно мне. — Что говорит Орден на это? — Он информирует людей о правилах безопасности и о рыцарях, способных защитить регион, но, по правде говоря, сейчас Орден больше занят обычными, даже бытовыми вопросами, если учитывать новостные сводки в газетах, — честно ответил Кадзуха, пока не скрывая ничего от пристального взора. — Сейчас важнее сохранять спокойствие населения. — Внешняя, открытая для простого населения сторона понятна и ярка, но вот каковы действия там, в скрытом от лишних глаз месте? Судя по твоему кругу общения, ты, должно быть, очень много знаешь, — протянув последнее предложение в заинтересованной манере, сказал Чжун Ли, наблюдая за дальнейшими действиями Кадзухи. Понимания не было настолько, что проще стало просто промолчать, не пытаясь связать слова в осмысленную цепочку, но глумилась в своей привычной манере тяжелая атмосфера, злобным духом нависшая над напряженными плечами. — Нет, я… не интересовался этим. На этот ответ, наполненный не то явной ложью, не то светлой правдой, Чжун Ли несколько секунд задумчиво посмотрел на парня, будто находясь на грани своих решений. Темнота за спиной давила все сильнее. Дождь лил все яростнее, стуча по дряблой крыше. Иррационален ли этот страх темноты, доводящий до холодной дрожи? Возможно, если, конечно, это не новые галлюцинации теней, идущих словно из потаенных зазеркалий. Было б хорошо и одновременно плохо — разум не навредит пока, но и совладать с ним нельзя. Спустя считанные мгновения Чжун Ли кивнул в темноту напротив, вызывая еле слышимые шаги, скрипы старого пола за спиной Кадзухи, что и до этого понимал, слышал лишнее лицо, скрывающиеся во мраке. Очередная безликая фигура направилась прямо к своему господину, до этого томясь в долгом ожидании. Такой же плащ и капля власти в руках, что сменяется грубыми инструментами. Тихие шаги, скрип пола — всё это било по ушам. Оставалось только пытаться спокойно дышать. Кадзуха даже и не смотрел в сторону собеседника, пряча взгляд так, чтобы просто смотреть куда-то в пустоту. Что-то аккуратно приземлилось на стол. Не упало или грубо грохнулось — просто оказалось с характерным звуком. Сердце пробило беспокойные удары, когда пришло понимание о том, чем может быть эта вещь. Чем-то очень важным, что сможет разложить по местам огромный беспорядок в голове, сотканный из различных чувств. Казалось не то сюрреалистичным, не то тревожным настолько, что хотелось просто бежать куда-то в глубь леса лишь бы не чувствовать эту тяжёлую атмосферу. Возможно, это был конец, раз за окном лил грозный дождь, а ветер завывал все сильнее, вызывая мандраж в голове. Все гудело, но ночь оставалась такой же тихой и спокойной, будто и не происходило ничего. Стук капель о крышу; а ведь могло быть даже хорошо, если б не страшные мысли в голове, что вились, подобно клопам под матрасом: такие же омерзительные и нежданные. Тянулись считанные секунды. — Что-то не так? Неужели эта вещь была настолько важной для тебя? — протянул собеседник, беря в руки старый блокнот. Кадзуха, ненадолго подняв глаза, сразу понял причину всех своих беспокойств. — Его подобрали на Мысе Ветра, лежащим там, словно всеми брошенный. Неприметная затертая обложка с нарисованной сакурой и прочими Инадзумскими достопримечательностями так и говорит о ценности этой вещи, не так ли? Жаль, что такой миловидный блокнотик оказался в моих руках. Кадзуха решил лишь промолчать на это, когда чужие руки лезли прямо в душу, прямо в мысли, копаясь там, разрывая абсолютно все, что было дорого. Просто смешивая с грязью, но кого винить, если именно твои ноги повели прямо к капкану? Неужто того, кто его поставил? Или темный лес, таящий в своих смертельных объятиях ловкий взор? — Ты отлично пишешь, раз даже мне было интересно это читать, — притворная, но сладкая лесть, даже и не походящая на таковую, — такая дань традициям меня пленит, словно юнца мысль о далекой стране грома. Но, к сожалению, все, что цветет, рано или поздно увянет, а ракушки на пляже останутся лишь недолгой вмятиной, как и легенда о древнем луке вновь и вновь затеряется в нитях новизны. Все настолько сложно, не так ли? — Да, все оказалось сложнее, чем мне казалось. — Твои стихи много об этом говорят. Неужто ветер может кричать? Или, наоборот, томиться в молчании? — подозрительная речь, петляющая меж двух огней. — Так и вырывается молодая печаль, и я понимаю тебя. Когда-то казалось, что пред тобой все дороги, но потом на месте перепутья возникли не то горы, не то серые многоэтажки. Но я задам еще один вопрос: что тебе дала эта глупая ложь? — Ничего, кроме прохлады на душе, — голос предательски дрожал, не давая нормально выразить весь клубок мыслей. Словно око застыло над душой, пробираясь своим взором в самые потаенные углы; и ведь даже и не скажешь, что самое худшее позади, — наоборот, вдалеке гремела приближающаяся гроза. Блокнот был истаскан порой до степени желтых страниц со смазанными текстами, так и таящими в себе морской гул вместе с речью моряков. Это было подобно ракушке: прислони ухо — услышишь, как бьются волны о каменистый берег, как галдят чайки над беспокойной синевой, как наконец заходит солнце за горизонт, отражаясь дорогой на воде. Страницы таили в себе абсолютно все, о чем можно только подумать, потому все эти строки стихов вместе с повседневной рутиной не должны были оказаться на грязной земле. Не должны были, но злая случайность, раскладывая карты судьбы на вековом столе, решила иначе, раз прямо сейчас, прямо тут все строки упали, рассыпались, перестав быть чем-то сокровенным; подтверждение этому стал злобный рокот долгой грозы, что так не хотела покидать печальные края, и смеющаяся тень в углу заброшенного домишки. В этом блокноте была жизнь, душа, сотканная из переплетений нитей судьбы. Это было самым настоящим искусством: красивым, но слишком жертвенным, словно расцветшим багровыми цветами. — Неужто ты можешь позволить себе насмешку? Разве тебе не знать о лишней крови? — в не то угрожающей, не то предостерегающей манере ответил собеседник, не спуская своего заинтересованного взгляда. Это было явным интересом по отношению к истории затерявшегося странника. — Почему некоторые страницы, касающиеся событий в Мондштадте, так грубо перечеркнуты? Если говорить точнее, то что произошло двадцатого марта, раз след этих событий до сих заметают? Ты ведь был свидетелем тех событий, судя по записям. — Я никогда и никому не расскажу больше об этом, — на грани сил сказал Кадзуха, пока перед глазами пролетали совсем вроде недавние события. — Иначе я не заслуживаю права на жизнь. — Даже если на кону стоят чужие жизни? — Здесь стоит только моя жизнь, что теперь всего лишь гнилой лист по осени, унесенный ветром в чужие края. Разве кто-то будет бороться за такое существование? — Коллеи, Беннет, — перечислил мужчина ровно в тот момент, когда разбушевалась гроза на улице, а фитиль свечи стал беспокойной шататься, будто желая сжечь все дотла, оставив только грязный пепел. На душе лил ливень, — тебе не жаль их? Ты так хочешь, чтобы они винили себя, изнемогая в этом дрянном чувстве? Но все равно ты — умница, раз догадался, что вреда им я причинить не смогу. — Здесь в любом случае нет света, — ответил Кадзуха, смотря только на горящую теплым светом свечу. Хоть она горит, прогоняет тьму, что так и желает кинуть тревожную улыбку в сторону своей единственной жертвы, загнанный в угол, словно маленький зверек перед лицом истинного огня. Словно в горящем лесу, но света все-равно не хватает. — Ни в свече, ни в фонаре — все-равно тьма всего сильней. — Где твоя скромность? Робость, присущая таким глазам? — Чжун Ли вздохнул, давая паузу для следующих слов. — Печально, что и скромность, и робость утекли вместе с гниющей жизнью, когда больше нечего терять. Глупо умирать именно