Love me more

«Я репетировал расставание; не только чтобы предотвратить боль, заранее принимая её в маленьких дозах, — но и, как все суеверные люди, надеялся, что моя готовность смириться с худшим заставит судьбу надо мной сжалиться».

💔

— Тэхён, ну пожалуйста, — тянет высоким голосом гласные Чонгук, нахмурив брови, и старается не дрожать от нетерпения, — не издевайся, знаешь ведь, что я соскучился, — звучит жалобно, что любой бы помиловал и отдал ему всё, что требуется. Но Тэхён только сильнее сжимает своими коленями его бёдра, приподнимаясь, и грузно опускается на паховую зону Чонгука, в очередной раз имитируя скачок. — Вот за это ты и будешь страдать, — облизывает губы Тэхён и откидывает голову назад, выгибаясь в спине, чтобы грудь ближе была к Чонгуку, пока тот усиливает хватку ладоней на талии, и снова приподнимается, затем с шумным выдохом вновь опускается на пах. — Ни одной фотографии без футболки, ни одного видео, как ты ласкаешь себя в номере после рабочего дня, — не прекращает своих действий, резко переходя из медленной скачки уже на рысь, при этом всём продолжая прерывисто и часто дышать, от чего и приходится прерывать слова, — так что не обманывай, что соскучился. «В одежде меня так ещё никогда не насиловали», — думает Чонгук и прикрывает веки, чтобы влага из глаз незаметно и быстро скатилась по щекам. Перевозбуждение от длительного воздержания иногда доводит до слёз — для кое-кого это стало сегодня открытием. — Сделай со мной всё, что захочешь, солнышко, — просится Чонгук и переживает, чтобы эти слова не звучали, как скулёж, — но пожалуйста, — «Тэхён, не вынуждай…», — перестань меня иметь вот так, — опускает взгляд на местечко, где его собственный пах соприкасается с ягодицами Тэхёна. — Это я тебя ещё не имел, солнышко, — повторяет за ним и ехидно, или даже злобно ухмыляется Тэхён, а затем, смыкая глаза, срывается скачками на галоп, повышая тональность и громкость своих выдохов-стонов, и у Чонгука от этого начинают краснеть уши из-за страха, что скоро соседи придут с разборками. Одежда мешает, и в некоторых местах начинает натирать, но прерваться — задача из рода невыполнимых. Кажется, Чонгук действительно представляет, что они уже давно скинули с себя одежду, а оргазм совсем близок. — Ты в курсе, что я уже начал по секс-шопам ходить, чтобы хоть как-то унять свой голод по тебе? — снова срывается на стон Тэхён, вытягивая длинное «а-а» с выдохом, потом резко замолкает, с таким выражением лица, какое у него всегда, когда головка члена внутри попадает по простате, но, опомнившись, тут же продолжает: — А ты по мне не скучаешь. Тэхён точно никогда не снимался и не хочет сниматься в порнофильмах? Ему бы эта роль, подлецу, была бы к лицу. Вот зачем Чонгук об этом подумал? Он грубо сжимает Тэхёновы бока, не давая больше двигаться, усаживает его, разыгравшегося, на свои бёдра. — Ну всё, — поднимается рукой по лестнице из рёбер, а потом скользит по ключицам, и, наконец, хватает за шею, несильно надавливая, — допрыгался. Именно такое, одно из самых горячих воспоминаний с продолжением, крутится в голове Чонгука. И он сейчас переполнен предвкушением. Он отпирает ключом-картой дверь номера, и видит его, стоящим к входу спиной посреди номера. Тэхён оборачивается на звук открывающейся двери, становится передом, но не идёт навстречу Чонгуку. Просто стоит. — Тэхён-и? — закрывает за собой Чонгук, проходит в номер. В ответ ему молча протягивают небольшой лист, и Чонгук берёт его, сразу же опуская взгляд на подпись. «Если ты всё помнишь, хотел я сказать, если ты в самом деле как я, тогда завтра, перед отъездом, попрощавшись с остальными, прямо перед тем как захлопнуть дверь такси — когда в этой жизни уже нечего будет сказать, — повернись ко мне, всего один раз — в шутку или спонтанно (ведь для меня это так много значило, когда мы были вместе) — и, как ты делал раньше, посмотри мне в лицо, поймай мой взгляд и назови меня своим именем». Чонгук читает вслух, а после растерянно поднимает глаза на стоящего напротив Тэхёна, который, кажется, перестал дышать в этот самый момент. Он всего лишь стоит с выпрямленной спиной и смотрит на него нечитаемым взглядом, не содрогаясь ни единой мышцей лица, будто всё окаменело, а затем отводит взор в сторону, и Чонгук знает, что это было сделано в попытке спрятать всё то, настоящее, что он может прочесть на его лице, а не на листе бумаги в своих руках. Говорить-то Тэхёну больше нечего. Он написал всё, что должен был.

