Перевернем песочные часы

      С Жаном Микаса больше не разговаривала. Как и не встречалась с Леви. Ей нужно было хорошенько все обдумать, и она часто выходила на улицу, проветривая мысли. Жан продолжал жить, как ни в чем не бывало. Он не запрещал ей куда-то выходить, не пытался удержать дома, не спрашивал, куда она ходила, где и с кем была. Делал вид, что не было того разговора, состоявшегося не так давно. Но по Жану было заметно — он больше не доверяет ей. Он сильно беспокоился, когда она возвращалась. Микасе казалось, что его съедает ревность, но он держал слово — больше не говорил о произошедшем.       Микаса не знала, почему не ушла до сих пор. Будто бы чувствовала, что предаст его сильнее, если просто соберет вещи и исчезнет. Ей хотелось поставить окончательную точку в их отношениях, прежде чем она окунется в новую жизнь. Слова Жана о том, что Леви снова бросит ее, охладили ее пыл и заставили эйфорию от признания быстро пройти. Микаса опять металась в нерешительности. Ее раздражало то, как сильно влияли на нее оба мужчины. Ей казалось, что они постоянно перетягивают ее на себя. Жан со своими глупыми просьбами остаться и детским нежеланием развестись, и молчаливый Леви, который за все это время даже не поинтересовался, как продвигается дело, и не решила ли она хоть что-нибудь. Микаса не могла понять, неужели Жану и впрямь не в тягость жить с женщиной, которая изменяла ему? Он правда был готов дальше любить ее? Что если она согласиться остаться, но не сдержит слова, и будет изменять ему и дальше?       Как можно простить такое — Микаса совершенно не понимала. Так ли сильно любил ее Жан, чтобы простить измену? Микаса не просто прыгнула в постель к другому, она любила другого. Всегда любила, и не могла больше представить себе другой жизни. Не могла больше врать и быть с тем, кому она не может подарить любовь. Микаса повернула бы все вспять, никогда не встретилась бы с капитаном, не поддалась бы на его внезапную теплоту, тогда у нее с Жаном все точно было бы хорошо. Она родила бы ему дочь. Или сына. Не важно, и была бы самой счастливой женщиной на свете, хоть и с разбитым сердцем. Теперь же беспокойство достигло своего предела. От непонимания хотелось кричать. Хотелось, чтобы кто-то разрешил для нее эту неподъемную задачу. Она сама уже ничего не хотела, кроме спокойствия.       Микаса собиралась кончить все это и снова жить спокойной, счастливой жизнью, без интриг и измен. Она больше не хотела перебегать из одних рук в другие. Она сделала выбор и хотела придерживаться его, несмотря ни на что. Микаса видела, что Жан больше ей не верит, и что ничего не говорит про ее прогулки лишь до поры до времени. То, что она когда-то изменила ему, заставило Жана по-другому на нее смотреть, и Микаса видела, что своим признанием разрушила их семью. Такой удар невозможно было исправить. Даже если с Леви ничего не выйдет, к Жану она не вернется. Она не хочет вечно ловить на себе обвинительные взгляды. Да, Микаса виновата. Но ничего изменить уже нельзя.       Теперь Микаса понимала себя гораздо лучше и знала, что ей просто нельзя оставаться рядом с Жаном, пока в сердце другой мужчина. Она не сумеет выкинуть Леви из головы. Не смогла раньше, и чувствовала, что ничего не изменилось. Она оставалась все той же глупой влюбленной девочкой, которая не думала ни о чем. Никакое завтра, муж, беременность не казались значительной причиной не поступать так, как велит сердце.       И все же, что будет с ней, если ничего не получится с Леви? Вернется обратно, будет просить прощения у Жана, стелиться под ногами?       Нет. Такого ей просто не позволит гордость. Если не с ним — то ни с кем, решила Микаса. Она больше не хочет чувствовать себя благодарной подстилкой.       О чем думает Леви, Микаса представляла смутно. Он дал ей настоящую возможность выбрать, как поступать, и был готов принять любое ее решение. И за это она была готова возненавидеть его снова.       Он не пытался ее подчинить, уговорить, приказать, он позволил выбирать, и этот выбор — самый тяжелый выбор в ее жизни, — сводил Микасу с ума.       Того, что он сказал ей в кафе было недостаточно. Микаса знала, что его слова не были пустыми, что он и так сказал гораздо больше, чем позволял себе обычно. Если бы ему просто захотелось снова затащить ее в постель, Леви бы так и сказал. Не в его правилах юлить и обманывать. Он правда хотел, чтобы Микаса была рядом, несмотря на то, что она носит под сердцем чужого ребенка.       Только вот былой уверенности уже не было. Что если она снова ошибается? Если не считывает очередные сигналы? Что если Леви решит снова уехать в Марлию, бросив ее совершенно одну? Может, он найдет другую женщину и Микаса ему просто надоест?       Мысли в голове роились, словно злобная стайка пчел, и каждая новая мысль отращивала колкое жало, и жалила до боли.       Микаса хотела бы просто отдаться на волю случая. Выключить голову и не думать ни о чем. Но больше не могла. Теперь она ответственна не только за себя. Внутри растет новая жизнь, и Микаса намеревалась ее сохранить. Несмотря на все беды, которые принесло ей это маленькое существо, навредить ему она не хотела. Она принесет этого ребенка в мир и станет для него лучшей матерью. А отец… Кто знает.       От мыслей кипела голова. Хотелось, чтобы Леви перестал считать ее взрослой и рассудительной. Леви всегда был для нее опорой, в самые сложные времена он укрывал ее своей заботой, помогал принять решение, и сейчас просто отступил, бросил ее с решением, которое изменит всю ее жизнь.       Хотелось, чтобы он, как раньше, как настоящий взрослый, не жалкая пародия, каковой была Микаса, взял все в свои крепкие руки и не заставлял больше решать. Хотелось, чтобы Леви защитил ее, встал на ее сторону, заставил поверить, что она делает все правильно. Она мечтала о том, чтобы Леви снова поборолся за нее, как когда-то в прошлом, когда Эрен еще был жив, и когда он владел всем ее вниманием.       Но Леви, казалось, было неинтересно бороться за нее, и сердце сжималось от тоски, предчувствуя, на что она меняет свою иллюзию счастья.       