так, но, в конечном же итоге, ничего не поделаешь, ведь прошлое, к сожалению, дано не для перемен. Я еще раз убеждаюсь, что Инадзуму уже не исправить, как и Ли Юэ, и Снежную. — Если бы был шанс у Нее, то, возможно, сам ветер б подхватил Ее под руки, — зачитывал собеседник, без капли сомнения роясь в чужой голове, — но, сожалея обо всем, нет крыльев за спиной. Чем-то мы похожи, и я думаю, что недавние события одинаково оставили след на нас, делая не просто отдаленно знакомых, а соратников по вере. Запись от двадцать пятого марта, не так ли? — посмотрел на Кадзуху Чжун Ли, явно не ожидая кого-нибудь ответа. — В это время как раз таки многие люди отходили от недавней трагедии, судя по всем записям здесь. Скажи мне, почему так много людей не могут даже и слова сказать о двадцатом числе? — И вы многих заставляли говорить? — абсолютный тлен застыл в душе, когда вновь и вновь в мыслях виднелся тот самый силуэт, застывший прямо над небом. — Самую малость. Я никогда не мог добиться разумного ответа среди шизофазичного бреда, словно говоря с сущностью междумирия, — задумчиво проговорил Чжун Ли, крутя в руках черную ручку, что мгновением ранее покоилась на досках стола. Блокнот спокойно лежал, будто брошенный, отвергнутый и разоренный, передавая все свои чувства своему больше не владельцу. Это было больной и непонятно; строки, возможно, теперь переживали самую настоящую агонию, пока обложка приобрела серые тона. — Все твердили лишь об одном, если вообще могли говорить. Им казалось это мрачным знамением, что должно быть похоронено сырой землей прошлого, чтобы не осталось людей, способных разделить воспоминания. Пережив многое, я не могу понять, что именно могло в нашей эре произвести именно такое впечатление, — ударяясь в свои мысли, сказал Чжун Ли, — только если это не падение в бездну, но на моем случае живым я видел лишь одного паренька, который мог в красках описать все процессы того места. Стоит мне об этом рассказать — и я уже слишком сильной отойду от темы, поэтому говорю сразу о другом: это твой последний шанс, чтобы рассказать о той трагедии. — Я не могу им воспользоваться. Возможно, именно сейчас ощущалась сильная дрожь по всему телу от холодного дыхания самого конца. Это был самый настоящий омут — бездонный, но на дне имеющий россыпь прекрасных, ярких звезд, превращающих глупое место в подобие звездного, словно символ наступившего лета, неба, под которым можно резвиться прямо до теплого, мягкого рассвета. Ночь — это оплот тишины, когда ничего не может побеспокоить. И ведь Кадзуха знает, что скоро настанут теплые ночи, а не холодные, серые дни. Именно сейчас становилось холодно от самого настоящего понимания. Такого раскаленного, — упавшего на бледную кожу — отчаянного, беспомощного, что немой крик — это единственный из вариантов. Просто пожирающий рой в голове. Стоило понять это раньше, но глупая атмосфера так и норовила раздавить мысль об этом: Чжун Ли порой, очень редкой и лживой порой, казался крайне искренним, хоть и таящим в рукавах пару козырей, — собеседник умел ловко скрывать истинный тон под покрывалом доброжелательности. Правда, Кадзуха не чувствовал себя злым на собеседника — наоборот, почему-то в душе стало странное умиротворение, спокойствие, что взяло вверх даже после понимания пропажи блокнота. Это… было слишком странно. Такое смирение рано или поздно станет невыносимом — именно в данный момент пора закончить с ним. Одна из загадочных фигур в плащах так и осталась почтительно стоять над душой своего господина. Неизвестно была ли это парень или девушка — знания были только о топоре в руках палача. Остались какие-то считанные секунды. — Тогда ты свободен. Не вижу смысла тянуть из тебя информацию, — словно сотворив ясное небо, отгоняя грузные тучи, подытожил Чжун Ли, пока ночь все также стояла в своём трагичном молчании. — Только подожди немного, мне нужно кое-что обсудить, — сказал мужчина, после обращаясь к своей подчинённой: — Проследуй со мной, адепт, нам следует выделить пару минут для разговора, — сказал мужчина, позже оставляя этот старый дом в гробовой тишине — только слышался скрип деревьев вместе с шелестом листвы от буйного ветра да падающие капли дождя вместе с редкими раскатами грома. И тогда, возможно, ветер на улице задул еще яростнее, зовя с собой, в неизведанные края, шатая старую, даже, может, засаленную штору на открытом огне. Кто вообще решил, что открыть это будет хорошей идей? Может, потому что данное окно не прошло испытание временем и потому станет только проводником для резвого ветра? Но, вопреки всему, бежать из окна не представляется возможным, хоть и манит эта затея сильнее всего. Это становилось самой настоящей ловушкой — правда, глупо отрицать, что подобное и в прошлом походило на что-то более-менее безболезненное. Такая тишина стала идеальной возможностью, чтобы опуститься на глубину собственного моря, волнующегося от порывов ветра и блистающего от проблеска луны изо черных туч. Только в море не всегда царят волны и ветер: иногда из шума там только пьяные выкрики матросов. Конечно же, вести мучительный диалог с самим собой, особенно когда за «тобой» стоит лишь бездна, пустота, не каждому хотелось, но… звезды звали к небу, а не к бренной земле. Звезды ошиблись в выборе пути: путеводная вела прямо по тернистой дороге в надежде на скорый свет, но тернии все вились и вились, пока тропа петляла по болотам. Можно было идти дальше, как и хотел Кадзуха, строя с детским трепетом свои планы, но ноги погрязли в трясине, а небо стало заволочено кривыми ветвями старых, даже гнилых деревьев, что так и тянулись, жаждали дотронуться до нового путника, умеющего при себе лишь пустые карманы да надежду на будущее, где должно быть вино и вечный путь. И ведь вечность не пугает — наоборот, некоторые видят в ней идола. Лучше что-то вечное, чем мимолетное, но такое очаровательное в своем моменте? Кадзуха мог бы долго думать об этом, пока в небе парили птицы и виделось, как в чистом небе плывут белесые облака. Конечно же, мысли бы ушли в сторону затерянного блокнота, что пронесся вечным напоминанием о мимолетности этой самой «вечности». При мысли о блокноте на ум сразу же пришла долгая запись под серебристым светом луны о запретной, греховной любви, от которой сердце падало, разбивалось на тысячи осколков не в силах биться против собственных чувств. Тогда это была ночь, — глубокая, по-осеннему холодная и в то же время манящая своими образами на темной части переулков — когда Кадзуха вновь и вновь бесцельно скитался по тихим улицам, замечая лишь редкие веселые компании, и наблюдая с тем, как лето постепенно покидало Мондштадт: в конце сентября уже заметно похолодало и листья уже окрасились в цвет последних дней своей жизни. И только Собор величественно стоял в своем безмолвии, будто разрезая небеса. Кадзуха потратил много времени, чтобы рассмотреть величественную постройку, пока за спиной в мутном, горьком танце резвились две тени, умирающие при наступлении дневного света: именно ночь может хранить секреты, когда как день болтливее любой торговки. Тогда надо было лишь отвести взгляд в сторону бесконечного неба и уйти в направлении объятий молчаливой ночи; только осталась необходимость о написании стиха про хрупкую любовь стойких людей. Всего лишь несколько строк о солнце и луне, о звездном небе, о бренной земле. Всего лишь холодная скорбь, волнующая душу, что осталась росчерком на страницах старого блокнота. Образ мистической ночи и яркого дня; глупые о любви слова, смешанные с ядом предстоящих дней, с наивной теплотой, словно май теперь души герой; черные плащи и молитва, с явной насмешкой застывшая на покусанных губах. Сейчас нет будущего — есть только холодный ветер. Долгий путь до прошлого, пока мир волновали грядущие