flashback

— Я хочу набить тигровую лилию здесь, — прервав тишину, пока на экране плазмы Элио и Оливер ехали на велосипедах по дороге вдоль поля, говорит Тэхён, отвлёкшись от просмотра. Он приподнимает свободную футболку, оголяя место под грудью, — под сердцем, — тычет пальцем на рёбра. — Почему именно тигровая лилия, а не что-то другое? — Чонгук отрывается от экрана плазмы, и смотрит в глаза напротив. — Ты ведь родился в сентябре, и не знаешь, что означает лилия на языке цветов? — удивлённо приподнимает уголки бровей Тэхён. — У меня не было поводов для изучения этой информации, знаешь ли, — прыскает от смеха Чонгук, притягивая не сопротивляющегося Тэхёна ближе. — Люби меня, — выворачивается из хватки и упирается руками в грудь. — Что? — переспрашивает Чонгук, по-глупому улыбаясь в попытке понять, чего же от него хотят на самом деле. — Люби меня. — Я и так тебя люблю, не знаю, можно ли сильнее, — всё ещё улыбается, но получает от Тэхёна запрещённый приём. Тот скручивает сосок под футболкой пальцами, и улыбается тоже. — Тигровая лилия на языке цветов означает «люби меня», — поясняет Тэхён, а Чонгук задаётся вопросом: а этот человек вообще что-то без смысла делает? — Тогда я тоже набью эту же татуировку, только здесь, — пальцем указывает на свободное место во внутренней части предплечья, где россыпью расположились разнообразные татуировки. А пустота будто бы ждала своего часа — своей тигровой лилии. Пожалуй, она там будет хорошо смотреться. — Знаешь, а ты ведь чем-то даже напоминаешь мне Оливера, — Тэхён опускает свою футболку и поудобнее устраивается на диване, закидывая свои ноги на колени Чонгука. Атмосфера в комнате окончательно разнежила его настолько, что хочется просто раствориться здесь — рядом с Чонгуком. И растворить того вместе с собой, чтобы спрятаться вдвоём в мебели этой комнаты ото всех и навсегда. — То, что я совсем немного старше тебя, ещё не делает из меня профессора, — отшучивается Чонгук и невесомым движением щекочет Тэхёнову ступню ногтем указательного пальца. Вот бы сейчас Тэхён начал плавиться от прикосновений, чтобы потом впитаться в Чонгукову кожу. — Или ты хочешь сказать, что я тоже горяч, как и он? — кивает на экран плазмы, висящей на стене, и играет бровями. — Так всё-таки он для тебя горяч? — Тэхён правда пытается скорчить обиду на своём лице, но всё его актёрское мастерство перед Чонгуком не работает. Тяжело быть актёром рядом с актёром. Особенно, если не хочешь быть для него актёром. — Не-а, для меня нет. Совратил маленького мальчика, и всего-то, — Чонгук пожимает плечами, откидывается на спинку дивана и шире расставляет ноги, посылая тем самым намёк, что его бёдра не менее удобны, чем диван, на котором сидит сейчас Тэхён. Он всегда чувствовал уют от телесного контакта с ним и дико скучал по этим ощущениям, когда расстояние между ними не позволяло вот так просто прыгнуть в такси и завалиться в чужую квартиру со стопроцентной уверенностью, что тебя не пошлют туда, откуда приехал, а прижмут тесно к себе и зацелуют лоб, щёки, виски, скулы, нос, закрытые глаза, губы. И никуда этим вечером не отпустят. Тэхён считывает намёк и, абсолютно не торопясь, усаживается на колени Чонгука, ведь сейчас можно позволить себе никуда не спешить. Закидывает руки на его плечи и прижимается ближе, чтобы произнести в самые губы напротив: — А мальчик-то и не особо против был совратиться, — голос Тэхёна воркующий, и ресницы Чонгука вздрагивают от ощущения тёплого дыхания на своём лице, — вон, даже девочку отшил, чтобы подарить свой «персик» профессору. — Я теперь не знаю, как спокойно смотреть на персики, — сглатывает Чонгук, вспоминая ту самую сцену из фильма, укладывает свои ладони на талию сидящего на нём Тэхёна и решает не сдерживаться, чтобы не притянуться к его губам для поцелуя.