Она запуталась. И понятия не имела, что ей делать. И помощи ждать было неоткуда. Микаса боялась снова сделать неправильный выбор, но думая о каждой из возможностей, уже понимала, что никакой выбор не станет правильным. Жан никогда не простит ей измены, не сможет просто закрыть на это глаза, хоть и пообещал Микасе. Она успела хорошо узнать его за все то время, что они были вместе. Жан не злопамятный, но обидеть его, вывести из себя очень легко.       Микаса слишком хорошо помнила, как впервые попала в гости к его матери. После этого дня она никогда больше и не заговаривала о том, чтобы снова наведаться в дом Жана, а он и не настаивал. Но Микаса чувствовала то напряжение, с которым он говорил с ней о матери. Его глубоко расстроило то, что они не поладили. Теперь она еще и оправдала слова этой грубой женщины.       Та вертихвостка, что пять лет тебя за нос водила? Ну, женись, если мы с отцом настолько упустили тот момент, когда ты превратился в круглого дурака, — грозно шипела мать, не подозревая о том, что Микаса все слышит. А может, она и хотела, чтобы Микаса услышала, чтобы сразу поняла, что Жану она не пара.       А ведь мать Жана оказалась права. Она водила за нос ее сына все годы, проведенные в разведке, и только после того, как осталась совершенно одна, после того, сколько времени Жан пытался приблизиться к ней, позволила ему любить себя. Насколько же она была эгоисткой.       Жан иногда, в пылу ссоры, припоминал ей то, что Микаса не захотела даже попытаться доказать его матери, что она любит Жана. Она даже не знала, что обидело его больше, то, что она не понравилась его родителям, или то, что просто отмолчалась, когда вопрос был таким важным. И тем не менее, это была всего лишь мелкая передряга в сравнении с тем, что случилось теперь. И конечно же Жан не простит ей этой измены, просто не сможет, как бы сильно ни пытался.       Он окончательно выводил ее из себя своим присутствием. Он не был готов принять ее решение, не важно, какое. Казалось, что он одинаково боится и того, что Микаса уйдет, и того, что она может остаться.       Под его взглядами не получалось собрать вещи. То ли Жана было жалко, то ли самой было ужасно стыдно. Однако, они продолжали жить так же, как и жили до этого. Только в доме стало гораздо тише. Ей приходилось ложиться с ним в одну постель — кровать из другой комнаты они уже давно продали, — приходилось слушать его тихое, но слышное дыхание, чувствовать, как он прижимается к ней во сне, чувствовать его запах и тепло, ощущать себя так, словно Микаса пропитывалась им напоследок.       Ощущение было непередаваемо мерзким. Липкое, щемящее чувство стыда и неприязни мешало спать. Еще одна ночь в таком состоянии, и она окончательно свихнется.       Она больше не хотела ложиться с ним. Не хотела и не могла. Взглянула мимолетом на неприветливый диван, одним своим видом пророчащий жуткую боль в спине и очередной неприятный диалог с Жаном, Микаса запихнула в сумку немного вещей — только самое нужное, — и, прежде чем Жан успел что-то сообразить, выпорхнула из дома.       К Леви идти она не решилась. Хотелось подумать. Просто подумать одной, ничего не решать прямо сейчас, а по-настоящему поразмыслить над тем, что ей делать.       На город неспешно опускалась прохладная ночь. Микаса бродила по улицам, понимая, что ей нужно где-то переночевать. Пойти в гостиницу ей не позволила совесть. С собой были какие-то деньги, но они не ее, их заработал Жан, и уж если она потратит их, то не на то, чтобы сбегать от него. В конце концов, всегда можно было вернуться домой. Наступить себе на горло, но провести еще одну ночь с человеком, который был никем иным, как ее мужем.       Микаса вышагивала по мостовой, ноги гудели от усталости. Сумка вроде была не тяжелой, но оттягивала плечо. Живот неприятно тянуло — явно от нервов, — и Микаса поняла, что ей просто необходима помощь.

      ──────── • ✤ • ────────

      За дверью раздался громкий звон. Микаса вздрогнула, тут же отнимая палец от кнопки. В вечерней тишине резкий звук показался слишком резким. Наверняка перебудила всех, если они уже легли спать. Микаса помялась у двери. Ощущение было такое, словно она стояла тут целую вечность. Позвонить второй раз она бы не решилась и уже собираясь уходить, едва не провалившись сквозь землю от стыда, но за дверью уже послышались уверенные шаги.       — Здравствуй, Армин, — сказала Микаса и в голосе отразилось то расстояние, что теперь разделяло их. Столько времени молчания, она совсем забыла о нем, когда вышла замуж. — Извини, что я так поздно и что не предупредила. Можно я зайду?       — Конечно, заходи. — Удивленный Армин отошел от двери, рукой приглашая внутрь, и Микаса спешно перешагнула порог.       В доме Армина было душно. Приятно пахло едой, из комнаты — из кухни, — догадалась Микаса, доносился звон посуды и шум воды. Энни, видимо, мыла посуду. Шум оборвался стоило только Армину захлопнуть дверь.       В тот же миг Энни показалась из-за другой двери, вытирая руки цветастым полотенцем.       — Кто там? — Микасу она явно заметила не сразу, но, немного приглядевшись, нахмурилась, и ей стало еще более неловко стоять здесь поздним вечером и просить помощи.       — Случилось что? — обеспокоенно спросила Энни, теребя в руках полотенце. Микаса ожидала чего угодно, но не теплого тона в ее голосе. Она смотрела как-то по-матерински, с волнением и беспокойством в глазах.       На душе мгновенно потеплело. Странно, что Энни не злилась на такой поздний визит, ведь между ними так и не завязалось дружбы. Но ее тон, вид, Армин, который все еще стоял у двери, казались сейчас такими родными и домашними, что Микаса осмелела.       — Можно я переночую у вас?       — Да что вы там на пороге топчетесь, заходи скорее, что случилось-то?       Энни недовольно глядела на Армина, и Микаса едва успела снять туфли, прежде чем Энни утащила ее на кухню.       — Простите, если я вам сильно помешала, я… — начала Микаса, сидя за столом, но Энни только махнула на нее полотенцем, поставила рядом кружку с чаем, и села напротив. Армин осторожно опустился рядом, как будто извиняясь за то, что продержал ее на пороге.       — Ладно, рассказывай, что у тебя. С Жаном поссорились? — Энни упала на скрипнувшую табуретку, оперлась о стол руками и приготовилась слушать.       