Love me more

Найди меня в одном из серых зданий,

За стенами условностей, дождей.

Ищи под одеялом, грудой ткани

Или на кухне, там где холоднее.

А может быть я буду на балконе,

Ищи меня среди ночных огней.

Я буду ждать… Но ты меня не понял,

Нет «маркеров» симпатии моей.

И я молчу, сидя опять напротив.

Тону в огне, сиянии глаз твоих.

И вроде говорим, и вроде ты не против,

Но будет ли «интимность» на двоих?

💔

Утро долго отказывалось наступать, нехотя бросало в тёмное небо тонкие солнечные алые лучи, затем, передумав, спрятало рассвет за пышными тёмно-синими тучами, вдобавок пробуждая ото сна город бьющими по оконным стёклам каплями дождя. Но деваться некуда, и утро всё же начиналось: контрастное едва успевшему показаться рассвету, обычно, нескольких оттенков розового. Внутри номера, в котором, кажется, прямо в воздухе скоро произойдёт короткое замыкание от превышающего норму напряжения, всё ещё продолжается ночь, до последнего цепляясь когтями за стены и потолок, абсолютно не желая уходить прочь. Она обязана остаться на дольше, не хочется уступать своё место утру, потому что она знает — только под её покровом не стыдно расставаться друг с другом. В темноте многого не видно. Ночь подслушивала сперва их какие-то разговоры после того, как они в первый раз обозлились на друг друга, обзываясь «тварями» и обжигаясь слезами от приятных касаний… Какая разница от того, что они продолжат общаться, переписываться, созваниваться, встречаться в компании общих друзей, или иногда пить кофе, забежав ненадолго в гости? Их, когда можно без стеснения поближе притянуть к себе и погладить везде, где захочется, не будет. Они-то будут, но не вместе. Расставание — привычное явление, каждый если не проходил через это, то хотя бы точно слышал, возможно, даже удавалось с кем-то быть рядом в момент, когда кому-то небезразличному приходилось это явление переживать. …после ночь стыдливо прикрыла их своим мраком, пряча сплетённые и оголённые тела, заглушала свистом поднявшегося ветра сладость голосов, которые во второй акт злости, ближе к пику, становились всё громче, наверное, соревнуясь с друг другом. Толкаясь в Тэхёна последний раз, Чонгук прижимает его бёдра к своим, крепко сминая их пальцами, желая удержать момент, когда и без того пропахшая друг другом кожа впитывает запах и пот их насильно потушенных чувств, и просто пытается не думать о происходящем. Это состояние не похоже на то, что можно описать доступным всем языком, потому как для того, чтобы объяснить, нужно хотя бы понимать, что собираешься объяснить. А Чонгук не понимает. Об этом просто не хочется думать, и вообще, поскорее бы уже всё закончить. Складывается такое впечатление, будто разыгравшаяся за окном непогода случайно нагрянула к нему и в голову, и особенно под рёбра — прямо к сжимающейся в беспорядочном, бешеном ритме мышце, вытеснив какие-либо мысли и переживания отовсюду. А возможно, «непогода» внутри даже растворила их, эти мысли, нагоняя всё больше серой пелены. По крайней мере, Чонгуку очень хочется верить, что в данный момент его ничего не тревожит. Все мышцы напряжены, дыхание сбито, а взгляд направлен куда-то в глубину номера — где перед глазами не плавится на постели Тэхён в послеоргазменной истоме в теле, чьи изгибы блестят от пота. Не хочется его разглядывать и любоваться, как это обычно нравилось делать, потому что «прощальный секс» всегда запоминается самым тягучим, медленным, немного садистским — оба понимают, что это не повторится, — и, к сожалению, приятным, правда, только физически. И вот что Чонгук понял из этого: он не любит заниматься прощальным сексом. Послевкусие от него омерзительное. Тот, кто действительно хочет всё закончить, тихо захлопывает за собой дверь. Кто вынужден уходить — прощается. Выйдя из тела Тэхёна, Чонгук отстраняется, а потом они ложатся по разным сторонам кровати друг к другу спинами и полураздетыми, так и не найдя сил привести себя в нормальный вид. Уже в полудрёме, наверное, от усталости, в голове рисуется, на удивление, чёткая картинка: Тэхён, скорее всего, после звонка будильника молча собирает с пола свою уже помятую одежду, кое-как умывается в ванной, и просто молча уходит. Чонгук наблюдает за этим, понимает, что хочет попробовать встать и попытаться его хоть как-то остановить или задержать, но всё, что выходит — лежать без сил на кровати и смотреть. Очевидно, что им хорошо вместе. Было. Даже не смотря на то, что явно не стоило, зная — это последний раз, заниматься сексом, но, почему-то, было какое-то подозрение, что