end of flashback

— Что это значит? — наконец, подаёт голос Чонгук. — Ты хочешь расстаться? Чонгук задаёт этот вопрос и мысленно насмехается над собой от слишком чёткого осознания того, что он прекрасно знает ответ, но слышать от Тэхёна, его Тэхёна, абсолютно точно не хочет. Предыдущий и сегодняшний дни прошли в раздумьях о его странном поведении — о том, что Тэхён частенько любил неожиданно приехать к нему во время съёмок, сделав тем самым сюрприз, а в этот раз отправил сообщение с текстом «прилечу на эти выходные к тебе». Даже не позвонил… И вариант о расставании, естественно, имел место быть, однажды Чонгук даже содрогнулся от этой мысли, но такое объяснение внезапно появившимся странностям Тэхёна яростно пытался выбросить из своей головы. Чего уж там скрывать, он, Чонгук, потом мысленно далеко не единожды отругал себя за, как тогда казалось, бред. Зря, так бы можно было хоть немного подготовиться, а не стоять сейчас и чувствовать себя идиотом. Он чувствует, как лист в руке становится невесомым, ведь пальцы, держащие его, сильно напрягаются, а изображение перед глазами постепенно начинает плыть. Невозможно спрятать свою слабость, тем более, когда рядом он. Да, Чонгук сейчас вмиг стал слабым, но тоже самое происходит и с Тэхёном, догадаться совсем нетрудно. — Я знаю, что ты знаешь ответ, — сдавленно шепчет Тэхёнов голос. — И знаю, что не хочешь слышать эти слова моим голосом, — шёпот переходит на едва слышимую тональность, — да, Чонгук, мы расстаёмся. Лицо Чонгука искажается в совсем уж неприятной ухмылке, в которой ярко выражена в первую очередь горечь. А потом и злость, хотя он не отдаёт себе отчёта в том, на что именно злится. Жаль, что сейчас он не на съёмочной площадке, где за такую эмоцию режиссёр точно бы похвалил. Если бы Чонгук играл, и всё это было фильмом. Не получается игнорировать физические проявления шока: сердце пропускает несколько ударов, и это ощущается очень отчётливо, потому что каждый удар отдаёт болью в рёбрах, а после бьётся невыносимо медленно, будто уменьшилось в несколько раз и через секунду перестанет биться совсем. Ещё и этот мерзкий звон в ушах. Чонгук очень рад бы включить в себе актёра, прекрасно же умеет это делать, чтобы не показывать, как сильно его сейчас всё происходящее откровенно ранит, но он слишком подавлен, чтобы хотя бы попытаться себя таким образом эмоционально защитить. Драматично?

Возможно.

Но не столь важно.

Больно?

Однозначно.

Для кого это сейчас важно?

