От нуля до сотки за долю секунды

Петя смотрит презрительным взглядом. Всегда. На пролетающие за окном машины улицы, на снующих туда-сюда по управлению людей, на собственный телефон и на Игоря. Особенно на Игоря. Хазина хочется прижать лицом к каждой вертикальной-горизонтальной поверхности, приложить так хорошо, чтобы в голове ещё долго отдавался звонкий гул удара. Игорю даже сниться начинает, как он одним коротким движением хватает чужие волосы, сжимает в кулаке длинные пряди и толкает Петю, приближая неминуемое соприкосновение его лица с твёрдой стеной. Иногда такие сны приносят удовольствие. Гром просыпается с умиротворенной улыбкой на лице, хотя прекрасно понимает, что насилие далеко не выход, но сны на то и сны, чтобы оставаться вне пышущей жизнью реальности. А иногда эти сны обретают иной подтекст. Игорь не успевает ни дернуться в сторону Хазина, ни руку поднять, а Петя уже смотрит на него пустыми глазищами, взгляд нечитаемый, а на губах и подбородке тёмная кровь. Она стекает густыми каплями, пеной собирается у самого рта. Такие сновидения не приносят ни внутреннего самоудовлетворения, ни эмоциональной разрядки. И почему-то забываются не сразу, напоминают о себе в течение дня, заползая под кожу неприятным холодом. Как будто там, во сне, кто-то успел приложить Хазина к стене раньше Грома, и теперь Петю не спасти. А надо ли? Игорь раз за разом задаёт себе этот вопрос, пока московский мажор раскатывает по полу очередного пацана с подозрением на хранение и распространение, отвешивает короткие, как хлыст, удары ладонью по чужому лицу. Внутри бурлит злость вперемешку с накатившей разом усталостью, когда Гром сжимает пальцы на запястье руки Хазина, которую тот заносит для очередного удара. — Хватит. — Отъебись, дядь, не видишь, я работаю?! — Это не работа, а херня какая-то. Держи свои эмоции при себе. — Кто бы говорил, — грубо отвечает Петя и сплёвывает прямо под ноги Игорю, но руку опускает. Разворачивается на носках и быстрым шагом покидает клуб. Гром вздыхает, трёт шершавый подбородок ладонью и поворачивается к остальным ребятам, которые смиренно ждут команды. — Оформляйте, посмотрим потом спокойно в отделе, что к чему. Кивает в сторону сгорбившейся на полу фигуры и направляется к выходу следом, пряча руки в карманы куртки, сжимая кулаки до тупой боли в костяшках. Когда он выходит на улицу, Хазина с его вечно растянутыми в мерзкой улыбке губами, между которыми часто бывает зажата сигарета, в пределах видимости не наблюдается.

***

— Ты трахай, давай, а не вопросы задавай! Петя не говорит, Петя буквально рычит. Пока Игорь зажимал его в грязной кабине туалета очередного подпольного заведения, идиотских вопрос не спрашивал. Просто дрочил быстро, грубо, практически сухой ладонью, а Хазин млел от этой резкости, хватая побелевшими пальцами чужие плечи. Но стоило им только оказаться в постели, так, пожалуйста, держите, распишитесь… Хорошо? Так нормально? Не больно? Хорошо, сука. Нормально, охуеть как. Не больно, блять, совсем. А хочется, чтобы наоборот. Петя пытается сам подтолкнуть Игоря к краю, пока ведёт ногтями по чужой спине, расцарапывая липкую от пота кожу яркими отметинами, которые обязательно напомнят о себе утром. Он не привык к телячьим нежностям. Такое он может себе только с Ниной позволял, но Нина осталась в тёплой, почти родной столице, разноцветной от ярких ночных огней. В Питере же только холод, промозглый ветер, от которого не спасает ни шарф, ни пальто, а ещё упрямый до нервной трясучки Гром. Который теперь двигаться резко не спешит, втрахивая Хазина в кровать аккуратными, размеренными движениями бёдер. Начали, блять, за здравие, а кончили, сука, за упокой. Петя практически воет от этой нехватки острых ощущений, дёргается всем телом под Игорем, руками то отталкивает, то тянет обратно. Не знает, не может понять, как ему Грома вывести из равновесия, довести до определённой точки. Или неужели его только местные наркопритоны с их мерзкой атмосферой откровенного гадюшника так возбуждают? — Сссука… — вываливаются шипящие изо рта Пети. Он бесится ещё сильнее, не выдерживает и впечатывает ладонью с размаха по чужому лицу. Игорь замирает на месте, перестаёт двигать бедрами, но голова не дёргается в сторону, щёку просто горячо жжёт от удара. Хазин выбирается из-под чужого тела, неласково отталкивая Грома ногами, а затем быстрым шагом покидает спальню, показательно и многозначительно хлопая дверью ванной комнаты. За громким шумом воды щелчка замка от входной двери, кажется, не слышно совсем. Но Петя всё равно вздрагивает, поднимая пустой взгляд на свое отражение в зеркале.