Микаса поражалась этой внезапной перемене. Она помнила закрытую, холодную и расчетливую Энни, но девушка, которая сидела теперь перед ней, была совсем другой — улыбчивой и открытой. Микаса всегда думала, что они с Энни очень похожи, но теперь ее было не узнать. Многое изменилось. Не только она, но и все вокруг нее менялись. Пора было признать, что нет на этом свете ничего неизменного. Это заставило Микасу еще больше задуматься о том, что все вокруг меняется, пора бы поменяться и ей.       — Ну, так что случилось-то? Повторила Энни, и Микаса еще сильнее стушевалась. Рассказать обо всем было просто необходимо, ее разрывало от желания поделиться проблемами хоть с кем-нибудь, но в то же время, Микаса понимала, что им не понравится то, что она хочет им рассказать.       Только теперь Микаса заметила, что не сняла плащ, что сидит вся взъерошенная, и торопливо начала стягивать с себя плащ. Энни кивнула Армину и тот поднялся с места, помог раздеться, забрал и куда-то унес валяющуюся сумку с вещами, а Энни встала, будто бы тоже вспомнила о чем-то важном, и через мгновение перед Микасой оказалась тарелка с аппетитными оладушками.       — Я на завтрак готовила, так что еще горяченькие!       — Спасибо, я не голодная, выглядит очень аппетитно, но правда…       Микаса не успела договорить, Энни снова замахала руками, и Микаса подумала о том, что теперь ее уже и не слушают, не дают даже договорить предложение, додумывают все за нее. Вот во что она превратилась из разведчицы, не уступающей Леви.       — На тебе лица нет, ты наверное и не ела сегодня.       Она и впрямь сегодня не ела. Было не до этого. Догадаться было несложно. В последнее время она и вовсе питалась плохо, хоть и знала, что это вредно для будущего ребенка. Обещала себе не нервничать, есть, как нужно, но не получалось.       С неловкой благодарностью Микаса кивнула, пробуя оладьи. Энни сейчас казалась ей доброй мамой, которая накормит, пожалеет и не осудит, даже несмотря на то, что Микаса пришла поздно и с плохими новостями и потревожила их обычный размеренный вечер.       — Спасибо, Энни, — сказала Микаса, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Она слишком часто плакала теперь, гораздо чаще, чем могла выдержать ее гордость, но пока что Микаса держалась. В теплоте и заботе хотелось раствориться, остаться в них и не вылезать из этого кокона, но вернувшийся Армин, в упор глядящий на Микасу напомнил ей о том, что она так и не объяснила внезапного появления у чужого порога так поздно.       — Я даже не знаю, с чего и начать, — вздохнув, сказала Микаса, и одна только брошенная фраза обратила на себя внимание и Армина и Энни.       Внутри разлилось чувство теплой благодарности. Они уже разрешили ей остаться, не выгнали обратно в ночь, Энни напоила ее горячим чаем, Армин, казалось, вовсе не обижен тем, что Микаса пропала из его жизни. Она даже не успела ничего рассказать, но они не отказали в помощи. Микаса вдруг почувствовала, что со своими мыслями и проблемами она больше не одна. Наконец-то можно было поделиться самым сокровенным с теми, кому это не причинит боли.       — Капитан Леви вернулся, — начала Микаса, и Армин тут же напрягся. Микаса нутром чуяла — он уже все понял. Но пришлось довести рассказ до конца.       Микаса хлебнула горчащего чая, прежде чем продолжить говорить, поморщилась от вяжущего язык привкуса и вывалила на Арлертов все, что накопилось за этот невероятно длинный год.       Чем больше Микаса рассказывала, тем чаще Энни и Армин переглядывались. Почти все время они молчали, позволяя Микасе говорить, высказывать все, что засело глубоко внутри, замолченное и утаенное.       Микаса не пыталась обелить себя, выставить в хорошем свете, не собиралась ничего скрывать, рассказала и о том, что даже выходя за Жана замуж все еще любила капитана, и что он чудился ей в толпе, что вспоминала о нем каждый день, и что подумала, что окончательно свихнулась, когда точно увидела его. Рассказала и про все то, что случилось потом, и про измену, и про беременность, доходя до той точки, в которой теперь и оказалась.       — И я чувствую себя не просто грязной, мне по-настоящему от себя противно. Я во всем этом погрязла, как в болоте, и даже не задумывалась о том, к чему это может привести. Поэтому я просто хочу отдохнуть от всего. Хотя бы день-два. Не видеть никого из них. Мне больше некуда пойти, кроме вас…       Микаса нервно перебирала пальцами, сминая под столом края своего свитера, и чувствовала, как горит лицо. Наверное, красными были даже кончики ушей, но она устала от бесконечного вранья, выворачивала на показ все мерзкие уголки души.       — Мне жаль, что так вышло, — произнесла Энни, протягивая к ней руку, и Микаса, отпустив свой свитер, потянулась к ней. К человеку, который точно не заинтересован в ней, как в любовнице. Было приятно почувствовать простое человеческое касание, сострадание, ощутить участие к ее судьбе. Энни вдруг показалась самой близкой подругой, даже несмотря на то, что в последний раз виделись они так давно, что Микаса уже и приблизительно не помнила, когда. Даже сезон стерся из воспоминаний. Но небезразличие к ее беде обезоруживало.       — Тебе нужно просто поспать. Сегодня у тебя явно был не лучший день, — протянул Армин, и в голосе его чувствовались странные, почти укоризненные нотки. Наверняка ее рассказ совсем его не обрадовал. Но Микаса больше не могла и не хотела ничего скрывать, особенно от тех, у кого просит помощи. Армин же сейчас наверняка думал о том, что чувствует и переживает сейчас Жан, и явно борется с желанием ему позвонить. И за это усилие над собой, Микаса была благодарна. Да и Армин ничего больше не добавлял, не гнал домой.       — Оставайся тут сколько тебе нужно, — сказал он, поднимаясь со своего места. Он мельком глянул на Энни, которая вдруг недовольно свела брови. Идея жить с Микасой такое неопределенное «сколько нужно» ей явно не принесла удовольствия, и Микаса тут же поднялась со стула, рассыпаясь в благодарностях.       — Я совсем ненадолго, только на пару ночей, чуть приду в себя и сразу домой. Не хочу вас стеснять, спасибо за помощь.       — Ты извини, просто сама понимаешь, дом, семья… — сказала Энни, и Микаса кивнула.       — Конечно, понимаю, спасибо, — она еще раз повторила благодарности, и уже не вернулась за стол.       