Чонгук опускает глаза на открытку, исписанную мелким и аккуратным Тэхёновым почерком, собирает все силы по вмиг обнищавшей без чего-то важного душе. — Почему ты не сказал прямо? — поднимает взгляд на всё ещё стоящего напротив Тэхёна. — Почему я заслужил какой-то кусок бумаги, а не слова? Звучит немного гневно, повышенным тоном, на что Тэхёну нечего ответить. Он всё ещё, не сдвинувшись ни на сантиметр с места, просто стоит и молча прожигает взглядом дыру на стене гостиничного номера, избегая зрительного контакта с Чонгуком. Его пальцы теребят подол рубашки под кожаной курткой, потому что нервозность всё же нужно хотя бы попытаться унять. Поздно уже нервничать, надо это всё прекращать. — Что это значит, Тэхён? — снова заговаривает Чонгук, которому, в отличие от Тэхёна, говорить хочется много. — Как мне понимать это? — кивает носом на открытку в своих руках. — Если ты не можешь сказать прямо, то на самом деле не хочешь расставаться? Я же прав? — неожиданно и для самого Чонгука его голос ломается, от чего в одно мгновение становится тошно обоим. — Прошу, скажи что это так, — едва слышно произносит последние слова. Тэхён не железный. Боль накрывает слишком быстро и в ошмётки разносит нутро. Оказывается, в действительности это в разы больнее, чем в воображении, когда он готовил себя к этому разговору. — Да, я не хочу расставаться, — слегка севшим из-за долгого молчания голосом заговорил Тэхён. — Ты правильно понимаешь, но, Чонгук, я… устал? — как бы ком в горле ни мешал говорить, он продолжает: — Мне надоело это. Мы оба всё время в разъездах. То у тебя съёмки, то какие-то фотосессии, то моя, в конце-концов, работа. Я устал постоянно скучать по тебе. Сколько дней, недель в году мы проводим вместе? Это сковывает меня и мешает, я сейчас не преувеличиваю, — действительно ведь не преувеличивает, — жить, — заглядывает в карие глаза перед собой, по привычке надеясь увидеть в них понимание и поддержку. — Наши отношения изжили своё, — голова становится тяжелой, и Тэхёнов подбородок падает ему на грудь. Он сейчас не высказался, а по ощущениям так, к примеру, сбросился со скалы. И легко, и тяжело одновременно. А Чонгук молчит, сминая в руках бумагу, и злится, но старается, очень старается держаться. Всё ещё не понимает, на что злится, но, к сожалению, с легкостью от этого чувства избавиться не может. Хотелось бы спрятать скрип зубов, напряжённые желваки, и держаться, чтобы не начать разносить всё попадающееся под руку в номере. Уговорить себя оставить номер целым у Чонгука кое-как получается, но вот бумага теряет свою форму в его сжатом кулаке. Тэхёново «наши отношения изжили своё» бьёт с ударом колющего предмета острой болью по костям черепной коробки, настолько, что хочется сжать руками голову, чтобы она не болела. Чонгук и близко не представлял, что настолько является впечатлительным. Понимал ведь сам, к чему вела вся ситуация, происходящая в последнее время, но упрямо отказывался принимать действительное. На подкорке ловил себя время от времени на мысли, что знает, от чего Тэхён становится другим: слегка холодным, отстранённым в последние недели, но продолжал жить в своих любимых «розовых очках». Казалось, мир перевернётся, если они расстанутся когда-то, но вот… мир на месте, не рвётся на части, не переворачивается, даже землетрясение не началось, и с неба ни капли дождя не упало. Мир остался целым, а вот сам Чонгук, скажем так, не особо. Тэхёну, мягко говоря, тяжело дался этот поступок. Неслушающейся кистью выводил буквы по плотной бумаге, постоянно прерывая себя, чтобы до побеления перед глазами сомкнуть веки и прикрывал ладонью рот, чтобы не сорваться и не порвать открытку. Чтобы не расставаться с Чонгуком. Он тогда сидел на полу в душевой, и когда накрывало с особой силой, брызгал в лицо холодной водой. Но слишком наивно было, что физический холод поможет избавиться от жара, которым горела его душа из-за испытываемого чувства вины. В чём он больше виноват: в том, что решился стать инициатором расставания, или в том, что оттягивал этот момент слишком долго? От действительности не убежать, её остаётся только принять и научиться жить с осознанием того, что им двоим не по пути. Они больше не могут быть вместе, не получается. Отношения за прошедшие два года зашли в тупик, а выход из него искать сил не осталось ни у Чонгука, ни тем более у Тэхёна. А выход особенно тяжело искать, когда его нет, если они хотят остаться вместе. Дорога в будущее для них двоих оказалась тесной, и Тэхён вовсе не виноват, что ему просто-напросто пришлось понять это первым. Чонгук не