перемены, — Кадзуха всего лишь мечтал о таком, крутя в руках кленовый лист, что уже отжил свое, сейчас являясь символом прощания с ласковым летом. Бежать уже стало бесполезно. Осталось только понять смысл первых перекинутых слов о правде и о лжи, пока жизнь постепенно, подобно песку, убегала из перебинтованных рук. Кадзуха прекрасно понял свою роль в этой абсурдной пьесе, поэтому оставалось только наблюдать за развитием действа уже со стороны, с поломанного, сожжённого зрительского зала. Осталось еще немного. А ведь перед глазами первая любовь, именуемая весной, и первая смерть, именуемая грозой. Становилось поздно бороться: руки уже и меча удержать не могу, что тут говорить о противопоставлении клинка жестокой молнии? Но, если надо будет, то даже ценой пепла и горелой плоти должно сопротивление судьбе принести легкую смерть, что навсегда останется лучше тяжелой, неподъемной жизни. Какой смысл в ужасе без конца? Чтобы просыпаться мерзким червяком и думать о бабочках за окном? Или, может, надеяться, что завтра будет лето посреди студёной зимы? Вопреки всему, даже существование остается жизнью. Началось ли это раньше? Во время грозы. Наверное, но никто не стал бы точно отрицать это. Не так ли? ? Во время сильного дождя, смешанного со всполохами жестоких молний. Солнце, луна… Мел, лист… Щит, надежда… Это началось позже. Тлеющий мотылек… Странник, ищущий древо… что сейчас с ним? ?? Что со мной стало? Прошу свет меня простить. О чем можно еще просить? Складывая простые слова… Понять не суждено, что… Игра начинает новый ход. Отсчитывали невидимые часы очередные секунды, как тишина прервалась на кривой ноте. Разорвались помехи, обратившись более выразительным шумом, также давящим на голову. Что-то точно изменилось. Казалось, что усталость все же взяла вверх — теперь не представлялась возможность думать об улучшении ситуации. Глаза смыкались, пока в голове уже проносились причудливые сны: яркие, неровные долины, похожие на пестрые ковры, глупые слова и существа, усердно косящие под людей. — Умница, даже и не пытался бежать, — вновь, хоть и будто в тумане, раздался голос Чжун Ли, насмешливо глядящего в сторону своего собеседника. — Думаю, что мы слишком затянули с главным этапом. Прошу меня простить: я очень сильный любитель неспешных бесед о разном, особенно если они проходят за кружкой чая, а не в ветхом доме, но, к сожалению, лучших условий добиться нельзя. Ты интересный человек, Кадзуха, следующий своим принципам, и это, конечно же, хорошая черта, правда, здесь она ни к чему. Вопреки всем твердым словам плыла реальность перед глазами под натиском внезапно нахлынувшей усталости. Даже мысли о доме не делали легче: там есть только холодные стены с застывшими в причудливых позах отражениях. Там была одинокая тьма. — Я не смог бы сбежать, даже если сам ветер направил меня, — сквозь мучительную тягу ко сну проговорил Кадзуха. — И мне точно известно, что вы имели ввиду, скрывая это под грозовой завесой. — Замечательно. Расскажи мне наконец о событиях двадцатого марта абсолютно во всех подробностях. Безвольность душила подобно самой жесткой петле, в которую загнать себя не составляет большого труда — только вот порвать ее уже нельзя, словно начала виться, оставляя синяки и слезы, смешанные с холодом неожиданно пришедшей осени. — Ты же об этом знаешь, да? — неторопливой походкой прошелся Чжун Ли, оказавшись за спиной у Кадзухи, что всеми силами пытался смотреть лишь на догорающий фитиль совсем небольшого огонька, избегая старого убранства, так и норовящего напомнить о потерянной судьбе этого дома. Адепт все также остался пристально смотреть из-под причудливой в своей простоте маски с черными зрачками и бледными лицами. — Вдруг даже являлся виновником… не зная сна из-за странного чувства, — особенно задумчиво проговорил мужчина, — и веря лишь теням. Кадзуха почувствовал себя еще хуже, когда Чжун Ли оказался настолько рядом, насмешливо говоря о чудовищных событиях. Можно поклясться, что этот глубокий голос сводил с ума, раздаваясь прямо над ухом, будто в раздробленное сознание, так уязвимо подставившись под виртуозную ложь. Точнее искусный контракт, породивший ложь ради лжи. — Это было просто кошмаром… Просто кошмаром и… все, — разве не так? — Холодным ветром во время грозы, что прошел с первым восходом солнца. Кадзуха глубоко вздохнул в надежде достичь хоть какого-нибудь успокоения. Чувство вины давило все сильнее и сильнее с каждым словом, пока безвольность вдавливала ногой в грудь, выбивая нужные собеседнику фразы. Хотя бы не приходилось сталкиваться со спокойным взглядом янтарным глаз напротив. — Началось все внезапно во время вечернего пасмурного неба, вопреки которому многие вышли прогуляться на главной площади. Не помню точно, но вроде тогда было много народу, поэтому стало шумно и… мало кто думал о предстоящей угрозе. — Разве Госпожа Гуинхильдр не предполагала, что это рано или поздно случится? — Она два раз выступила с речью, извиняясь за свою халатность и невнимательность в таких вопросах, поэтому думаю, что не знала о скорости наступления подобных событий. Если вспомнить, последние десять лет в Мондштадте выдались более-менее спокойными, не считая событий шестнадцатого года. — В Мондштадте было хоть когда-нибудь спокойно? В две тысячи шестнадцатом году просто стало обострение всей ситуации с Разломом, — поправил Чжун Ли. — Возможно, но… — Не важно, продолжай. — Все, что помню о начале того дня, можно собрать в несколько слов, названных «теплом» и «тучами». Я знаю, что в Мондштадте всегда ранняя весна, поэтому в конце марта было настолько солнечно, словно в мае Снежной или феврале Натлана, но к вечеру солнце закрыли серые тучи, оставив горсть тепла, — пепельное, глубокое небо, в котором отражались предстоящие дожди. Кадзуха тогда шел полностью в своих мыслях, не замечая ни вопросов Ноэлль, ни приближающейся непогоды — потом пришлось долго краснеть из-за доставленных неудобств. — Дальше воздух стал тяжелее обычного, будто жаркий день без ветра, но я мало обращал на это внимание, пока ничего не происходило. Бывает, когда просто становится плохо. Бывает, но Кадзуха привык не обращать на это внимание, пока его душа не сольется с резвым ветром. — Вспоминаю гниль в воздухе — такую отчетливую, что нельзя это было принять за простую фантасмагорию. Будто кто-то умер неподалеку, а, может, и целый отряд… — Кадзуха отчетливо знал этот привкус, когда душа покидала или давно уже покинула тело. Но не мертвые были так страшны: страшнее всего — это предсмертная агония, вынуждающая с ложной надеждой хвататься за любой шанс выжить. — Только спокойно было на улице, подобно самому простому дню, поэтому все больше походило на последствия недосыпа. Учеба, подработки, творчество и… просто нежелание идти в кровать. — Потом… потом, — чувствуя, как сон протягивал своих иллюзорные, дрожащие руки для крепких объятий, пытался что-то говорить Кадзуха, — все как в тумане… Черное небо, силуэт дракона, истекающего гнилью, и умирающие отростки в земле… Помню, как терялись люди в общей панике. — Силуэт дракона? — Да. Именно он отпечатался на черном небе. — Двалин, — немного насмешливо сказал Чжун Ли, кладя руку на плечо собеседника, — я даже знаю, за кем он пришел. Только, походу, этот кто-то ему уже не поможет. — Я… не знаю. — Разве на парах по истории про это не говорят? Такой важный момент в прошлом Мондштадта, что грехом по свободе его игнорировать, — Чжун Ли так и не убирал руку, пока адепт смотрел прямо в душу, прожигал своим взглядом болезненную пустоту. Кадзуха не хотел думать о всей крови на руках послушной марионетки, способной на растерзание зубами по приказу своего хозяина. Что подчиненная смогла бы сделать с Коллеи и Беннетом? Словно лезвием по бледной коже, прошлись все идеи