Армин проводил ее в комнату — в ту самую, где Армин когда-то предложил ей хотя бы попробовать открыться Жану, — и внутри больно кольнуло от воспоминаний и от жалости к себе. Армин ничего не заметил, только сказал пару дежурных фраз, принес полотенца и постельное белье, и на какое-то время Микаса смогла расслабиться, пока готовилась ко сну.       Про Жана и не думалось. Не так уж и сильно он хотел вернуть ее, раз до сих пор даже не связался с Армином. Или же просто думает, что она убежала к Леви. В любом случае, ее это уже не касалось. Ей были нужны эти пара дней вдали ото всех, когда ничто не будет отвлекать ее от собственных мыслей.       Микаса сходила в душ, завернулась в пушистое полотенце, подсушивала волосы. В комнате оказалось прохладно, и ей остро не хватало кого-то рядом.       Она и правда могла бы сейчас просто выйти из этого дома и уйти к Леви. Прямо сейчас оказаться рядом с тем, к кому тянуло больше всего, но повторять собственные ошибки в который раз не хотела. Нужно было побыть одной, решить, что и как дальше делать.       Энни заглянула в комнату через полчаса. Микаса удивлялась тому, как легко ее стало читать. Раньше за непроницаемой маской было совершенно не ясно, о чем та думает, но теперь Энни легко выдавала все, о чем думает. Как и Микаса.       — Извини, что я так… В общем, пока ты здесь, не стесняйся, чувствуй себя как дома. Если что-то нужно, можешь попросить. Мы тебя не гоним, просто ты пришла очень неожиданно.       Микаса улыбнулась. По-настоящему и искренне. Энни выглядела прекрасно, когда щеки чуть розовели, а глаза поблескивали от смущения. Армину повезло, что эта девушка открыла ему сердце, несмотря на весь ужас и страх, который она когда-то им принесла.       — Спасибо, — одними губами сказала Микаса, и вдруг почувствовала теплые объятия. Мягкие женские руки прижимали ее голову к груди, и Микаса неосознанно потянулась к Энни в ответ.       — Даже не представляю, как тебе сейчас тяжело. Но у тебя будет ребенок, это же так чудесно, — шептала Энни, и Микаса мысленно соглашалась с ней. Ребенок, медленно растущий внутри, был единственной проблемой и ее решением. Микаса чувствовала, что несмотря ни на что, хочет сохранить это существо в себе и очень хочет поскорее увидеть его или ее, чтобы отдать ребенку всю свою невысказанную любовь.       Энни ушла, прикрыв за собой дверь. Микаса выключила свет, аккуратно сложила на краю кровати полотенца и завернулась в теплое одеяло.       Она еще долго ворочалась в постели, не сумев сомкнуть глаз. Тусклый фонарный свет просачивался сквозь тонкие занавески, разрисовывая комнату причудливыми узорами. Все здесь было ей непривычно — простыни пахли приятной легкой свежестью, но совсем не той, что дома. Она не узнавала отделанные деревянными панелями стены, тумбочку у окна, тяжелый цветастый плед, которым укрылась через одеяло, но здесь было мило и уютно. Ночью гораздо приятнее, чем при свете дня. Деревянные панели на стенах напомнили ей старый дом в горах, и мысли улетали куда-то совсем далеко.       Микаса смотрела в потолок и думала, что может быть дело было не только в Леви. Может, не будь его, она искала бы любви у других. Не знала, как смогла бы довериться хоть кому-то еще, но теперь, когда она знала вкус измены, ощущала эту безнаказанность, то понимала, что изголодавшись по настоящим чувствам, могла заглушить боль с кем угодно. Подвернулся бы случай.       Думать об этом не хотелось. Но Микаса начала понимать, что жизнь не работает по понятным всем правилам. Это стоило уяснить еще в тот час, когда окончилась последняя битва. Граница между добром и злом, правильным и неправильным должна была совсем стереться в ее новом мирке, но Микаса продолжала, по крайней мере пыталась, жить по собственным убеждениям: если муж, то один и навсегда, а если любовь, то ее нельзя оттолкнуть. Это и сыграло с ней злую шутку. Маленькая, невинная Микаса давно отошла на второй план, уже не пытаясь вразумить взрослую версию себя, предпочитая тихо отмалчиваться и ждать, пока кто-то сможет коснуться ее, помочь. Но помочь ей могла лишь она сама. И лишь теперь понимала, насколько сильно она хотела любить.       Злости на Жана больше не было. Какое-то время рядом с ним ей было очень хорошо. Он заботился о ней и помог ожить, у них и правда все могло сложиться хорошо, если бы Леви не появился снова.       В темной тишине, когда никто не видел Микасу, когда не нужно было думать, как бы не коснуться во сне Жана, сгорать перед ним от стыда и нервничать от того, что он снова хочет ее обнять, размышлять выходило лучше. Жан не был ей противен, совсем нет. Ей казалось, что позволяя ему касаться себя, она только отдаляет момент воссоединения с Леви. Тогда ей казалось, что она опять предает капитана, хоть он и дал ей понять, что прекрасно понимал, что Жан ее муж, и она испытывает к нему какие-то чувства, и что все еще близка с ним.       Микаса чувствовала себя так, словно была лисицей, угодившей в силки для кролика. Она так же беспечно гналась за счастьем, как хищница за добычей, не замечая ловушек на собственном пути. Она была связана с Жаном такими же силками. И чем сильнее она старалась выбраться из них, тем туже они затягивались. Брак, ребенок — ее личный капкан, в который она загнала себя сама.       Что ждало ее с Леви? Ничего кроме чувств их не связывало. Насчет них Микаса тоже сомневалась. Брак для него был пустым звуком, а значит, ей нет смысла требовать от него замужества. Отчасти Микаса понимала, что и брак не убережет ее. Кольцо на пальце не защитило Жана от измены. И Микаса не оглядывалась на тонкий ободок металла на руке, когда встречалась с капитаном. И все же, было в этом таинстве что-то такое, что заставляло ее чувствовать себя самой желанной, особенной, единственной.       С Леви она никогда не испытает этого. Не знала она и того, что будет с их жизнью, когда родится ребенок. Примет ли его Леви? Не будет ли попрекать словно по глупости сделанной ошибкой? Ни на один вопрос у нее не было однозначного ответа, и это пугало сильнее мысли о том, что ей придется провести всю жизнь с Жаном, униженной и несчастной. Неизвестность всегда пугала, и Микаса уже не была так уверена в Леви, не была так доверчива.       