***

— Тебя что, в детстве нормально разговаривать не научили? — спрашивает своим хриплым тоном Гром, рассматривая квартиру Хазина. У Пети лопаются последние нервы, напряжение можно проследить по четко выравненной осанке. Он с громким стуком отставляет кружку с незаваренным кофе на кухонную тумбу, в нее же впиваясь пальцами до белых костяшек и опираясь всем телом. Не научили, блять. «Добрый» папенька научил только буковки-смайлики набирать, через которые свои эмоции выдать не так-то просто, а вот уколоть собеседника своей остротой – это как за здрасьте. Мать его постоянно уговаривает позвонить или приехать в гости, даже если просто на сутки, хочет слышать голос и видеть глаза, ей через текст не всегда понятно, как на самом деле ощущает себя сын, но догадывается, конечно же, на то она и мама. Но как тут говорить голосом и смотреть глазами, когда тебя размазывают о пол хлесткими «выродок», «позор семьи» и «чтоб ты сдох»? Сердце вещь не вечная, но даже у такого мудака, как Пётр Хазин, оно имелось. Или было. Осталось всё в той же Москве, всё с той же Ниной. А может и Нина его никогда не видела. Но было же оно, когда-то точно было. Иначе бы не болело так внутри. Игорь всё ещё терпеливо ждёт ответа, скорее даже колкость какую-то, но получает лишь тихое «что тебе надо, Гром?» и невольно дергается на месте, нелепо как-то ведёт плечом. Голос у Хазина почти неузнаваемый, интонация на его стандартную непохожая, словно из мужчины разом высосали все силы, накатила вселенская усталость, и ничего в жизни больше светлого, ради чего хотелось хотя бы двигаться вперёд, не осталась. Как у человека, который вот-вот готов выйти в окно. Один шаг до пустой пока ещё могилы. Игорь, правда, жалости или сочувствия не испытывает. Простое человеческое любопытство, ну и, может, ещё немного раздражение. Вот только на Петю ли? Ведь что ему конкретно надо он действительно понять не может. И почему припёрся без приглашения к Хазину – тоже. Ноги его сами принесли в чужой дом, адрес запомнился хорошо, пусть и бывал он тут от силы два или три раза. Трахались они обычно в квартире Грома. Ну, или в управлении. Про взаимную дрочку и самые фееричные минеты его жизни почти во всех притонах Питера Игорь намеренно не вспоминает. — Слушай, я просто… Договорить ему не дают. — Да что вам всем от меня, блять, надо! — вот теперь больше похоже на правду. Но только не то, как Петя медленно разворачивается к нему лицом, задевая всё ту же злополучную кружку, с которой возился еще минуту назад, рукой и роняет её на пол. Она падает, разбиваясь с коротким хлопком, и разлетается на тысячу мелких осколков. Ничем почти не отличается от Петиной души. — Хочется, сука, чтоб сынок в органы пошел? Да, пожалуйста, на, нахуй! Хочется, чтобы я, блять, на звание новое нарабатывал, а не на бесполезные дела время тратил? Получите, распишитесь! Хочется, твою мать, чтобы я этих мерзких людей, от которых меня блевать тянет, облизывал как покорная сука с ног до головы? Я и это могу, не проблема! И в культурную эту столицу вашу сраную переехать, послав всё к чертям, тоже могу, как нехуй делать, понимаешь, Гром? Он прерывается на мгновение, облизывает пересохшие губы, смотрит пристально на Игоря, припечатывая взглядом. Но это не так страшно, эти детали жизни Хазина Игорю знакомы. Народ слухами не брезгует, а подробнее досье найдется на каждого. Вот только следующие слова выбивают воздух из легких мужчины, как будто кто-то коротким