навязчиво крутящимся роем потревоженных шершней. Просто хотелось закрыться от всего… но больно жалили собственные мысли. — Или ты из тех, кто просто спит, получая диплом для галочки? Не выношу таких. — Нет, меня интересует моя профессия, но я просто иногда забываю о исторических фактах. Тем более настолько, — Кадзуха на несколько секунд замялся, подбирая нужное слово, — древних. — Несмотря на всю «древность», история не должна быть забыта, — Чжун Ли говорил это спокойно, будто больше подходя к другой обстановке. — К чему тогда придет современное общество? К миру полностью без правил, традиций и принципов? — Можно мне задать вопрос? — Почему бы и нет? Только не забывай о правилах приличия. — Вы знаете, где сейчас Коллеи и Беннет? — данный вопрос волновал, ворошил голову, когда приходилось хоть немного опускаться в этот омут, построенный из собственных страхов и непонятно петляющей реальности. Не паранойя, но что-то близкое, в тиски сковавшее тревожное сердце, подобно грозе на тропе чуткого ожидания близкого человека. Кадзуха не был сильно близок с Беннетом или Коллеи, но в груди все-равно щемило от густого осознания переломанных судеб, если нога ступит не туда. — Я держу свое слово, — заверил Чжун Ли, — поэтому с ними все хорошо. Тем более, что не в моем мировоззрении причинять боль уже порядком покалеченным детям. — Спасибо, — Кадзуха, на самом деле, хоть и видел искренность в словах собеседника, но относился к ним с небольшой настороженностью. — Есть еще вопросы? — Что будет дальше? — по крайней мере, худшее уже позади, — даже это «худшее» оказалось не таким страшным — раз в голове стало гораздо тише, а ненужные мысли уступали дорогу чему-то более важному. Казалось, что после долгой зимы наконец наступила солнечная весна — только расслабляться нельзя, ведь изменчив март то подобно февралю, то — сентябрю с его грустью на душе и легкостью от пока что теплых дней. Весна порой лжива, особенно в самом начале, когда мягкие рассветы только начинают озарять промерзший мир. Сейчас же на дворе май — дальше сессия, мысли о будущем и прошлом, работа и подработки, а также вновь и вновь поиск себя. И хотелось ощутить ту легкость на душе, если бы не тени, снующие туда-сюда по гниющему сознанию. Последняя ли эта весна? — шепчет странный-странный голос, переходя то на крик, то на еле слышимый шорох. Но в ответ лишь молчание. Почему вновь оно? Лишь бы не тишина…

***

Кадзуха даже и не понял, что произошло, когда помехи сменились легким шорохом листвы, качаемой холодным, характерным для весенней ночи ветром, и что-то там глубоко в душе, отдавалось непонятным теплом, сменяемым морозом от непонимания всей ситуации. Кожа чувствовала нежные прикосновения юный травы, мешаемые с отвратительной грязью, появившаяся из-за слишком долгого дождя. Мерзко, что хочется просто опуститься под дождь лишь бы больше не видеть, не ощущать размытую землю на теле; грустно, что прямо здесь и прямо сейчас не пели птицы и не слышались сверчки, так и ассоциируемые с атмосферными вечерами, проведенными то под фонарями, то под еле уловимым светом луны; так непонятно, что не охота даже думать. Холодными объятиями осталась ночь после долгой грозы. — Ладно тебе, Арапанду, не злись так, — раздался совсем близко непонятный голосок, — этот Нара не выглядит опасным. — Арапанду видел много Нар, много плохих Нар, они высокие и подозрительные, — ответил практически идентичный голос, — а Араеша просто слишком глупый. — Нет, Араеша хочет делать загадки, но не может сам их разгадать. Ты просто не знаешь о моих тревогах, поэтому и зовешь глупым. — Арапанду не про загадки говорит, а про Белую Нару. — Араеша тебя понял, — только Кадзуха пока абсолютно ничего не понимал. — Арапанду не кажется, что этот Нара совершенно безобиден? — Арапанду боится Нар и точка. Разве хоть когда-нибудь после Нары Воруны и Золотой Нары смог обладать таким же добрым сердцем? — Араеша не может бросить Нару тут! — А Арапанду не может доверять Нарам! Тем более вести их к снам! — Арапанду не должен повышать голос на Араешу, — обидчиво ответил или ответило непонятное существо, вроде бы находящиеся совсем близко, но так незримо далеко. Кадзуха не видел ничего, будто все поглотила беспросветная мгла, — тем более в такой ситуации. Самая настоящая загадка. — Араеша не обижайся на меня, а то я обижусь на Араешу, — Арапанду медленно подошел ближе к Кадзухе, словно равняясь с более громко слышимым Араешей. — Этот Нара странный. Никогда не видел таких белых шляп. — Араеша чувствует, что Наре нужна помощь. — Арапанду не уверен в честности намерений Нары… вдруг он захочет навредить нам? — Арапанду, ты же видишь, что он пока нам ничего не сделал. Араеше кажется, что в Наре нет ничего опасного. — Но Арапанду боится! — Араеша тогда будет помогать Наре в одиночестве. — А если тебя накажет Существо? Арапанду боится за тебя… — Араеша боится Существа, поэтому боится и за Нару! Существо же убьет Нару. — Но, Араеша, вдруг Нара захочет причинить вред другим Аранарам? Тогда Арапанду будет виноват тоже, — Кадзуха пытался хоть что-то понять, пока мир все сильнее погружался в туман, не выходящий из памяти отдельными обрывками. Хотелось делать, бежать, говорить, но бессилие сковало душу. Всего лишь оправдание или истинная причина? Также Существо… что это такое? Кадзуху мучало множество вопросов. — Тем более мы не можем утерять третью Ванарану, подобно прошлым. — Араеша уверен в чистоте намерений Нары! — Тогда Арапанду будет помогать Араеше, раз Араеша так стоит на своем. Арапанду не сможет переубедить Араешу… — Араеша молодец: смог уговорить Арапанду, — довольно ответил Араеша, позже будто обращаясь к Наре: — Араеша поможет тебе! Убережет от злого Существа и, быть может, познакомит с Властительницей. — Где я?.. — сквозь гудящую головную боль попытался хоть что-то сказать Кадзуха. — Ты с Араешей и Арапанду сейчас в аре. Мы нашли тебя здесь спящим и пытались не будить, но, как видишь, получилось это плохо, — развел руками Араеша, стараясь как можно доброжелательнее относиться к нежданному гостю. — Араеша знает, что не все Нары плохие. — Арапанду будет подозрительно относится к Наре. Кадзуха чувствовал, как опирался о ствол дерева, пока совсем недалеко разносился странный шум, манящий и дурманящий с каждым неудачным потоком мыслей. Голова кружилась в самом настоящем водовороте, когда в очередной раз сильным импульсом пробегала боль в уставшем теле. Все плыло, но что-то горело в душе, мешая замерзнуть: то ли непонятное доверие к странным существам, то ли надежда, мерцающая на темном небе подобно бесконечной россыпи звезд. Видимо, тлели в наиболее ярком свете последние мечты. — Араеша, Арапанду, откуда вы? — сказал Кадзуха, чутко слушая шум на фоне всяких споров. — Из снов? — Мы бываем во снах, но происходим из Ванараны, сокрытой глубоко в измерении грез, — Араеша не таил ни капли злобы, открыто отвечая на вопросы. — Араеша больше не видел Нар — только иногда во снах, когда кто-то не могу очнуться от кошмаров, сотканных руками Пост-Мараны. — Араеша! — цыкнул Арапанду. — Не говори так много! — Араеша хочет помочь! — жалостливо ответил аранара. — И Араеша уже обиделся на Арапанду из-за того, что тот повышает на Араешу голос! — Араеша, Арапанду кажется, что ты обижаешься абсолютно на все… — Кадзуха слегка усмехнулся, не участвуя в разборках двух аранар. — Но Арапанду заслужил! — Мне кажется, что никто не виноват, — вмешался Кадзуха, прежде предпочитая просто отсидеться в стороне. — Только Араеше надо меньше обижаться. — Араеша негодует, — недовольно отозвался аранара, — на чьей Нара стороне? Зачем Нара вообще слушает Арапанду… — Потому что Араеша много обижается! Но Арапанду все-равно не доверяет Наре, — фыркнул Арапанду, будто смотря прямо в глаза Наре. Что там