Она то засыпала беспокойным сном, то вздрагивала, просыпаясь, и к рассвету устала бороться с собственным телом. Просто лежала, считая вдохи, старалась не думать ни о чем и ждала, пока в доме послышится шум. Пускай Энни и сказала, что она может чувствовать себя, как дома, но в сущности это ничего не значило. Мало того, что она заявилась к ним в ночи, так еще и могла разбудить слишком рано. Какое-то чувство приличия еще оставалось в ней, и Микаса покорно ждала, когда кто-то проснется.       Когда, наконец, в душевой включилась вода, Микаса подскочила с постели, больше не в состоянии лежать пластом в чужой кровати, настолько непривычной, что не получилось уснуть.       Целый день Микаса провела с Энни. Армин давно нашел себе какую-то бумажную работу, о которой обещал рассказать позже, и быстро уехал, оставив их вдвоем. Энни была неожиданно рада поболтать с Микасой. Слишком многое случилось между ними, а потом Микаса просто исчезла из их жизни. Они много разговаривали, шутили, и Микаса с удивлением для себя отмечала, что с Энни ей спокойно и легко.       — А что ты чувствуешь? — спрашивала она, с интересом разглядывая едва заметно увеличивающийся живот.       — Пока ничего. — Микаса улыбнулась. Им не от кого было узнать, что такое беременность и как она происходит. Энни все это было наверняка не менее интересно, чем самой Микасе. И она с радостью поделилась всеми ощущениями и недомоганиями, рассказала обо всем, что говорил врач.       Думать о том, что внутри нее зародилась жизнь, было странно, даже страшно. Микаса понятия не имела о том, как обращаться с малышами. Мать ничему не успела ее научить, несмотря на беременность, а Карла, наверное, не посчитала нужным рассказывать. Наверняка у Энни была похожая история.       Но больше всего Микаса переживала из-за Леви. Как он поведет себя, когда беременность станет очевидной для всех вокруг? Что случится, когда ребенок появится на свет?       Энни пыталась приободрить Микасу, рассказывала, как капитан возился с Фалько и Габи, с вражескими детьми, совсем еще юными, но солдатами. Что наверняка и в Марлии он приглядывал за ними, раз теперь оставил на них свое дело.       От ее слов становилось спокойнее. Особенно от того, что ей было с кем поговорить о Леви. Энни не осуждала, не злилась, не смотрела на Микасу свысока, а только поддерживала и понимающе кивала в ответ на вопросы, которые не требовали ответа.       Однако же мысль о том, примет ли Леви ее ребенка, так и не отпускала. Может, Леви и любил детей, но будет ли любить ребенка от прошлого мужчины? Пускай Энни пыталась успокоить ее всеми силами, но знать наверняка не мог никто.       Микаса задержалась у Арлертов еще на пару дней, пока не почувствовала, что приняла окончательное решение. Думать об этом было больно настолько, что последнюю ночь она тихо проскулила в подушку, понимая, что обратной дороги нет и не может быть, что теперь-то уж она поняла, что нужно сделать, чтобы по-настоящему наладить свою жизнь.       Дав обещание больше не игнорировать Арлертов месяцами, Микаса вышла из приветливого дома. Одной проблемой стало меньше. Она больше не одна, и несмотря на долгое молчание с ее стороны, несмотря на то, что Микаса сильно отдалилась от Армина, он все еще считал ее своей подругой, а значит, не так уж и страшно будет начать новую жизнь. Лист не будет абсолютно чистым, на нем чернилами судьбы были написаны имена людей, которые помогут, что бы то ни было.

──────── • ✤ • ────────

      На улице недавно прошел дождь. Осень успела вступить в свои права и разыгралась ни на шутку. Тусклый солнечный свет едва пробивался сквозь свинцовые, еще налитые дождевой водой серые облака. Порывы ветра трепали шарф, заставляя кутаться в него все сильнее. Микаса шла по мостовой, обходя лужи, стараясь не запачкать плащ брызгами от изредка проезжающих автомобилей и лошадиных повозок.       Домой совсем не хотелось. Все в нем напоминало о тех счастливых днях, что Микаса провела с Жаном, напоминало о том, что навсегда утеряно. Подгонял лишь холод и мысль о том, что Жан, долго быть, уже ушел на работу, а значит можно будет спокойно уйти, без лишнего шума и драмы.       Но входная дверь оказалась незапертой, и сердце ухнуло вниз в тот самый момент, когда Микаса не смогла провернуть в замке ключ, и дверь просто открылась, будто сама собой.       Жан сидел в гостиной в кресле. В руках бутылка дешевого вина, а в глазах совершенная пустота. Микаса тихо шмыгнула вперед, сняла плащ, заранее зная, что он все равно ее заметит. Стыд снова полоснул по ней, и Микаса опустила глаза. Решив, ничего Жану не говорить, она осторожно повесила плащ на крючок. Микаса хотела только пробраться в комнату, забрать свои вещи и уйти. Все равно, что она не сможет унести всего, чем она успела обжиться. Снова возвращаться в дом, снова видеть эту картину, Микаса не хотела. Слишком тяжело.       — Зачем ты пришла? — тут же спросил Жан тихо, едва слышно. И голос у него был сиплый, глухой. Он явно пытался нагрубить, но слова вышли обессиленными. Микаса не могла поднять на него глаз. Она не хотела причинять Жану такую боль, ей было искренне жаль, но сделанного было не воротить.       — За вещами.       — Конечно, — ответил он, и Микаса заметила, что Жан продолжает смотреть сквозь нее. Ей нужно было просто пройти наверх. Чего она медлила?       — Ты должен быть на работе, — сказала Микаса, мысленно ругая себя. Ей не стоило заговаривать с Жаном, не стоило интересоваться его делами. Она ведь не сможет просто уйти теперь.       Почему он был здесь? Жан пропускал службу настолько редко, что Микаса успевала соскучиться по тем дням, когда Жан чаще бывал дома. Свою работу он любил, и разве не было бы проще забыться делами?       — Я чувствовал, что ты за ними вернешься. Ждал.       — А если бы не вернулась?       Жан пожал плечами, внимательно разглядывая ее. Микаса видела, что его глаза совершенно пусты, будто бы из них пропала жизнь. Она не могла смотреть на него такого, отвернулась.       — Была у него? — послышалось из кресла, и Микасе пришлось обернуться. Рубашка на Жане сидела как попало. Мятая и несвежая. Неряшливый вид только заставлял Микасу жалеть его больше. Не нужно было возвращаться. Она могла бы забрать вещи позже. Какая-то одежда была с собой. Микаса могла первое время просто перетерпеть. Но жалость переполнила ее.       — Нет, — она немного помедлила, снова замявшись. Жану не нужно было знать правды, она могла сказать что угодно, в том числе и ответить, что была у Леви, но ей не хотелось давить на больное. — У Армина. Мне нужно было подумать.       Жан поднял на нее глаза, полные надежды, но, видимо, вспомнил, что она не к нему, к своим платьям, и опустил взгляд.       — Ты хорошо подумала? — вдруг сказал он после мимолетного молчания, поднимаясь из кресла. Микаса попятилась назад, не желая, чтобы он подходил. Она уже знала — из-за жалости к нему, из уважения, из былых добрых чувств она может задержаться, только ради того, чтобы помочь Жану прийти в чувства. Но она не должна была делать этого. Понимала, что не должна.       — Да, — ответила Микаса, не позволяя ему подойти ближе, но уперлась спиной в стену. Бежать было некуда.       — Ты совершаешь большую ошибку, Микаса, — начал Жан, добравшись до нее. Он провел руками по ее талии, заводя ладони за спину, подходя еще ближе. Он вжал ее в стену, придавив своим телом, и тяжело дышал где-то сверху. Микаса напряглась. Ей было некуда бежать, и она не хотела причинить ему боль своей силой. Сейчас, когда он не отпускал ее, ей еще больше захотелось вырваться.       — Разве может твой капитан любить тебя, как люблю я? — продолжал Жан, склоняясь ниже. Микасу обдало кислым запахом вина.       — Ты пьян Жан, — сказала Микаса, извиваясь в его руках, пытаясь отодвинуть его от себя не применяя всю мощь, но он не поддавался.       — Ты помнишь, как нам было хорошо, как тебе нравилось проводить со мной ночи, как ты выкрикивала мое имя в экстазе. Помнишь? — шептал Жан, уже касаясь ее шеи губами. Жесткая щетина неприятно царапала нежную кожу. Он провел губами выше, к подбородку, заставляя линию гореть. Жан никогда не бывал аккуратным, если был пьян, и если раньше Микаса стойко сносила такие вольности, ей даже нравилась такая перемена в аккуратном и внимательном Жане, но сейчас, стоя в его объятиях, хотелось только кричать. Она совсем ничего не чувствовала, кроме звериного желания убежать поскорее. Жан подбирался к ее губам, пытаясь ее поцеловать, но она вывернулась, и он лишь мазанул губами по щеке.       — Прекрати. — Микаса выставила руки вперед. То, что она все еще носила его кольцо на пальце, не давало ему права делать все, чего ему вздумается. Она знала, что он сильно любил ее. Ни разу в этом не усомнилась. Его вид, его слова, то, как он не хотел ее отпускать — все заставляло сердце сжиматься в тоске. Микаса разрывалась между двумя мирами. Этим, где человек хочет быть с ней любой ценой, несмотря на все препятствия, и другим, где бесконечно любила она, где была свободна в своем выборе, действиях, желаниях. Она понимала, что не будет чувствовать такой же ласки и заботы, как с Жаном. Но ей это не было так уж нужно. Теперь она точно знала, чего хотела, и хотела в первую очередь сделать счастливой себя.       Она вывернулась из его рук и отошла на пару шагов.       — Не задерживай меня, это ни к чему не приведет, — собравшись с силами добавила Микаса и развернулась, быстрым шагом добираясь до лестницы. Жан не дал ей ступить даже на первую ступеньку. Подбежал к ней, обнял сзади, уткнулся в макушку, вдыхая аромат ее волос. Микаса дергалась и сопротивлялась, но Жан не отпускал.       — Ты ведь не нужна ему. И сама это знаешь. Он же ни разу не пришел, даже не поинтересовался тобой. Ты беременна, наверняка внутри все не как раньше. Ты просто сильно распереживалась. Не понимаешь, что делаешь, — все говорил Жан, и она слушала, уже не пытаясь вырваться. Было неприятно слышать, что он думал о Леви. Она была ему нужна. Она хотела верить, что нужна. Не зря же он простил ее, не зря вернулся, не зря говорил, что хочет быть с ней?       Даже если Жан и был прав, и Леви снова только попользуется ей, то и пусть. С Жаном оставаться она больше не могла. Он душил ее своей любовью, топил в чувствах, не замечая, как она захлебывается в них, и хочет только одного — вырваться.       — Прошу, останься. Я не могу потерять тебя. Давай забудем об этом, пожалуйста… — Жан продолжил шептать ей какие-то нежности, целовал волосы, шею, прижимал к себе, обнимая крепко-крепко, и Микаса не выдержала.       Сердце пропустило удар, сжалось от боли, невозможно было просто оставить Жана таким разбитым, потерянным. Микаса хотела бы поверить, что больше ничего к нему не чувствует, но это было совсем не так. Она была благодарна за все, что Жан для нее сделал.       Леви же понятия не имеет, что творилось у нее внутри. Да и сейчас вряд ли ее ждет.       Микаса задумалась о словах Жана — а что, если все это и правда из-за ребенка? Она много раз слышала, что тело бросает все силы для того, чтобы вырастить новую жизнь, и что многие женщины глупеют, пока беременны, но не хотелось верить в то, что ее чувства это лишь телесный обман. Нет, — думала она, — у нее совсем не так. Она любила другого мужчину, всегда любила и ребенок здесь совсем ни при чем.       Жан все не отпускал ее, жался сильнее, так сильно, что казалось, у Микасы хрустнут кости.        — Я останусь, — сказала она, и Жан тут же замер, будто бы раздумывая, верить ей, или нет. — Иди поспи, я обещаю, что никуда не денусь, пока ты не придешь в себя. Хорошо?       Руки Жана слегка ослабили хватку, и Микаса, наконец, смогла пошевелиться и мягко обняла его в ответ.       — Я обещаю, — Микаса вдохнула знакомый аромат его тела, приятный и легкий, запах места, которое столько времени считала своим домом. Но он больше не был ее. Не был тем местом, куда хотелось вернуться, не был островком спокойствия и безопасности. Этот дом превратился для Микасы в место битвы с самой собой.       — Слышишь? — повторила она, и Жан кивнул.       Микаса взяла его лицо в свои руки, заглянула в светлые карие глаза, которые с такой нежностью и надеждой глядели на нее в ответ. И что же она наделала?       — Слышу. — Он приложил свою ладонь к ее и прикрыл глаза, нащупав пальцами ободок кольца на ее пальце, зацепился за него, будто оно было спасательным кругом посреди бушующего океана. Жан свел брови, потерся щетинистой щекой о ладонь, и открыл глаза, уже гораздо более осмысленные, потеплевшие и живые.       — Идем со мной наверх, — тихо позвала его Микаса, и он послушно пошел следом. По ее просьбе стянул с себя вещи, лег в постель. Микаса задвинула шторы, чтобы в комнате было не так светло, и присела рядом, поглаживая его по растрепанным волосам, убирая со лба непослушные пряди. Опьяненный вином, Жан был похож на капризного ребенка. Как будто Микаса была его мамой, и ей нужно было на рынок, а ему не хотелось ее отпускать, ведь в пустом доме так одиноко и страшно.       Только вот матерью Жану Микаса не была, и боялся он не напрасно. Она ведь и правда скоро уйдет, и не вернется уже никогда, как бы сильно Жан ни старался.       Жан уже засыпал, когда Микаса поднялась с постели, стряхнула с ресниц подкатившие слезы, прощаясь с привычной жизнью.       Микаса собрала его вещи, выстирала, оставила на сушилке, достала из шкафа пару свежих брюк и рубашку, положила их рядом на постели. Прибралась немного, решила в последний раз пройтись по когда-то своему дому, где теперь все вдруг стало казаться чужим.       Она спустилась вниз, оставила на столе кольцо. Снять его с пальца оказалось совсем не просто. Оно легко соскользнуло, но положить его на стол и уйти показалось Микасе почти невыполнимой задачей. Неужели она и впрямь собиралась уйти? Совсем уйти? Пускай Жан и говорил, что не даст ей развода, но она понимала, что у него не останется выбора. Он поймет, смирится, а сегодня Микаса еще немного позаботится о нем.       Она нашла в холодильнике остатки продуктов и на скорую руку приготовила ужин. Уже темнело, и дом окрашивался в голубоватые тона, меланхолично намекая о том, что здесь ей больше не место. За окном выл сильный ветер и казалось, что вот-вот пойдет дождь, но это будто бы не касалось ее.       Микаса услышала шевеление наверху и поспешила в комнату, где спал Жан. Сумку со своими вещами она заблаговременно поставила у входной двери, чтобы просто схватить ее и пойти куда угодно, главное подальше отсюда. Терпеть больше не было сил.       Жан уже сидел на кровати, воровато оглядываясь. Найдя взглядом Микасу, он тут же расслабился, стал натягивать на себя приготовленные вещи.       — Ты здесь, — хрипло проговорил он, поднимаясь с кровати. Казалось, что опьянение уже спало, и Микаса немного расслабилась.       — Я обещала. Давай спустимся, я приготовила поесть, — сказала она настолько приветливо, насколько могла, и Жан, улыбнувшись в темноте, проследовал за ней на кухню, залитую светом электрических ламп. Они спокойно поужинали в тишине, и Микаса ждала момента, чтобы уйти. Она уже вымыла посуду, пока Жан неотрывно смотрел на нее, будто следил, или пытался запомнить каждую мелочь. Ветер за окном крепчал, и она больше не могла ждать.       Игнорируя взгляды Жана, она скользнула к двери, накинула плащ, не застегивая, схватила сумку и выскочила за дверь.       Жан поднимался из-за стола, кричал что-то про любовь, ошибки, ночь, что он не выпустит ее в темноту, просил остаться хотя бы до утра, но она уже не слушала. Жан рванул за ней, попытался ухватить за плащ, но замешкался на мгновение, не успел. Хлынул ледяной дождь, и Жан на секунду вернулся на порог дома, вытащил зонт, но Микаса уже исчезла.       Она из-под небольшого навеса за углом наблюдала за тем, как Жан выбежал на улицу, как бросил на землю бесполезный теперь зонт, как хлещут по его лицу ледяные капли и, наконец, дала волю слезам, скорее убегая подальше от дома.       Микаса надеялась, что поступает правильно.

──────── • ✤ • ────────

      Холодные капли жгли лицо. Микаса бежала прямо по лужам, не обращая внимания на холод. Она бы взяла зонт, но еще секунда в доме — и Жан не отпустил бы ее. Он мог убедить ее остаться еще немного, но мучить его и себя больше не могла. Микаса знала, что уйдет, и не собиралась больше разрывать свое и чужое сердца на куски. К тому же, от ее уже ничего не осталось.              Слезы безостановочно текли по щекам. Решение, которое Микаса приняла, совсем ей не нравилось, но она все равно бежала вперед, к дому Леви, чтобы еще хоть немного продлить ощущение эйфории и свободы. Ноги скользили по брусчатке, она промокла до нитки, чувствовала, что отсутствие тренировок сказалось на ее выносливости, надеялась, что не простынет из-за ледяного дождя.              До дома Леви оставалось совсем немного. Вокруг темно и пусто, ни души. Только желтые фонари освещали ее путь. Капли дождя фейерверками рассыпались по лужам, подбадривая ее, словно празднуя ее выбор. Микаса очень хотела бы, чтобы все было хорошо.       Она внезапно оказалась перед знакомой дверью. Сколько ее не было здесь? Месяц? Два? Микаса уже не думала. Не думала она и о том, что вовсе еще когда-нибудь окажется здесь. Не верилось, что Леви правда мог бы принять ее, теперь совсем чужую, с чужим ребенком.       Все это казалось чем-то совершенно нереальным, и темные глазницы окон, и мокрые засыхающие осенние цветы в горшках, и мокрые пороги дома.       Дрожащей рукой Микаса нажала на звонок.       По ту сторону прозвучала резкая трель. Холодные капли стекали по лицу, капали с волос, забирались под плащ — щекотали лихорадочно-горячую кожу. Она начинала серьезно замерзать, а дверь все еще оставалась закрытой.       Она позвонила еще раз, держа палец на кнопке дольше, чем следовало, но дом оставался запертым и безмолвным, как крепость.       Леви дома не было.       Микаса потопталась на месте. И что теперь? Дальше, чем уйти из дома, она просто не продумала. Вообще, она не думала еще много о чем. В особенности о том, что Леви мог бы не захотеть ее видеть. Вряд ли бы выгнал в дождь, но провести в слезах еще пару часов было бы невыносимо.       Она обернулась, высматривая что-то на улице. Глупо. Надо было хотя бы предупредить Леви, как они и договаривались. Нужно было потерпеть еще немного. Но она стояла теперь под холодным ливнем под дверью, мерзла и понимала, какой же дурочкой себя выставила. Красиво прибежала под дверь, как героиня идиотского романа, а Леви мог вообще не прийти сегодня домой. Она ведь не знала, в городе ли он вообще.       