ударом вмазал ему под дых. — Я и ребёнка собственного могу убить, представляешь? — и глаза такие стеклянные, пустые совсем. — Всего-то десять тыщ, что там эти аборты, их же каждый день делают, два коротких нажатия в телефоне, чтобы перевести деньги. Хуйня, Игорь, ни о чем вообще! Игорь хочет спросить, про какой аборт, про какого ребёнка говорит сейчас Петя, но не может. Язык становится каким-то ватным во рту, раздувается как будто до гигантских размеров и не шевелится никак. — И послушным сынком могу быть, с наркотой завязать, только трахаться иногда с майором одним на стороне, но это же ничего страшного, правда, Гром? Я же всё, мать твою, могу! Петя орёт, но следующие слова его тирады становятся похожи скорее на невнятный скулёж, чем на истерические вопли, звучащие до. — Трахаться могу… Хочешь потрахаемся, Игорь? Выебешь меня? Вот прямо сейчас, вот здесь? Ты же за этим пришел, нет? Гром всё ещё молчит. — Ну давай же, Игорь! Ты же зачем-то пришел? Тебе же тоже что-то от меня надо… Припечатывает это всё хриплым, сухим всхлипом, совсем без слез. И скатывается медленно вниз, опускаясь на осколки всё той же разбитой чашки. — Что тебе надо, Гром? Ну что ещё тебе от меня надо? Я всё могу, — ещё один полувсхлип-полувздох. — Я всё могу… Игоря, наконец-то, начинает колотить. Осознание тугим, путаным комком сворачивается где-то внутри. Накрывает страх, но не резкий, острый, как перед пучиной предстоящих опасностей, а совсем другой, плотный и густой. Он подбирается к горлу липкими пальцами, пытается сжать посильнее, но Гром оказывается быстрее, сбрасывая с себя наваждение только что разыгравшейся перед ним картины. И в два длинных шага настигает Хазина, опускаясь перед ним на колени и хватая руками лицо. — Петь. Петя! — но мужчина смотрит куда-то сквозь него, глазницы всё ещё пустые, неживые как будто. Почти как во снах. Его выдает только судорожное дыхание, вздохи, которыми он пытается протолкнуть хоть немного воздуха в свои разгорячённые от криков легкие. — Петя, успокойся. Ты слышишь меня? Петя не слышит. Петя пытается дышать. — Мы не будем сейчас трахаться. Я к тебе не за этим приехал. Слышишь меня? Щёки под ладонями Грома горячие и, наверное, должны быть мокрыми, но слёзы застревают где-то внутри, перекрытые болью вперемешку с отчаянием. Игорь лишь однажды видел человека в таком состояние. Заядлый нарик, которого они случайно выцепили где-то в подворотне, пока бороздили патрулем по указанному району. Но он знает, что Хазин и правда давно не употребляет. Завязал окончательно, позволял себе отрываться только во время облав на работе или во время секса с ним. От этого знания нихуя не легче. — Иди сюда, — говорит тихо Гром и опускает ладони на плечи мужчины, тянет осторожно к себе, пытаясь подняться вместе с ним на ноги. Петя, как послушная кукла, болванчик совсем, падает в его руки, ногами не шевелит почти, и Игорю приходится тащить чужое тело до спальни самому. Чертыхается только, стараясь обойти осколки, не задев ногой. Но это сейчас неважно. Сейчас важно донести Петю до постели, уложить, привести хотя бы немного, но в порядок. Если получится, конечно. Игорь упрямо поджимает губы, крепче перехватывает Хазина за пояс, прижимая к собственному боку. Тело холодное совсем, в отличие от лица и щёк. Как у мертвеца, но Гром об этом старается не думать, переваривает просто ещё раз внутри всё, что кричал Петя. Долго, правда, раздумывать не получается. Когда он опускает мужчину