это необходимо. Может, просто самовнушение, потому что потом точно будет невозможным вот так близко находиться к Тэхёну, а может, Чонгуку просто хотелось ответить на вечное Тэхёново, хоть и шутливое, «love me more», что он любит его так, как сильнее просто не может быть. Возможно, не будь он сейчас во сне, то именно это и сказал бы словами, а не как часом ранее — поглаживанием поясницы, когда член проникал внутрь на всю длину. Когда Чонгук падал духом, Тэхён не брезговал его, если надо, то просто утешить: «Ложись ко мне под бок и постарайся уснуть, а завтра утром мы обязательно всё решим», или ободрить: «Всё равно же люблю тебя», но и так же чувствовал, когда стоит сжать Чонгуково плечо, посмотреть ему в глаза, и заставить поверить, что плохие дни всё равно однажды заканчиваются, от чего действительно всё переживалось легче. Или когда у самого Тэхёна случались, к примеру, моменты творческого кризиса, застоя, или в его мире наступала плохая погода, Чонгук покупал ему билет на ближайшие выходные и уже спустя пару дней грел его своими объятьями, провожая закат где-нибудь на побережье Тихого, где ещё днём принимал участие в съёмках. Если честно, Тэхён более красноречив и эмпатичен, но почему-то ему самому хватало просто поглаживания по спине для того, чтобы выпустить весь воздух из лёгких, и более легко сделать глубокий вдох. Наверное, вместе с воздухом из него уходило то самое, что не давало покоя, и для Чонгука до сих пор остаётся загадкой: Тэхён просто любит его, от того и успокаивается, или же является лекарем человеческих душ, способным вылечить даже себя? А пока они оба молча лежат на кровати и в головах по кругу путаются разные слова, которые когда-нибудь стоит всё же озвучить, но в данный момент страшно. Потому что абсолютно не понятно что будет между ними дальше. Во-первых, взаимное оставшееся притяжение, которому они при первой же возможности поддались, будет очень мешать. Получаемые эмоции от контакта друг с другом станут дефицитом, перестанут вырабатываться в привычной дозе те же дофамин, серотонин, а мозг — тот ещё наркоман, начнёт требовать вернуть источник получения недостающего. Принятие новой жизни даже на уровне физиологии будет проходить трудно. А у Чонгука с Тэхёном и химия, и физика, и психология. Спустя часа два, прямо как и во сне Чонгука, первым зашевелился Тэхён. Он сел на кровати, взлохматил волосы, будто пытался вытряхнуть что-то мешающее из головы, а затем стал полупризраком расхаживать по номеру, в первую очередь раздвинув плотные шторы, открыв панорамные окна. Утро, хоть и холодное, тусклое, наступило, а значит, ночь унесла с собой всё, что им так тяжело было ей отдавать. Чонгук тоже проснулся, и, боясь лишним шорохом потревожить устоявшуюся тишину, к которой оба уже успели приспособиться, пока между ними мёрзло пустое место на простынях, осторожно сбрасывает себя одеяло. Поднявшись с кровати, ловит тэхёново запястье, от чего и сам вздрагивает, когда Тэхён к нему резко оборачивается. Хочется вновь что-то сказать, но мысли как назло вдруг ещё сильнее прежнего путаются, и от этого становится невероятно неловко, а ладонь рефлекторно крепче сжимает запястье, так и тянет положить Тэхёнову руку куда-то на себя, чтобы почувствовать тепло и успокоение, от которого Чонгук ещё не успел отвыкнуть, пока в это же время Тэхён замер, уже одетый и с дорожной сумкой в руках. — Всё ещё хочешь уйти? — спрашивает Чонгук одним взглядом, надеясь, что в ближайшее «всегда» Тэхён никуда не уйдёт. «Хочу уйти, забрав тебя с собой», — молчит Тэхён в ответ, закрывая за собой дверь. Дверь закрывается тихо, и в один момент Чонгук слышит лишь оглушающий белый шум тишины, в котором можно различить только ещё более громкое, чем белый шум, собственное сердцебиение, будто мышца пытается проломать рёбра. Просится наперекор всему к человеку, который уже сидит на заднем сидении в такси на пути в аэропорт. «Прекращай», — мысленно взмахивает ладонью Чонгук, укладывая её в районе груди, чувствуя ускоряющиеся ритмы. — «Прекращай, не стучи так сильно, не просись». Из семи миллиардов человек, всегда будет проситься к единственному. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Безумие. «Ты — мой дом. Когда ты со мной и у нас всё хорошо — мне не нужно больше ничего. С тобой, Оливер, — благодаря тебе — я нравлюсь сам себе. Если в мире есть хоть что-то настоящее — оно там, где мы вместе, и, если когда-нибудь я найду в себе мужество рассказать тебе свою правду, напомни мне зажечь по благодарственной свече в каждой церкви Рима».