виделось? — Правда Арапанду поможет Араеше, потому что мы же друзья, — дал непобедимый аргумент Араеша, походу, вызывая смутные чувства у Арапанду. — Друзья должны помогать друг другу. — Друзей и бьют вместе, если что-то случится, — все также обиженно ответил Арапанду, — а Арапанду уверен, что что-то случится. — Араеша уверен в том, что ничего страшного сегодня не случится. Арапанду должен довериться Араеше. — Даю Араеше последний шанс. — То есть Арапанду больше не будет упираться? Араеша очень рад! — Арапанду еще в этом не уверен. Посмотрю на поведение Араеши. — Арапанду, походу, ни в чем не уверен… — Эй! Араеша, мы же друзья! — Значит, помогаем друг другу, — поставил точку Араеша. — Так, теперь Араеше с Арапанду нужно временно спрятать Нару, чтобы Существо и его подельники не добрались до Нары. Только Арапанду, скорее всего, не уверен в своих силах. — Скорее всего. Арапанду не хочет себя переоценивать. — Хотя бы Арапанду перестал упираться. Возможно, именно поэтому мы и сможем помочь Наре. — Если пойдет речь о Пост-Маране, то Арапанду уже не будет так сильно надеяться на силу дружбы, — звенел небольшой ветерок, обдувая все сомнения и вынужденные решения; тишина сковала ночной лес, когда все жители давно уже спали в своих уютных кроватях, даже не подозревая о существовании аранар, которые в спешке пытались хоть что-то придумать: метались из дружбы к Пост-Маране. — Все-таки Арапанду боится того исхода, где остальные аранары пострадают из-за плохого выбора Арапанду. — Ладно, Араеша будет много думать о сотканных снах и тогда Арапанду станет получше. Если Араеша перестанет выполнять часть сделки, то Араешу можно считать лгуном. — Арапанду дрожит от страха, но не понимает почему, — обеспокоенно ответил Арапанду. Кадзуха лишь молчал, видя у себя в голове непонятную пустоту, — только что-то щемило в груди так сильно, что, скрепя сердце, приходилось молчаливо терпеть. Неужели такой же за страх за этих странных существ, к которым парень, походу, успел привязаться? Теплые чувства среди ночного мороза не давали спокойно мыслить: аранары казались слишком знакомыми, чтобы просто назваться первыми встречными. — Вроде Арапанду и согласился на условия Араеши… Арапанду просто страшно. — Арапанду не один. Рядом Араеша. Постарайся не думать о Пост-Маране или, тем более, Существе, которое давно уже ходит на более нижних ярусах и не точит зуб на Араешу, Арапанду и Нару. Конечно, нам все-равно придется не расслабляться, но и впадать в панику Араеша не рекомендует. — Арапанду не может так думать, даже если все вроде хорошо и практически ничего не угрожает. Арапанду просто не понимает себя. — Араеша тоже порой не понимает себя, но именно сейчас Араеша должен брать себя в руки ради истинной цели аранар. Разве в прошлом аранары боялись? Араеша не осуждает Арапанду за страх — только немного, — Араеша задумался, подбирая нужные слова. — Не знаю, как это сказать, но надеюсь, что Арапанду понял. — Арапанду что-то понял, но не понял что. Возможно, у Араеши просто слишком сильное течение мыслей, раз все пробегает мимо Арапанду. Похоже на реки из снов. — Араеша не думал, что Арапанду такой тугодум. Лучше уж просто про это забыть и продолжить разговор в более подходящем месте. — Разговор с Нарой? — Араеша уверен, что нас ждет очень долгий разговор также и с Нарой. Арапанду не стоит расслабляться, ведь у Араеши найдется много слов. — У Араеши всегда много слов, поэтому Арапанду никогда не расслабляется. — Тогда начинаем! Араеша просто заставит Нару заснуть, а дальше Арапанду с Араешей уже что-нибудь придумают… да. Можно сказать, что план этот доверия не внушал.

***

Возможно, в этом не было ничего странного, раз жизнь продолжала течь своим чередом, иногда всего лишь немного ускоряясь, но не доходя до бурного течения. Не слишком глубокая речка посреди лесной чащи, живущая ради тени деревьев по лету или толстого слоя льда по зиме. Застывший во времени лес, в котором так спокойно, что просто хочется ничего не ждать, оставшись здесь вместе с пением перелетных птиц — только звала в путь небесная звезда, именуемая мечтой. Правда, скоро обрушится небо и больше звезд не будет видно, но пока можно наслаждаться далеким мерцанием на фоне тьмы ночи, также как и тихой рекой в глубине мыслей. Просто не торопиться, не думая о прошлом. Так ли это просто, когда время бежит быстрее горного течения? Кадзуха точно знал ответ, не дожидаясь его свыше, — искал, подобно последнему листу на осенней картине, где-то внутри себя, записывая строчку за строчкой о потерянной судьбе. В конечном же итоге, это привело к еще большему тупику; все тропы петляли и смешивались, пока ландшафт становился все причудливее и причудливее, — вот лес постепенно стал слишком чужим. Возможно, осталось только мечтать, кутаясь в звездное одеяние снов. С каждым закатом сны манили своим очарованием, мерцая подобно недалекому свету городских фонарей, когда сама ночь даровала силы не спать. Прекрасная, звездная ночь, не забытая и за годы молчаливых скитаний; опадала тень на угрюмый вид домов, освещенных теплым свечением окон, что совсем как глаза наблюдали за ночными гостями по ту сторону; холод или всего лишь прохлада манила чистотой мыслей. Кадзуха не мог уснуть. Порой это походило на буйное море… с которым Кадзуха когда-то умел совладать. Бэй Доу тоже мастерски владела волнами, идя в рукопашный бой со стихией, — как же Кадзуха скучал по пьяным шуткам и песням матросов, глядя на которых был только один вопрос: разве вам не пора спать? Парень сначала не влился в коллектив, поэтому оставалось лишь глядеть в темное, бесконечное небо и задаваться вопросами, пока не потянет в сон. Тогда хотелось просто расстроиться в этом мгновении, думая, что нет ничего временного, будто не стоит бояться утраты, тосковать по далекой Родине. Такая светлая печаль по тем временам. Что сейчас с Алькором? Разрывает ли он буйные воды или томится в печали на дне? Возможно, слишком мало воды утекло с тех дней — правда, время не лечит, но и Кадзуха не хочет забывать о своем прошлом. В конечном же итоге, все останется аккуратной подписью на страницах затертого блокнота, даже если боль и навечно застелет небо кромешной тьмой, закрывая проросшими дряхлыми деревьями. Зачем же тогда ходить по миру подобно подпольщику? Неужто больше не будет ветра и не настанет лето? Если все дороги и разбиты, то всегда можно пройти через лес, смотря на бурную реку и постепенно находя себя в этом синем силуэте. Это даже завораживает настолько, что и шагу ступить становится сложно, не угаснув в пучине не то черных, не то фиолетовых красок. Прекрасный летний вечер. Но, в конечном же итоге, так больно забывать, когда, рассчитывая дни с сотворения нового мира, ударяешься в совершенно разные мысли, думая о старом, давно ушедшем. Глупое болото. Завтра точно будет легче… А пока Кадзуха писал очередной стих, задумываясь о том, куда несется юркий ветер, лаская свежую листву и удаляясь в даль ясного неба. Мондштадт — регион, где сходятся ветра, шепча между собой истории о раскаленном Натлане или вечно холодной Снежной, где горячее всего разгорались огни борьбы. Кадзуха потому и слушал порывы, надеясь услышать радостную весть от давно умерших, что теперь стали самым главным символом свободы: вместо бойни — бескрайние просторы. Разве это не есть истинная легкость? Свобода, а не давящие холодные стены, от которых никогда не скрыться, кроме как увидеть ласковые сны о прекрасном будущем, лишенном настоящего, — именно такие сновидения и видел Кадзуха, чувствуя, насколько долго тянется паутина времени. И импровизированная кровать из раскинутой наспех листвы не казалась чем-то неудобным, а, наоборот, смягчала и без того крепкий сон. Было так спокойно, будто все недавние события — всего лишь кошмар.