в кровать, сам присаживаясь рядом, то Хазин как будто резко пробуждается, что-то в нём переключается из немой, отчаянной даже, покорности совсем в другую плоскость, и он принимается стаскивать с себя водолазку, путается в горле, всё-таки снимает, оголяясь, а затем тянется к джинсам, почти хватается пальцами за ширинку, прежде чем Гром успевает обхватить его запястья собственными ладонями, прижимая чужие руки по швам к постели. — Петь, — всё так же тихо, хрипло, но его не слышат, пытаются вырваться. — Хазин, блять! Успокойся! У Пети начинает что-то там шевелиться за стеклом глазниц, и он, наконец-то, видит Грома, смотрит внимательно, моргает пару раз, собирая ресницами назревающую влагу. — Давай потрахаемся. Мужчина молчит, хмурится только. — Пожалуйста, Игорь, трахни меня. Это не приказ, не команда, которыми обычно привык апеллировать майор Хазин в любой ситуации. Это просьба. Даже мольба. Которую, наверное, Игорь ждал всё время их странных, запутанных отношений. Но именно та, на которую он сейчас ответить не может. — Петя, я тебе уже сказал: мы не будем сейчас заниматься сексом. Просто успокойся. У Хазина начинают дрожать губы, а Игорю становится еще хуже. С таким Хазином ему ещё не приходилось иметь дело. Как будто перед ним новый человек, совершенно разбитый, потрёпанный судьбой, которая уже успела сломать всё живое, что ещё могло находиться там внутри. Новый, совсем чужой человек. Игорь медленно убирает руки, отпускает запястья. Отворачивается, прикрывает собственные глаза. Начинает стучать в висках то ли от громкого ора, то ли от общего напряжение всей ситуации. Впервые в жизни Игорь не знает, что делать. Поэтому и вздрагивает резко, когда через минуту молчания Хазин утыкается лбом ему в бедро, сворачиваясь комком на собственной постели. Гром машинально кладет ладонь на чужую голову. Петя, наконец-то, всхлипывает по-настоящему. А затем начинает тихо плакать. Ничего больше не происходит, не произносятся никакие слова или звуки. Игорь просто гладит Хазина по голове, пока Петя не засыпает, расслабляясь всем телом, но не отстраняясь ни на секунду. Только тогда Гром позволяет себе немного сдвинуться, укладывая мужчину в кровать, голова аккуратно ложится на подушку. Взгляд цепляется за мокрые от слез щёки, опухшие, красные веки. Игорь с усилием заставляет себя отвести глаза и поднимается с места, не обращая внимания на затёкшие плечи и спину. Делает пару шагов в сторону выхода из комнаты, пальцами задевая переключатель, и глушит свет. Замирает на пороге, задерживая дыхание. Петины слова всё ещё звоном гремят в ушах, царапают внутри, пытаясь выбраться всё из того же комка мыслей, сомнений и новых знаний. Не дают сделать шаг за порог. — Твою ж мать, — выдыхает Игорь и всё-таки разворачивается. Он на ходу снимает куртку, стаскивает вечную кепку, бросает вещи куда-то в сторону, прежде чем лечь на другой край постели, подползая ближе к Хазину, но всё ещё не касаясь. Только глаза, постепенно привыкшие темноте, продолжают буравить нечитаемым взглядом чужую макушку. Как Гром проваливается в сон, он уже не помнит. Но первое, что чувствует, просыпаясь утром, это запах горячего, свежезаваренного кофе. Открывая глаза, Игорь видит кружку, заботливо оставленную на прикроватной тумбе. Такую же, как та, которую ночью разбил Хазин. Петя встречает его на кухне, всё ещё с опухшими и красными веками, но разбитых осколков на полу больше нет. Сердце начинает биться чуточку быстрее.