может остановить мыслительный процесс: снова и снова прогоняет все услышанные и прочитанные слова через себя. Пытается утрамбовать их через силу в голове, что его Тэхён хочет от них отказаться, что готов это сделать, а ему остаётся только лишь принять этот выбор, несмотря на живые, хоть и уже раненые, чувства. Он выдыхает медленно, наконец, делая вид, что успокаивается, и встречается взглядом с Тэхёном, что смотрит на него чересчур спокойно, так, будто давно уже принял это обстоятельство, будто давно пережил с собой наедине то, что ему только предстоит пережить, по всему видимому, тоже с собой наедине. — Когда ты улетаешь? — слишком хрипло и тихо спрашивает Чонгук. — Завтра, в десять утра, — коротко отвечают нарочито ровным голосом. Потому что со временем и Чонгук поймёт, что это — правильное решение. — Тебе есть куда уйти сейчас? Ты снял номер? — с некой надеждой спрашивает, хотя и сам не знает, на что надеется. Чонгук не знает, как ему надо теперь себя вести, что думать и что говорить. Непривычно чувствовать Тэхёна чужим. — Да, в другом отеле, — отвечает Тэхён, понурив голову. И снова горькая усмешка, а за ней, не менее горестный вздох. Хочется ещё на мгновение продлить своё нахождение рядом с Тэхёном, быть рядом, ощущать тепло и успевший стать привычным, даже родным запах. Но какой дурак так резко отказывается от привычек? Потянет ведь только сильнее. Чонгук представляет, как Тэхён сейчас уедет в свой отель, а он останется здесь один на один с собой и месивом чувств, приправленных тревожными мыслями, но теперь нельзя им разделять это всё на двоих. — Ты не спешишь сейчас никуда? — осторожно спрашивает Чонгук, который из стадии злости плавно переходит в стадию отчаяния. Он удивлён, что слышит это от самого себя, когда на грани слышимости говорит. Потому что знает, что для Тэхёна не составит огромного труда прочесть между строк в сказанном Чонгуком «может, не пойдёшь сегодня никуда?». Чонгук не хочет даже пытаться теперь скрыть свои эмоции. Без Тэхёна ему уже плохо. — Что будет с нами дальше? Сможем ли мы остаться друзьями? — спрашивает Тэхён, отвечая Чонгуку межстрочно «я тоже хочу никуда не уходить», присаживаясь на кресло позади себя, скрещивает пальцы между собой, упирая локти в колени. — Хочешь ли ты этого, Чонгук? Почему именно сейчас нюх Чонгука уловил шлейф Тэхёнова парфюма? Потому что уж слишком сильно хочется ответить «да»? «Я не хочу быть твоим другом, потому что не могу забыть твой взгляд, который ты бросаешь только мне. Когда мы сидим в компании друзей, а ты лисьими хитрыми глазами смотришь на меня, осматриваешь с ног до головы и обратно, и ухмыляешься, быстро отвлекаясь на беседу с кем-то рядом сидящим. А я после этого не могу ни о чём думать, потому что влюбляюсь с каждым разом сильнее». «Но мне придётся теперь быть твоим другом». — Хочу, — коротко отбивается эхом по стенам небольшого номера. — Я тоже не хотел бы обрубать с концами эту связь, — тяжело вздыхает Тэхён, расслабляя напряжённые плечи, — мы с тобой не чужие люди, а вот так вот просто взять и забыть эти два года будет сложно. — Да, будет непросто, — Чонгук садится в кресло напротив и пустой взгляд устремляет в неопределённую точку, уплывая мыслями куда-то в другую реальность. Скорее всего, в прошлое. — Я уверен, что Хосок не поверит, когда я расскажу ему о расставании. «Да я и сам не верю», — прикусывает язык Чонгук, чтобы не договорить это вслух. Мысли как-то не соединяются в одну, без ориентира мельтешат в голове и даже не собираются соединиться во что-то понятное, но один вопрос всё же виднеется отчётливо среди всего хаоса: когда же всё пошло не так? «Я тоже не могу поверить», — в это же время, сам того не зная, вторит Чонгуковым мыслям Тэхён, что из-за необъяснимого страха смотрит исподлобья на него, сидящего напротив. Чонгук сидит и неосознанно, по привычке, играет языком с пирсингом, потом закусывая его, чем и показывает, точнее, не прячет свою нервозность. — Я не собираюсь избегать тебя, отказываться от встреч в общем кругу общения, ничего такого, будь уверен, — уверенно, ровным тоном и спокойно говорит Чонгук, — Хочу сохранить хорошие отношения, ты для меня очень важен, — заглядывает в глаза, но тут же отводит взгляд, утыкаясь им куда-то в пол. — Да, как и ты для меня, — Тэхён неосознанно копирует интонацию, замечая, что Чонгук уже более-менее спокоен, и начинает сам успокаиваться. И после Чонгук, чувствуя, что напряжение в теле понемногу спадает, разжимает свой кулак и опускает взгляд на скомканный лист. Всё тот же, исписанный мелким и аккуратным Тэхёновым почерком, но