***

— Нара? — неуверенно спросил тот же доброжелательный, непонятный голос, похоже, принадлежащий Араеше. — Нара так долго спит, что Араеша уже начинает беспокоиться… вдруг Араеша перестарался? Араеша с Арапанду же не хотели причинять вред Наре. — Нара! — уже более увереннее сказал Араеша. — Проснись! — Нара… Нара! — Нара, не пугай Араешу… — Нара! Прошу! — Эй, Нара… Может, Араеше стоит рассказать тебе какую-нибудь историю, чтобы вывести из состояния глубокого сна? Или, вдруг, позвать старейшину… Нет! Точно, надо рассказать историю, ведь Араеша где-то слышал, что именно таким образом все должно стать хорошо. А вдруг там говорилось, что это только поможет Наре заснуть… Араеша не может сидеть без дела, поэтому Араеша прямо сейчас расскажет Наре историю. А если это не поможет, Араеше придется позвать Старейшину, но Араеша не уверен, что это будет хорошей идеей. Тем более, учитывая все обстоятельства. Араеша не помнит точную дату, когда происходили эти события, но Араеша знает, что это очень интересно для любых Нар, потому что Нары очень мало знают о прошлом Сумеру. Наверное, лет пятьсот назад, раз тогда еще существовал небесный порядок. И именно лет пятьсот назад люди заточили маленькую девочку в храм, дабы изучить аспекты божественного естества и лишить других людей снов. Араеша знает, что Нары жестоки, потому и могут топтать других ради достижения собственных целей, но все-таки Араеша думает: не все Нары плохие, может, Аранарам нужно дать второй шанс? Только это так сложно… Араеше кажется, будто не все еще потеряно, хоть и многие обстоятельства указывают наоборот. Араеша отвлекся, поэтому теперь продолжаем: дальше Золотая Нара вместе с друзьями смогли вызволить девочку, но перед этим им пришлось пройти через множество испытаний, одним из которых был вечный Сабзеруз, что должен был быть позитивным утсавой, но академия решила иначе. Не буду торопиться, поэтому начну с самой истории утсавы… Но умиротворяющий голос Араеши лишь сильнее вызывал сонливость, а не магическим образом будил из крепкого сна, хоть Аранара и старался привести Кадзуху в реальный мир, представляющий собой холодные стены и сухую листву, что иногда меняется на небольшой питомник Випариасов, выращенных Араешей со свойственной любовью к мирным снам, плетеных из тысяч переплетений судьбы. Да, Арапанду порой тоже принимал в этом участие, но дом же принадлежал Араеше, как и забота о небольшом участке. Кадзуха так и спал бы целую вечность, блуждая по причудливым просторам подсознания, но, подобно острию ножа или, может, ужасной заразе, что-то тревожило сон, превращаясь в гниющий сгусток страхов, сомнений — из теплого, мягкого места, представленного полотном сновидения, все постепенно превращалось в сплошной кошмар с ржавым привкусом. Казалось, будто наступил самый настоящий тупик с разложившимися стенами, источающими не то холод, не то истлевший огонь; душила веревка на шее, оставляя кровавые отметины. Такой контраст с прежде позитивным видом вызывал сильнейший страх, исходящий из холодных стен собственной клетки. Подобно разрушенному миру, постепенно умирала последняя надежда, когда огонь вновь и вновь оставлял уродливые шрамы на теле. Била молния, разрывая мир на две части; сквозь громовую завесу раздавался тихий-тихий голос, рассказывающий что-то о своем. Только Кадзуха слышал все слова, даже в то время, пока уши истекали кровью от очередного удара, и видел в них нечто знакомое, будто вновь вытягивающее из пучины кошмара. …Но наша неизвестная героиня имела смелость, чтобы станцевать прямо перед академией. Губы танцовщицы дрожали, а волосы походили на разгорающуюся надежду. Мятежные герои прекрасно воспользовались этим шансом… …Искусный прием даже без мечей и вил… …Злой доктор на героев наших марионетку натравил… Миг света — кошмар наконец отступил, являя непонятный, круглый потолок перед глазами и странное чувство после всех событий. Кадзуха постепенно открыл глаза, до сих пор не понимая ничего: перед глазами лишь тьма, словно на глазах вновь повязка. Да и по ощущениям было точно понятно, что глаза закрыты тканью. — Нара живой! — прекратив свой рассказ, обрадовался Араеша, подходя немного ближе к только проснувшемуся парню. — Араеша, зная наперед о всех вопросах Нары, сразу скажет, что Нара находится не в аре, а в Ванаране — доме Араеши. Наре не стоит бояться, потому что Араеша спас Нару от злого Существа, ходящего туда-сюда. Араеша защитит Нару! Кадзуха все еще пытался отойти от густого тумана, вслушиваясь в голос Араеши. Голова не болела — тело тоже казалось полностью целым и бодрым, даже после жуткого кошмара, начинающегося с теплого сна. Кадзуха в последнее время никогда не видел подобных сновидений, что хоть немного отдавали весенней, — майской — мягкостью, свойственной легкому ветру в солнечный день, прохладе по вечеру, пением птиц по утру. Такое чувство, словно самая настоящая магия принесла частичку приятного, глубокого сна, о котором Кадзуха порой мог лишь мечтать — сны являлись самым сильным вдохновением. — Нара, наверное, задается вопросами о Существе, поэтому Араеше стоит рассказать больше деталей, чтобы не пугать Нару. Араеша знает, что Существо является частью путей вне Ванараны, то есть ближе к владениям страшной Нары. Существо опасно и жестоко, если встретить его, так что все Аранары стараются избегать Существа, но у некоторых это не получается. Если Нара тоже встретит существо… — Стой, Араеша, — все еще сонным голосом сказал Кадзуха, — получается, что мы сейчас находимся в Разломе? — Р…разлом? Нет, Араеша с Нарой сейчас в третьей Ванаране, — удивился Араеша, после спросив совершенно непонятным тоном: — Про какой разлом говорит Нара? Араеша знает только Ванарану и другие пути, давно угасшие во снах. Неужто на Нару так подействовала маленькая частичка Араракалари? — Араеша не хотел навредить Наре, но, походу, получилось наоборот, — виновато добавил Араеша, — теперь Араеше стоит загладить свою вину, но только как? Может, у Нары есть пожелания? — Араеша, здесь нет твоей вины. — Нара не боится Араешу? Если да, то это хорошая весть, ведь Араеша пытается изо всех сил, чтобы не пугать Нару, — Кадзуха чувствовал себя максимально потерянным, но никак не испуганным, что создавало странную мелодию в глубине души. Тьма перед глазами мешалась с тишиной в ушах — только голос Аранары будил из полудрема. — Араеша хочет поговорить с Нарой — Нара же не против? — Нет, не против. — Что может Нара рассказать о мире Нар? Араеша даже не может его представить из-за того, что очень давно не видел Нар, — дальше Араеша немного замялся, — кроме еще одной Нары, которую Араеша видел, вроде, недавно. — Мир Нар разный настолько, что я даже обобщить не могу. — Можно хоть немного сказать Араеше о этом мире? Наре стоит рассказать о своем сне и о своих воспоминаниях, — Кадзуха даже и не ожидал, что Араеше будет так нужна эта информация, особенно учитывая непонятность данного существа. Но, в конечном же итоге, бежать было некуда, да и парень не хотел обижать доброжелательного Араешу. — Я просто учусь и работаю, иногда