💔

— Привет, — показывается Тэхён из-за угла прихожей, проходя внутрь гостиной, когда Чонгук и Хосок заходят с балкона в квартиру. — Привет, — выдыхает в ответ Чонгук, не зная, как теперь пройти по комнате не споткнувшись, тем самым не выдав своё вмиг накатившее и абсолютно необъяснимое волнение. Но, несмотря на страх, всё же удаётся беспрепятственно преодолеть расстояние до ближайшей поверхности, о которую можно опереться, и теперь они находятся напротив друг друга, на расстоянии, примерно, метра — Чонгук, облокачиваясь плечом о стенд, что по всем полкам обставлен коллекцией миниатюрных баскетбольных мячей Юнги, а Тэхён присаживается на подлокотник большого углового дивана, на котором они вчетвером раньше часами зависали, играя в приставку. Хочется хотя бы протянуть руку для рукопожатия, но как только в воображении представляется эта сцена, становится как-то не по себе, поэтому Чонгук, скрывая нервозность, хлопает себя по бёдрам, проезжаясь ладонями к коленям, пока Хосок весьма заинтересованным взглядом смотрит, как на его лице образовывается что-то похожее на улыбку. Понаблюдав за этим с пару секунд, Хосок решает, что ему прямо очень сильно нужно пойти в соседнюю комнату к Юнги и помочь тому подобрать такие джинсы, чтобы они были и красивые, и удобные. Поэтому, убедившись, что Тэхён смотрит явно не на него, губами шепчет Чонгуку, мол, «Чувак, в жизни такой глупой лыбы не видел», и удаляется из гостиной, никого не оповещая, куда и зачем уходит. Даже если бы и оповестил, вряд ли бы хоть кто-то обратил на него внимание — оба встают, руки по карманам, и смотрят друг на друга, будто никогда и не виделись. На самом деле, никак не помогло, что они теперь остались в комнате вдвоём. Что нужно вообще делать? Надо ли что-то спрашивать или лучше стоять молча, пока хозяева квартиры не придут за ними? Ладони в карманах потеют, а ноготь ковыряет заусеницу на большом пальце — к сожалению, миссия по скрытию нервозности с треском провалилась, — и никаких адекватных идей в голове так и не появляется, беспрерывный поток э, но ни одна не цепляется, теряясь круговороте. Чонгук никогда не думал, что находиться рядом с Тэхёном может быть так неловко, и ему не нравится, что между ними буквально можно нащупать невидимую стену. И в итоге остаётся только так и стоять, не пытаясь пройти сквозь ментальную дистанцию, разглядывая фигуру перед собой. Хотя, не то, чтобы Чонгук прямо сильно его разглядывает, но видит, что Тэхён сначала тоже смотрит на него, как и в последнюю их встречу, тогда в отеле — нечитаемым взглядом, а потом переводит его куда-то в сторону балкона, разглядывая там, по всему видимому, что-то очень интересное. Возможно, за окном действительно происходит нечто увлекающее, потому что на улице уже во всю царствует осень, а Тэхёну очень нравится именно это время года. Чонгук не раз замечал за ним привычку разглядывать падающие листья, как они разлетаются по ветру, а потом грациозно танцуют в своём падении, укрывают собой остывшую землю. Тэхён засматривался на разноцветный листопад, а Чонгук — на самого Тэхёна, от которого внутри тоже взрывалось что-то разноцветное, разливаясь тёплыми волнами по всему телу. Сейчас всё абсолютно также, но с прошлой осени всё же изменилось кое-что — Чонгук не должен теперь его так разглядывать, и он правда старается хотя бы чаще моргать, но и сам знает, что получается через раз. Ему интересно смотреть на Тэхёна, нравится наблюдать, когда он