переворачивает эту сторону, чтобы не начать перечитывать, и видит, что с другой стороны открытка — с узором тигровых лилий. — А вот это уже было жестоко, — хрипит Чонгук, снова сжимая многострадальную открытку. Где-то в районе предплечья правой руки неприятно колет. Тэхён и вправду поступил не очень красиво по отношению к Чонгуку — зачем было убивать их воспоминания. Это ведь не только его, Тэхёна, воспоминания, но и Чонгука тоже, так почему он решил, что имеет право лишать их сразу обоих? Да для того, чтобы не хотелось из-за этих воспоминаний даже думать о том, что можно попробовать всё вернуть. После расставания, схождение — это всё равно что оттягивать резинку дальше от пальца, чтобы она в итоге не выдержала, и порвалась прямо в руках, а её концы больно прошлись по пальцам. «Хотя, быть может, так оно всегда: любовники — это в первую очередь друзья», — вспомнилось Тэхёну из книги. Не все творцы видят истину, а если и видят, то она не является единой для всех. Да, они с Чонгуком и дружили, и были лучшими любовниками для друг друга одновременно. И всё бы ничего, если бы это их обоих устраивало. Всё, на что способен теперь будет Чонгук, как он сам это оценивает — надломанные, короткие фразы. Если Тэхён этот момент не раз прожил у себя в голове, то для него всё это ещё непривычно. Опять же, он совершено точно не был к такому готов, и то, что для Тэхёна это тоже больно, но уже привычно — Чонгук не сомневается — ничуть не помогает ему почувствовать себя хоть немного лучше. Одним словом, паршиво. Словосочетание «остаться друзьями», если честно, звучит отвратно, но из всех вариантов — этот самый правильный. А ведь они уже решили поступать правильно. Другой вопрос, получится ли вообще «остаться друзьями»? Возможно ли будет привыкнуть, что теперь Тэхёна не будет с ним. Он никуда не денется, просто будет не с ним. И Чонгуку нельзя будет хотеть его целовать, засматриваться в красивые глаза, нельзя будет касаться и позволять ему касаться к себе. Обладать, быть, оберегать теперь нельзя. У них нет выбора. Должно получиться, если не ради себя, то ради Тэхёна. Его не должны тяготить эти чувства, тянуть назад или огорчать. А Чонгук перетерпит, переживёт, привыкнет. Наверное, если он будет это делать ради Тэхёна, то, возможно, получится легче справляться. После десятиминутного молчания усталость даёт о себе знать. Чонгук обессиленный откидывает голову на спинку кресла и прикрывает глаза. Батарейка села. — Я тоже устал, — Тэхён подымается с кресла, — давай я сдвину кресла и лягу на них? — носом кивает на мебель. — Ничего ведь плохого не случится, — Чонгук тоже встаёт из своего кресла и подходит к Тэхёну ближе. Он заглядывает в его глаза, чтобы без слов сказать, что пусть они больше и не вместе, но это не значит, что они должны становиться чужими, — если ты просто поспишь рядом со мной? Тэхён молча обходит Чонгука, скидывает с себя обувь на пол и ложится боком на мягкую постель винного цвета, накрыв лицо ладонью. И через пару секунд чувствует, как матрас проседает под весом Чонгука, но руки от лица всё ещё не отрывает. Пожалуй, лучше всего будет начать прикидываться, что засыпает. Иначе будет ещё паршивее. Вот так и лежат по краям кровати, каждый в своих мыслях, но друг о друге. Чонгук поворачивается боком, отзеркаливая позу Тэхёна, кладёт руку на постель перед собой, почти соприкасаясь с его пальцами, но дотронуться не решается, хоть и хочется. Плечи и грудь Тэхёна спокойно вздымаются, он дышит размеренно, практически не слышно, а ладонь всё ещё остаётся прикованной к лицу. Ну и к лучшему, ибо смотреть в глаза друг другу у обоих нет совершенно никаких сил. Чонгуку хочется его обнять, хотя бы просто так, «по-дружески», что он и делает. Приближается, одну руку просовывает Тэхёну под шею, а второй накрывает талию, не встречая никакого сопротивления. Не прижимает к себе, нет, просто делится своим теплом, пусть и мёрзнут совсем не тела. Тэхён, убедившись, что одна ночь, проведённая на одном спальном месте с Чонгуком в обнимку не сможет изменить того, к чему они пришли, отрывает от своего лица подушку и перекладывается ближе к Чонгуку, цепляется пальцами за его рубашку, а лбом прижимается к груди. «Ничего уже не изменить» — успокаивает себя. Сердца обоих заходятся в учащённом ритме. Порываются пробить грудные клетки, но их упрямо сдерживают в рамках. Чонгук сглатывает ком, по ощущениям, состоящий из его собственных мыслей, и тут же слышит, как сбивается Тэхёново дыхание, и чувствует кожей, как мелко начинают подрагивать плечи под его пальцами, хватка на рубашке