пишу стихи и разные заметки. — Учишься? И многие Нары учатся? — Мне кажется, что да. — Араеша тоже иногда учится, но у Араеши есть такое чувство, что ничего не получается и все идет впустую. Малая Властительница всегда говорила о важности учения, потому Араеша и пытается выучить хоть что-то. — Малая Властительница? Разве она не… — удивился Кадзуха, точно зная, как сгорело последнее божество в цепях своей же мудрости. — Араеша не понимает Нару! Малая Властительница жива и Араеша слышит ее голос, — разве это не просто жуткий сон? — Каждый из Аранар знает, что Малая Властительница вместе с нами, только если не забыть, утерять воспоминания о мудром божестве, используя полное Араракалари. Если Наре плохо, то Араеша может помочь. Кадзуха на это лишь промолчал. Не сказать бы, что положение улучшалось, но переплетения различных судеб становились все запутаннее и запутаннее. Может, это всего лишь сон? Слишком яркий — причудливый, как и свойственно всем сновидениям. Только эта странность была другой настолько, что вера в сон утекала гораздо быстрее. Кадзуха, наверное, должен быть спокоен, ведь Коллеи и Беннету, походу, ничего не угрожает, но эти «наверное» и «походу» не дают спокойно вздохнуть, особенно вспоминания сообщения Лизы, что всегда хорошо относилась к парню. Кадзуха не мог ее подвести, учитывая: во всем здесь лишь его вина. Кадзуха много раз видел, как чужие судьбы гнили в момент секундного удара молнии, когда даже моргнуть не успеешь, и каждый раз, скрепя сердце, приходилось идти дальше. Но это слишком бесчеловечно. Коллеи и Беннет такого точно не заслужили. — Араеша думал, что Нары знают Малую Властительницу. Араеша не в обиде на Нару, но все-равно такое знать надо, — Араеша слышался немного обиженным. — Понимаю, что на Нару так действует сон, поэтому Араеша не будет сильно ругать Нару. — Если Наре непонятны некоторые детали на счет Малой Властительницы, то Араеша может их разъяснить. Вопросы у Нары есть? — Араеша, не надо, — ответил Кадзуха, — пускай это останется между Аранарами. — Да, правда в словах Нары определенно есть, потому Араеша думает, что Нара заслуживает уважения. Или чего-то в этом роде, — довольно сказал Араеша. — Только… почему Нара не хочет стремиться к знаниям, как завещала Малая Властительница? Араеша, конечно, понимает это — только немного сомневается в своем ответе. — Ой, точно… — виновато добавил Араеша, — Нара же сказал, что не хочет выносить это из Ванараны… Чего же хочет Нара? Может, других вопросов? — Вовсе нет. Мне интересно лишь одно, — наконец спросил Кадзуха, — как можно выбраться отсюда? — Нара, скорее всего, голоден! — резко перевел тему Араеша, слишком подозрительно увиливая от вопроса. Кадзуха и впрямь не чувствовал, насколько ему хотелось есть за всем действом этого театра абсурда. Вот и настал антракт или, может, неожиданный, оборванный конец. — Араеша знает, как готовить вкусный овощной суп. Араеша также думает, что Наре суп понравится, — торопливо протараторил Аранара. — Араеша позовет Нару, а пока Наре не стоит куда-то ходить, хорошо? — Стой… — Еще Араеша нашел сумку Нары, которую положил рядом, — также нервно проговорил Араеша, — Надеюсь, что Нара расскажет об этой сумке больше, ведь Араеше очень интересно! Араеша же мало знаком с миром Нар, поэтому Араеше не хватает познания, — дальше Араеша, походу, немного подвинул сумку с Кадзухе, что так ничего и не видел, только полагаясь на слух, обманывающий с каждым новым движением. — Араеша тоже расскажет многое в ответ на доброту Нары, — сказав это, Аранара медленно ушел из домика, оставляя за собой звенящую тишину. Давили воображаемые стены, будто желая сомкнуться в ловушке иллюзий и манящих пещер, сокрытых за привычной реальностью. Кто такие Аранары? Кадзуха что-то вспоминал из курса истории, но все было настолько размыто, что нельзя воссоздать знания в единую картину без смазанных красок. Нечто яркое, по-весеннему теплое и зеленое, подобно скрытому лесу за будничной рутиной, куда Кадзуха наведывался по редким выходным — особенно в Спрингвейл или, реже, в Староветер — ради долгожданного мгновения спокойствия. Словно тихая, звездная ночь. Кадзуха часто видел подобные пейзажи перед глазами, но все-равно пытался разобрать красоту и в пыльных городских улочках. Мир красив, когда есть глаза, чтобы эту красоту рассмотреть. Все это приобретало странные обороты, думать о которых становилось все труднее и труднее. Будет ли хорошим выбором поесть еду, приготовленную непонятно кем и непонятно где? Только Кадзухе нечего терять, поэтому мыслить о правильности решений не приходится, особенно слушая воодушевлённые речи Араеши — этот Аранара причудливый, непонятный, но веющий доброжелательным теплом, подобно старому знакомому. Встречались ли они где-то? Возможно. Кто знает эту жизнь и ее искусные переплетения? Порой не хватит и века, чтобы понять частичку всего сценария. Кадзуха чувствует себя слишком потеряно, когда невидимый мир вновь и вновь начинает обрамляться пещеристыми коридорами, утеряться в которых проще простого. Бьется сердце, отражаясь неприятным стуком в ушах; дождя больше нет. Тихо-тихо мелькает угрожающая тень. Громко-громко вьются вопросы в голове. Больно-больно жалят мысли. Кадзуха потянулся за сумкой, найдя ее на ощупь и мысленно радуясь своей находке, в которой была частичка мира. Только вот сумка стала идеально чистой, как и сам Кадзуха, точно помнящий: грязь лесной чащи из-за продолжительной грозы, мелькающей на небе жестоким клинком. Мистика или просто сон, где картинки абсурдно скачут в подобие сюжета? Столько вопросов, что и думать стало больно. Только Кадзуха желал увидеть истину, копаясь в собственной душе. Успешно ли? Разве можно говорить об «успехе» в данном случае? Эй?. Ты тут? Взгляни на грозу… Видишь там небесный меч? В конечном же итоге, здесь настал тупик. Осталось только подождать конца. Чувствуешь, как давят стены? Они отторгают чужака, хоть и понимают, что хотят сделать его таким же, как и они. У них же тоже есть нечто похожее на разум, если просто прикинуть. Пугает ли это? Может быть. Но мы же просто это прикинули, поэтому бояться не стоит. Тихо. Мертвая тишина. Что так свойственна этому месту. Время течет, но непонятно как. Кадзуха чувствует свои мысли слишком чуждыми, инородными. — Нара! — позвал Араеша сквозь ужасную тишину. — Араеша приготовил вкусный овощной суп и сейчас поможет Наре пройти на участок! Только Наре не стоит пытаться дойти самостоятельно, ведь это очень опасно для Нары. И почему нельзя просто снять эту повязку? Кадзуха, наверное, может прикинуть то, что это часть чего-то большего, чем глупого правила. Как бы парень не старался спросить о чем-нибудь о Араеши, как тот сразу же начинал юлить, скрываться от вопроса, переводя в более легкую тему, особенно если это казалось Разлома и выхода из него. Неужели Араеша не знает о Разлома? Или это Кадзуха сошел с ума? — Нара, бери с собой сумку и слушай меня, — совсем близко раздался голос Араеши, от которого Кадзуха, погруженный в свои мысли, слегка вздрогнул, что не осталось без