смотрит на то, что приносит радость, ведь его радость очень заразительна. И вот одно из самых заметных отличий от ранее минувшей осени — сейчас радости не чувствуется. Тэхён сейчас ни радуется, ни грустит. Чонгук точно будет ругать себя за это, но невозможно заставить веки смокнуться, когда он замечает, что в чём-то Тэхён явно изменился: ещё при приветствии тэхёнов голос показался странным — звучал как-то по-другому, но не сказать, что грубо или что-то в этом роде, а глаза его отчего-то были тёмные, что, в принципе, можно было списать на неяркий свет заходящего за окном солнца, но неестественным для них было не отбрасывать блеск — тот будто спрятался в тени от ресниц и бровей. — Я рад, что ты всё-таки решил прийти, — первым нарушает тишину Тэхён, легко и по-доброму улыбнувшись. — В расписании наметились пару выходных, — улыбается Чонгук в ответ так же мягко, моментально заражаясь от улыбки, которой, стоит всё-таки признаться, ему и не хватало с момента, когда они впервые за сегодня пересеклись взглядами. Но почему Тэхён так быстро переключился? Не может же быть такого, что вот только что он задумчиво и безрадостно смотрел сквозь гардины в окно, а стоило взглянуть на Чонгука, так губы сами по себе потянулись по разным уголкам? Воздушные замки, Чонгук, они самые. — Вот и правильно, если не мы, то ты затухнешь на своей работе, — слышится из коридора голос приближающегося Хосока. — Нужно развеяться, отдохнуть, выпить, наконец, — в отличие от Чонгука и Тэхёна, он в прекрасном расположении духа, пританцовывает, подсвистывая песне, которая играет только в его голове, и грузно падает на диван, раскидав руки по сторонам. — Ага, — ухмыляется другу Чонгук, отдирая себя от стенда, чтобы уже направиться к выходу — если Хосок готов, значит и Юнги скоро подойдёт. — Как бы тебя самого не пришлось вытаскивать в не лучшем состоянии, — Юнги как чувствует, что его вспоминают. Выглядывает из коридора, кивая всем присутствующим головой, мол, «На выход к приключениям», и застегивает часы на запястье, оглядывая троих парней, стоящих в гостиной комнате его квартиры. — Если меня будешь тащить ты, — хмыкает весело Хосок под сиюминутное ответное и недовольное цоканье Юнги, — то я готов напиваться вусмерть хоть каждый день. Продолжая свою абсолютно безобидную словесную перепалку, Хосок и Юнги пятятся в коридор, а за ними выдвигается и Тэхён, бросив в сторону Чонгука короткий взгляд, будто не хотел, чтобы его на этом поймали, но наивно с его стороны было на это рассчитывать, так как именно в этот момент Чонгук набрал в лёгкие воздух, чтобы что-то сказать. Вновь нарастающее напряжение неожиданно обрывается, когда в кармане коротко вибрирует телефон: «Если плохо себя чувствуешь или действительно сильно устал, то я отмажу тебя от Хосока», — высвечивается уведомление на экране. Тэхён, который наблюдает, как Чонгук после прочтения его сообщения прячет телефон обратно в карман, получает улыбку одним уголком губ и беззвучное шевеление губами: «Спасибо, я в порядке». После они оба выходят в коридор, и, обуваясь, случайно стукаются лбами, сразу же, параллельно с извинениями, отклоняясь от друг друга, как от огня. Видимо, и правда невозможно дружить с человеком, которого любишь и с которым не хочешь прекращать любовь. Тогда, если дружба — не совсем верный вариант, то что же на самом деле в этой ситуации правильно? Заранее было решено, что все едут на одной машине, а Юнги добровольно вызвался