усиливается, а затем слышатся приглушенные всхлипы. Он только обнимает крепче, не говорит ни слова, молча показывает, что «вот, посмотри, у меня болит так же сильно», укладывая ладонь Тэхёну на затылок, и слегка надавливает, приближая голову к своей груди. Пусть послушает тишину, от того, что сердце стало биться практически бесшумно. А сам поднимает голову к потолку, шумно и со свистом втягивает носом воздух и промаргивается быстро. Нет, Чонгук, нельзя. Нет, Тэхён, нельзя. Но Тэхён аккуратно ладонями в темноте нащупывает мягкие локоны, не думая особо о том, что может разбудить, возможно, уже уснувшего Чонгука. А когда пальцы пробираются между прядями, мыслительный процесс прекращается вовсе. Чонгук открывает глаза и сразу же встречается со взглядом напротив. Тэхён явно делает сейчас именно то, о чём пожалеет если не сразу, то очень скоро. Да и сам Чонгук пожалеет. Ну и пусть, потому что сейчас он не может пошевелиться, чтобы помешать Тэхёну расчёсывать свои волосы. Внезапно с губ слетает шипение. Рука моментально останавливается и вот-вот выпутается, пока Тэхён зажмуривается — уже жалеет. Но ему не дают отстраниться, накрывая своей ладонью переплёт волос и пальцев, прижимая. — Не смей сейчас ни о чём думать, — обрывается тишина голосом Чонгука, — и не смей мне сейчас мешать, — пальцы под его ладонью хрустят от сильного нажима. — Пожалуйста, не позволь мне помешать, — выдыхает Тэхён и продолжает дышать ртом, вбирая больше воздуха, и перекладывается на спину, а Чонгук перекидывает через него одну ногу, оказываясь сверху. Взгляды вновь пересекаются, и оба думают о том, что было бы очень не плохо не моргать ближайшие несколько часов, чтобы можно было вот так смотреть друг на друга. — Чонгук, пожалуйста, — «Мне не важно, о чём ты меня просишь, я уже согласен» — мысленно прерывает его Чонгук. — Не дай мне помешать, — повторяет Тэхён, и первым прикрывает глаза, в одно мгновение соединяя их раскрытые губы. Но на поцелуй не отвечают. Тэхён чувствует, как тело над ним просто замерло, и его начинает накрывать страхом и паникой, что всё-таки они сейчас прекратят это безумие, потому что Чонгук опомнился. И второй предсказуемо отстраняется. — Ты тварь, Тэхён, — шипит Чонгук и грубым движением буквально перекидывает его под собой со спины на живот, сразу же после этого начинает расстёгивать пуговицы на своей рубашке. — Злись на меня, — улыбается в ответ Техён, который и не издаёт ни писка от грубости чонгуковых действий. Он приподнимается бёдрами немного вверх, случайно упираясь ягодицами в пах Чонгука, и тянет правую руку, чтобы расстегнуть пряжку ремня на джинсах. — Не помогает злиться, — срывается голос, а сам Чонгук тянет Тэхёна за плечи, чтобы он стал коленями на постель. И тот слушается, прижимаясь спиной к его груди, поддаётся, когда с него снимают ремень, а затем также расстегивают пуговицы и сбрасывают с плеч рубашку. Расслабляется, чувствуя осторожный и короткий поцелуй на лопатке, а потом и на плечах, шее, затылке. Позже Чонгук зарывается носом в его волосы и обеими руками нащупывает на простынях его руки, кладёт ладони поверх костяшек и сжимает. — После этого точно наступит конец. — Да, — подтверждает Тэхён и наклоняется, укладывая голову на подушки и прогибаясь в спине, чтобы приподнять бёдра. Чонгук спускает с него джинсы вместе с бельём до колен и то же самое проделывает с собой, — Тэхён, я л… — замолкает, испугавшись снова, хотя на самом деле страх всё это время и не покидал его. Просто он чувствовал не только страх, и другие ощущения его подавляли. — Ты тварь, Чонгук. Первая слеза Чонгука падает на голую спину Тэхёна, но тот думает, что на него капает испарина с чужого лба, и пусть лучше и продолжает так думать, не оборачиваясь назад, чтобы увидеть красное лицо и опухшие полуприкрытые, с влагой на ресницах, глаза. Он просто утыкается лбом в подушку и делает тяжёлые вдохи, когда толчки Чонгука в нём становятся чаще, когда он проникает в него глубже. И он действительно начинает верить, что расплывается, уходит в прострацию от сжатых ладоней на своей талии до болезненных ощущений. Слишком, находясь в таком положении, непросто осознавать, что всё это не правильно, и уж тем более, что в последний раз. «Каждый в жизни проходит через traviamento — время, когда мы, скажем так, сворачиваем на иную тропу, иную via. Даже сам Данте. Кто-то оправляется, кто-то — притворяется, что оправился, другие — никогда не возвращаются или, струсив, не смеют начать, а иногда из страха ступить не на ту тропу, обнаруживают в конечном счёте, что прожили совсем не свою жизнь».