внимания доброжелательного Аранары. — Араеша напугал Нару? Араеше жаль, что Нара не хочет доверять Араеше, но Араеша никогда не навредит Наре. — Так, Нара, сначала надо встать, — по шагам начал рассказывать Араеша. Кадзуха так сделал, аккуратно вставая на немного онемевшие ноги. По крайней мере, все гораздо лучше, чем могло бы быть: характерный хруст и спасающее или, наоборот, ужасающее онемение. — А теперь просто иди… Араеша скажет, когда будет порог. Нара же доверяет Араеше? … И вот, спустившись по небольшой лестницы от домика до участка, Кадзуха ступил на такую же землю, как и в лесу, когда грязь, смешанная с грозовыми ударами, осталась на облике таинственной чащи. Все давило на разум, вынуждая перевести мысли во что-нибудь другое, более легкое, чем холодные прикосновения сомкнутых стен. Пещера ли это? Или над головой раскинулось бесконечное небо… Судя по атмосфере, второй вариант все еще возможен, ведь Кадзуха до сих пор не увидел происходящего, слепо идя за Араешей. Что-то в этом есть. Араеша усадил Кадзуху на стул перед деревянным столом, что-то говоря о истории рецепта овощного супа. Только Араеша постоянно запинался и что-то вечно вспоминал, говоря, будто утратил прежние воспоминания о великой героине. История утекала из лап времени, делая картину прошлого все более легкой и непринужденной, раз забыты все герои и побеждены злодеи руками звезд. — Суп горячий, — предупредил Араеша, ставя тарелку перед Кадзухой, — еще скоро должен прийти Арапанду, который обещал Араеше помочь кое с чем. — Спасибо, — сказал Кадзуха, беря в руки деревянную ложку и пробуя вкусно пахнущий суп. Что еще делать, как не попробовать творение Аранары? С запаха можно сказать, будто это блюдо не отличается от житейского, людского, — тем самым доверия становится еще больше. Да, парень в путешествиях пробовал много разных блюд, что порой готовились в самых антисанитарных условиях, — Натлан, к примеру, или забегаловки Снежной — но для себя все-таки понял: самое важное в блюде — это кулинарная душа. То есть желание сделать больше, чем простое удовлетворение потребностей. Араеша, походу, точно знал об этой душе — осталось лишь попробовать на вкус. Вкуса просто нет. Блюдо абсолютно безвкусное. Даже вода обладает хоть каким-то вкусом, пока суп — лишь структура, имеющая при себе бульон и некоторые твердые тела. Здесь все ненастоящее, да? Какая жалость… — Араеша рад, что Наре нравится, — довольно проговорил Араеша, не спрашивая Кадзуху о его мнении. — Вот и Арапанду! — еще более довольно сказал Араеша. — Араеша снова приготовил свой суп. — На Арапанду тут не осталось, ведь сначала надо помочь Араеше. — С чем Арапанду стоит помогать? — С Випариасами. — А Нара что делать будет? — Нара отдыхает. — Арапанду, Араеша, — позвал немного взволнованно Кадзуха, — как мне отсюда выбраться? — Наре не нужно отсюда выбираться! — заверил Араеша, вызвав еще большее волнение. — Арапанду и Араеша так ждали Нару, чтобы наконец понять многие вопросы о мире Нар. Тем более, Араеша боится, что Существо достанет до Нары и… — Арапанду видит в Наре подозрительное, но Арапанду рад, что Нара сейчас в безопасности. Сестра, ты тоже останешься здесь навсегда? Кадзуха точно понял, что пополнил ряды пропавших без вести, навсегда оставшихся в вечно голодных недрах Разлома. Страшно ли пропадать? Пропадать где-то там — в другом мире, лишенном прежних мечт. Кадзуха не знает. Все-равно остались считанные месяцы, пока можно жить и не думать о гниющей тени, что рано или поздно настигнет бьющуюся в агонии душу. Хотя парень определенно рад, что на его месте не оказались Коллеи и Беннет. Здесь так тихо… И одиноко… Миг. Прошел лишь миг, как Кадзуха услышал разрывающий легкую тишину топот, доносящийся откуда-то спереди. Слышится, что топот этот явно не легкая походка или что-то в этом роде. Нет. Это нечто похожее на гнев. — Арапанду!.. Т-там! Араеша видит… — Стой, Араеша! Миг. Прошел другой миг, как Кадзуха услышал лопающийся звук и чую-то негромкую усмешку. За одним звуком последовал и другой, знаменующий тяжелое окончание судьбы. Всего лишь мига было достаточно, чтобы закончить жизнь, чтобы раздавить двух Аранар. Кадзуха слышал все слишком четко, но не мог ничего сделать: перед глазами стояла пелена прошлого, в которой не было места для настоящего. Арапанду, Араеша — теперь только воспоминание. Болезненное воспоминание о старых знакомых. Почему-то лишь сейчас Кадзуха вспомнил, что видел этих Аранар в своих сна прямо посреди гнилых кошмаров, подобно оазису в засушливой, горящей пустыне. Прошел еще один миг. Наступила тишина. Эмоций было много — оттого их и не было вовсе. — Глупые фальшивки, — раздался голос виновника конца, — всего лишь копия настоящих Аранар. Разве все здесь не искусная ложь? Кроме тебя, — обратилось Существо к шокированному Кадзухе, что так и не смог ничего сделать. Эти Аранары настолько желали спасти Нару от Существа, что сами не заметили, как оно подобралось слишком близко. — Ты все еще живой человек, который всего лишь поддался иллюзиям. Какая жалость. Разлом ведь манит, не так ли? Настолько, что хочется пойти просто в лес, не думая ни о чем. — Повязка на глаза — это очень хорошо, — усмехнулось Существо, — она здесь не мешает, а, наоборот, делает все веселее. Этот старик знает о моих предпочтениях, — старик? Походу, Кадзуха понял кое-что, — люблю, когда люди не возвращаются сюда, мучаемые бессонницей. Только вот жаль, что ты не сможешь рассказать всем о том, какое на вид жуткое «существо», — последние слова были произнесены с явной иронией. — Что значит «мучаемые бессонницей»? — единственное, что смог спросить Кадзуха. — Это тебе знать не надо. Неужто «существу» хочется, чтобы люди смогли разгадать одну из загадок? — протянул незнакомец. — А теперь радуйся, ведь я отпускаю тебя отсюда, даже не сломав тебе руку, чтобы все поняли о опасности моих намерений. Звучит глупо, да? — У меня есть условие, — не дожидаясь ответа, сказало Существо, протягивая Кадзухе теплый комочек, редко дышащий и худой настолько, что хотелось не отпускать утекающую жизнь из своих рук, — возьми этого щенка и, возможно, в твоих руках он сможет выжить. Кадзуха, прижимая к себе полуживого и истощённого щенка, встал из-за стола, все еще практически не испытывая никаких эмоций. Чужое сердечко билось так слабо, и сам щенок прижимался к парню, не делая попыток хоть что-нибудь сделать. Как пушистик сюда попал? Сейчас не время об этом думать, хоть голову и терзали самые разные мысли, начиная от бродяжки и заканчивая потусторонним существом из инадзумских историй. Кадзуха точно знает, что не сможет больше уснуть. Существо также подошла сзади и развязало повязку, перед этим сказав не смотреть в сторону таинственного незнакомца. — Ступай теперь. Видишь же тот коридор? — Кадзуха на это кивнул. — Иди по нему, а там уже выйдешь на ровную дорогу к городу. Только не попадись еще раз этому старикашке, — сказало Существо, после добавив: — Я провожу тебя до конца Разлома, чтобы, если что, увидеть еще больше аранар. Чутье говорило, что это явно недобрый знак.