водителем, что значит — сегодня он не пьёт. Благо, рядом с водителем, спереди, садится Тэхён, а Чонгук с Хосоком занимают места на задних сидениях. Дорога до бара по времени длится от силы минут двадцать, но вот по ощущениям — двести двадцать: Чонгуку не сидится ровно, а удобная поза всё никак не хочет находиться, что раздражает, да и в целом настроения на развлечения нет совсем. Даже, вон, музыка в машине на фоне раздражает, а в общем разговоре о предстоящем вечере он вовсе не принимает участия, только смотрит расфокусированным взглядом в окно, всё же усаживаясь ровно. Чонгуку хочется домой, включить что-то на Нэтфликсе многосерийное, возможно, объесться мороженным, но главное, чтобы никто не трогал. Внутренний интроверт негодует нынешним расположением дел, не хочется никого видеть, нужны только тишина и отдых. Последнее, скорее всего, от жизни в целом. За окном уже знакомое место, а Юнги ищет место для парковки. Выйдя из машины, всё же становится немного легче, но это больше заслуга свежего воздуха, нежели самого Чонгука. В комнате с Тэхёном он нервничал, а сейчас просто расстроен. Ни на парковке, ни возле входа в бар не видно никого из представителей прессы, так что хотя бы об этом можно не беспокоиться. Чонгук даже хмыкает про себя, так как в последнее время крайне редко вспоминает о таких вещах. Съёмки в Америке закончились пару недель назад и с того момента, к счастью, на камеры он попал раза два. — Иди-ка за мной на минутку, — неожиданно подхватывает за локоть Хосок, уводя Чонгука немного в сторону и отвлекая его тем самым от мыслей, пока Юнги начинает о чём-то разговаривать с Тэхёном, и как будто не замечает, что слышно шаги только их двоих. Чонгук глядит на друга непонимающим и одновременно немного недовольным взглядом, не особо поддаваясь, чтобы пойти за ним. И только он уже собрался возразить, как Хосок, притянув поближе к себе, полушёпотом начал: — Ну что, домолчались? — смотрят Чонгуку прямо в глаза. Сперва смысл слов уловить тяжело, потому что Чонгук думает о том, что они не должны были отставать о Юнги с Тэхёном, и в случае, если они начнут их с Хосоком искать, то могут ненароком подслушать что-то. А по Хосоку явно видно, что этот разговор должен остаться пока что только между ними двумя, поэтому, не придумав ничего другого, Чонгук выдаёт: — Что ты имеешь ввиду? — его непонимание искренне, так как в фразе Хосока всё же не достаёт деталей. — Ты с Тэхёном, говорю, домолчались? Вы были вдвоём в комнате, впервые за столько времени увиделись вживую и оба вели себя, как потерянные, — тон строгий, но сочувственный взгляд Хосока и поджатые губы буквально кричат о том, что он переживает. — Послушай, если вы не можете встречаться друг с другом, то вам нужно научиться общаться, как друзьям… — Либо прекратить общение, — вдруг перебивает Чонгук. И после этого оба замолкают. Чонгук пытается осознать, что действительно сказал это вслух, потому что последний час эта мысль крутилась только в его голове и, в общем-то, он не собирался её никому озвучивать, но… Тот напор, с которым говорит сейчас Хосок, наверное, вынудил сказать, и Чонгук сделал это вряд ли для того, чтобы отстали, а такой выход действительно на данный момент кажется ему правильным. Они с Тэхёном не общались только первую неделю после расставания. Он тогда ещё был в Америке на съемках, а Тэхён вернулся домой и начал переговоры насчёт нового проекта. Оба уставали и от работы, и от мыслей, которые