💔

— Так вы совсем теперь не общаетесь? —интересуется Хосок, стараясь осторожничать с расспросами, зная свою слабость в любопытстве, но в данном случае и с желанием поддержать. — Иногда списываемся, но на этом всё, — отвечает Чонгук, рассматривая что-то внизу с высоты балкона, где они вдвоём стояли с Хосоком. — И вы тогда просто лежали и всё? — изогнул бровь Хосок, осматривая сканирующим взглядом Чонгука. — Я не хочу больше об этом говорить, — всё, что остаётся Чонгуку — тяжело вздохнуть и попятиться назад от балконных перил. Казалось, что за месяц можно было привыкнуть чувствовать себя не в самом лучшем настроении, но сегодня это обострилось в разы, что, собственно, вовсе не удивительно. Внутри квартиры послышались голоса только что пришедшего Тэхёна и встречающего его Юнги, и Хосок, проявляя всё сочувствие, понимание и поддержку, несколько раз похлопал его по плечу. Он понимает, что теперь им нелегко будет находиться в ближайшее время в поле зрения друг друга, но в этот же момент в нём присутствует уважение к ним обоим, так как разошлись мирно, предпочитая не проклинать за спинами. Первая встреча вживую после расставания не пройдёт слишком легко, это понимали все, но если они хотят оставаться в дружеских отношениях, то этот вечер просто нужно перетерпеть. — Привет, — показался Тэхён из-за угла прихожей, проходя внутрь гостиной, когда Чонгук и Хосок зашли с балкона в квартиру. — Привет, — выдохнул в ответ Чонгук.