не давали покоя иногда даже во сне. Потом, когда Чонгук прилетел из командировки, накрыло ещё сильнее. Вроде как у него и начался отпуск, но теперь свободное время было никак не в радость. Поникшее настроение, апатия и дикое желание если не заявиться без приглашения на Тэхёнов порог, так хотя бы позвонить ему. И Чонгук позвонил. Они проговорили, наверное, больше двух часов, но обсуждали лишь, например, резко сменившуюся погоду за окном или вообще по среди разговора начали играть в города. Не хотелось обсуждать что-то важное, нужно было только слышать голос, смех, представлять выражение лица человека по ту сторону «провода», чтобы хоть этой ночью поспать спокойно. И это было нужно им обоим. Когда наступали моменты неловкой паузы, или разговор заходил в тупик, то Тэхён сразу же пытался начать новую тему или добавить что-то к уже имеющейся, а Чонгук старался не выдавать, что расплылся в улыбке. Тот вечер был очень тёплым и уютным, прямо как раньше. Очевидно, этого теперь не хватает настолько сильно, что от тишины уши готовы буквально в трубочку свернуться, а от ощущения, что ты свой отпуск вечером сидишь у себя дома один, очень хочется что-то сломать: то ли карандаш, лежащий на столешнице, то ли своё запястье. — То есть, ты сдаёшься, правильно понимаю? — возвращает в реальность Хосок, исподлобья разглядывая Чонгука, лицо которого резко искажается в «настроении настояния». Чонгук сам того не ожидал, но его после этих слов, как холодной водой облило. Он помнит, что после того самого тёплого телефонного вечера с игрой в города его рука сама потянулась открыть в телефоне раздел «Заметки», и пальцы сами напечатали: «Вечер. Холод. Твой голос и смех, недовольное и в то же время шутливое негодование, когда ты проиграл мне, не назвав города на букву «л». Тогда мне было так тепло-тепло-тепло-тепло. Наверное, теперь все мои вечера всегда будут о тебе», — запись сразу же стёрлась из черновика, но, к сожалению, не из головы. Хотелось бы, чтобы слова стали чем-то материальным, осязаемым, чтобы их можно было вытащить из памяти, отложить на какое-то время на полку, а потом, когда появится смелость, подбросить прямо человеку на порог. Позвонить в дверной звонок и быстро спрятаться этажом выше, чтобы подсмотреть, как человек, из-за которого мучаешься, заглянет через эти слова прямо тебе в душу. — Если ты не заметил, то Тэхён сам на себя не похож, собственно, как и ты сам. Что один, будто с похорон приехал, что второй, — Хосок хоть и говорит строго, но параллельно своим словам кладёт ладонь Чонгуку на плечо, желая всё же поддержать друга, а не только, как тому кажется, поругать. — Я не знаю, что за весомая причина была прекратить отношения, но вам точно нужно поговорить об этом. И всё, что остаётся делать в этот момент — молчать. Потому что запутался. Конечно же, Чонгуку не хочется уходить из жизни Тэхёна или наоборот — выпроводить его из своей, но быть друзьями с ним точно невозможно. Сегодняшний вечер тому подтверждение, а ведь он толком ещё не начался. Всё это непривычно: держаться на дистанции, подбирать слова, и в то же время не закрываться совсем от Тэхёна, поддерживать общий или только лично их двоих разговор… Чонгук не знает, как теперь себя нужно «правильно» вести, потому как то, что он считает действительно правильным, теперь недоступно. Интересно, Тэхён тоже себе такими загонами голову ломает, или для него не составляет труда придерживаться новых правил их общения?

💔

Первым внутрь заходит Тэхён, сразу же прищуриваясь от яркого разноцветного хаоса перед глазами, и наощупь ищет за своей спиной запястье Юнги, чтобы не растеряться в толпе. Но, обернувшись, он видит, что недавно отлучившиеся Хосок и Чонгук теперь тоже идут за ним, и если у первого прямо достаточно приподнятое настроение, то второй выглядит достаточно серьёзным, а может быть, даже грустным. Тэхёну, если честно, хочется об этом спросить, но вряд ли его ответ будет непохожим на «Я просто устал». В последнее время, точнее, месяц, от Чонгука только такие ответы. Тэхёну не нравится, что его обманывают. Конечно, он видит и знает, что Чонгук не особо старается над этими, каждый раз наотмашь, «я просто устал» отговорками. Потому что тоже знает — ему в этом не верят. Но Тэхён не осуждает, просто нужно дать время, чтобы они оба привыкли быть друзьями. Снаружи не было ни репортёров, ни хоть кого-то отдалённо напоминающего из представителей СМИ, и Тэхён удивился, что вообще обратил на это внимание. Как-то перестали перед глазами мелькать камеры, либо он сам неосознанно перестал ловить фокус объективов, но жаловаться он на это точно не будет. Почему-то, сейчас так не вовремя вспомнилось это бесконечное Чонгуково ворчание под нос на чуть-ли не каждый звук щелчка, пока в то время сам Тэхён прятался за затонированными стёклами в машине и поддразнивал и так раздражённого Чонгука. Тэхён во всеобщем внимании чувствовал себя как рыба в воде, без проблем отыгрывал свои роли, от чего как батарейка заряжался, и частенько любит появляться «на людях». Известность энергетически подпитывает, но не будь этой славы, вряд ли бы он был несчастным, в чём и заключается его притягательность. Чонгуку нравилось, что слава тянулась к Тэхёну, а не он сам, потому что к кому-попало она просто так не тянется. Быть хоть кем-то, чтобы привлечь её внимание, а Тэхён — намного больше, чем просто «Кто-то». Самого Чонгука же достаточно описать одним предложением — ему нравится заниматься актёрством, но не быть актёром. Его стихия — кинематограф, без прилагающихся плюшек известности. Скорее всего, поэтому они с Тэхёном несколько лет назад и сошлись — разные, но об одном и том же. Юнги и тот даже как-то умудрился сказать: «Вы как имбирное печенье и горячий шоколад — вкусные по отдельности, но когда смешиваешь, глаза сами по себе от удовольствия закатываются». В клубе под яркие огни и оглушительную музыку все четверо пробираются к забронированному столику: Хосока сперва так и тянет прямиком к бару, но Юнги лишь одной ладонью хватает за воротник свободной рубашки с расстёгнутыми верхними пуговицами и мило улыбается, без объяснений давая понять, что бар никуда не денется за двадцать минут, пока они сначала хотя бы поедят. Мгновенно лёгкие наполняются доносящимися со всех углов запахами разных видов алкоголя, уже смешавшихся парфюмов с ароматом влажной от танцев кожи, и Тэхён скидывает с плеч куртку на диван, когда они всё же добираются до столика, а затем и сам с громким выдохом грузно падает рядом с курткой. Может быть, хотя бы сегодня получится снять напряжение если не образовавшееся между ними с Чонгуком, то хотя бы у самого себя внутри. Тэхён о многом успел подумать за прошедший месяц, и чем больше думал, тем запутаннее становился клубок мыслей в голове. Ближе к концу ему тяжело давались эти отношения, некомфортно было бороться со своим ничем не подкреплённым страхом, что расстояние гасит их эмоции, страсть, привязанность, а скучание по друг другу стало уже чем-то слишком обыденным и, в целом, вполне терпимым дискомфортом. Тэхён не ревновал, к счастью или нет, это чувство, наверное, в нём атрофировано, а может это простая адекватная самооценка, но в любом случае, «третьих лишних» он не боялся. Причина была в том, что между ними появилось не только физическое расстояние, но и ментальное, так что «третьи» тут были бы точно второстепенными. Это было заметно в мелочах: количество видеозвонков сократилось с ежедневных до нескольких раз в неделю, а иногда и только по выходным. Банально — нехватка времени, но раньше даже усталость делилась поровну между ними двумя, а под нежными, или не совсем, прикосновениями к чувствительным зонам она и вовсе пропадала. Но не залезешь ведь под рубашку голой рукой к горячей спине через экран… «Виртуальный секс» тоже не помогал, лично Тэхёну было мало слышать искажённые в наушниках тяжёлые выдохи-стоны — хотелось почувствовать тёплое дыхание где-то во впадине над ключицей или возле уха. Почувствовать и дать эти чувства взамен, где-то покрепче сжать пальцами, иногда выкрикнуть погромче, прогнуться покруче или поцеловать повлажнее. Страшно ли Тэхёну было ошибиться, когда он подписывал открытку? Нет, не страшно. Нужно рубить, пока болит, чтобы инфекция не разрослась, поэтому и не было никакого общего обсуждения проблемных моментов. Ещё перед первым поцелуем они оба понимали, что расстояние будет очень мешать, но и без него тоже ничего не выйдет, потому что обоим в жизни повезло гореть своим делом, есть и пить с него, жить из-за него. Без жизни не было бы и любви, а без любви не было бы и их самих, хоть вместе, хоть порознь. Оба ведь рискнули, добровольно подписались во имя взаимности, но пока самостоятельно не опробуешь, не поймёшь, что такое «расстояние». Единственное, чего Тэхён точно не ожидал в ответ своему поступку — реакции Чонгука. В самолёте, возле стойки регистрации, по пути к съёмочной локации вдоль побережья, в шаге от двери в гостиничный номер в его голове рисовались разные картинки, но в каждой из них Чонгук был хоть и дико расстроенным, разбитым, но… спокойным. Тэхён не планировал оставаться ночевать с ним и уж тем более ложиться под него. Но в реальности всё случилось так, как случилось, от чего так и не расслабляется ком в горле. Вспоминать тот вечер, ночь неприятно, обидно, и Тэхёну ещё больше противно от того, что он сделал настолько больно тому, кто этого заслуживал в самую последнюю очередь. Особенно хочется стереть со своей памяти, выжать из своей кожи впитавшиеся слёзы Чонгука, в беспорядочном темпе ударяющегося бёдрами о его ягодицы, который до бешенства разозлился сам не понимая на что, но каждый раз подставлял руку возле головы Тэхёна, чтобы он не ударился лбом об изголовье. Не имеет значения, что Тэхён тоже максимально старался смягчить удар, сам факт — он причинил боль. «Я никогда раньше не слышал, чтобы кто-нибудь, прощаясь, говорил «давай». Слово звучало резко, отрывисто, пренебрежительно; от него веяло плохо замаскированным безразличием; так говорят люди, которым всё равно, увидят ли они тебя снова». Тэхён хотел тогда утром извиниться, наверное, за всё сразу: за лилии на открытке, за «Назови меня своим именем», из которого теперь постоянно сумбурно всплывают фрагменты, за то, что первым тогда вплёл в спутавшиеся локоны пальцы и запретил «мешать», да и вообще, что согласился тогда остаться в том номере. Но стыдно, перед другом за такое извиняться стыдно.