Микаса поежилась, потопталась на месте еще. До дома Армина очень далеко. Денег с собой она не взяла, бежать до гостиницы тоже было бесполезно. Она с ужасом понимала, что придется вернуться домой, теперь, когда она, казалось, окончательно выбралась из него. Микаса подумала подождать еще немного, может, Леви появится, но тут же отмела эту мысль. Тело быстро остывало. Она дрожала, чувствуя, как начинают стучать зубы. Изо рта шли тонкие клубы белого пара, и Микаса понимала, что ей придется вернуться домой, иначе может сильно заболеть. На себя она еще могла наплевать, но не на ребенка. Она с силой стиснула зубы, чувствуя, как защипало глаза от новой порции слез. Как это больно и унизительно, вернуться к Жану после всего, после того, что она сделала сегодня. Но ничего не оставалось, и Микаса отошла от двери, быстрым шагом направляясь обратно. Сильные потоки ветра несли на нее крупные, ледяные капли, и Микаса заставляла себя идти назад, не думая ни о чем кроме того, что ее прихоть и глупость может обернуться бедой и для жизни внутри.       Леви внезапно появился из-за угла, поглядывая на наручные часы. В красивом, шерстяном костюме и большим зонтиком в руках, он выглядел как настоящий джентльмен. Микаса остановилась, покорно ожидая, когда он заметит ее. Она смотрела на Леви с невыносимым теплом на сердце, губы расползались в улыбке сами собой, ей просто хотелось подбежать к нему, обнять, вжаться в его пальто и не отпускать. Но она держалась, не рискнула испытывать судьбу.       Он заметил ее, стоило лишь оторвать взгляд от часов.       — Черт. — его звучный голос прорезался даже сквозь стену из дождя. Леви рванулся с места, в момент оказываясь рядом. Ледяные капли перестали барабанить по макушке. Широкий зонт глухо дребезжал, а Микаса стояла, ничего не говоря, только глупо улыбаясь. Вот он — Леви, стоит перед ней и никуда не гонит. О чем еще можно было мечтать?       Горечь от понимания, что так не будет всегда, немного отступила, но недостаточно далеко, чтобы забыть о ней.       — Ты с ума сошла? Что ты делаешь здесь в такой ливень, и без зонта? — он строго разговаривал с ней, так, словно они снова оказались в разведке, в его кабинете, а Микаса снова сделала какую-то глупость, и Леви пришлось учить ее. Только он уже не был ее начальником, а капитанские замашки все еще оставались. И она любила его строгость. Всем сердцем любила его заботу с налетом грубости.       Микаса рассматривала его, совсем не слушая, как Леви бурчит, говоря что-то про ее беспечность, отчитывая, прямо как в разведке, пока искал в кармане ключ. Леви распахнул дверь, осторожно втолкнул Микасу внутрь. Он быстро отряхнул зонтик, сбросил его в подставку, захлопнул дверь.       Что делать, Микаса не понимала. Вроде бы не раз была в этом доме, но теперь что-то изменилось. Она была здесь не более, чем гостьей, и никем другим стать уже не могла. Слишком многое изменилось за это время.       Задумавшись, она не заметила, как Леви оказался рядом, как обхватил руками и прижал к себе.       — Я же вся мокрая. — Микаса попыталась отстраниться, но Леви не позволил, провел рукой по влажным волосам, с которых еще стекали капли, а затем ниже, по шее, плечам, спине, словно пытался убедиться в том, что она действительно с ним, здесь.       Эти объятия не душили, будили внутри что-то невероятно теплое, такое, что даже сердце щемит. Но Микаса не могла раствориться в этом моменте, знала же, что это не навсегда.       — Я думал, ты уже не придешь, — он шептал ей это дрожащим голосом, прижимал так сильно, что Микаса боялась, что он сломает ей ребра. Они все стояли так вместе, и Микаса чувствовала приятный запах, исходящий от его волос, дотрагивалась руками до мягкой шерсти пиджака и удивлялась тому, что он правда ждал. Все его тело было напряжено, и пускай он больше ничего не говорил, но Микаса знала, он рад видеть ее. Жан был неправ. Леви сдержал обещание позволить ей хорошо подумать, а не бросил ее.       Он отпрянул и поцеловал ее в лоб, разглядывая лицо словно в первый раз. Убрал за ухо прилипшую к лицу прядь волос, и только тогда Микаса почувствовала, как сильно замерзла, как дрожало ее тело, и как застучали зубы.       Леви цыкнул, свел брови, как будто бы собирался ее отчитывать, и тон переменился на приказной. Теперь он заметил, что Микаса замерзла, и что одежда у нее насквозь промокла. Она не могла просить его отпустить, хотела вечность стоять так, прижавшись к нему, и впитывала каждое мгновение рядом.       — Раздевайся, я подготовлю для тебя ванную, — сказал Леви, тут же отстранившись, затем снял с себя пиджак и сбросил обувь, протягивая руку за ее плащом.       — Не надо, я не так уж и замерзла, сейчас обсохну и быстро согреюсь, — соврала Микаса, уже чувствуя себя неловко. Все это выглядело так нелепо — ее мокрая одежда, с которой капала вода, большая сумка с вещами, но от счастья хотелось рассмеяться. Ей совсем не хотелось закрываться от него в душевой, наоборот, хотелось остаться прямо в этой прихожей, только бы он был рядом и так же крепко обнимал.       — Глупое, упрямое отродье, — ворчал Леви, отправляясь в ванную. Она слышала, как шумно потекла вода и поняла, что выбора у нее уже нет. Из-за двери показался его силуэт, и Леви добавил: — Ты беременна, тебе ни в коем случае нельзя заболеть. Хватит пререкаться и делай, что я тебе говорю.       Микаса лучезарно улыбалась. Посторонние люди явно подумали бы, что он слишком груб с ней, но она чувствовала едва заметную нежность в его голосе и покорно стала стягивать с себя мокрые вещи.

──────── • ✤ • ────────

      Микаса сидела на диване, поджав ноги под себя, в большом пушистом халате, коротковатом в рукавах — Леви одолжил свой. Волосы завернуты в полотенце, в руках кружка с горячим чаем, а рядом любимый человек, который укоризненно смотрит на нее и ждет, пока она допьет свой горячий чай с молоком и медом, прогреет замерзшее горло.       — Только ты и могла сделать такую глупость, надо было предупредить, — говорил Леви, шумно отпивая свой чай. Микаса смотрела на его чашку и едва удерживалась от замечаний о том, что пусть они уже и не в разведке, а Леви все еще пьет какую-то черную гадость вместо чего-то повкуснее. У него целый чайный магазин, а пьет он простой черный чай.       — Я не могла, — оправдывалась Микаса, все еще широко улыбаясь. Она никак не верила, что сделала это, что ушла. Все равно на то, что вымокла до нитки, главное, что она теперь избавила хотя бы Жана от невыносимой пытки и боли.       Они долго сидели на диване, при тусклом свете единственной горящей лампы на столешнице и разговаривали ни о чем. Микаса нежилась в его руках, чувствуя, что окончательно согрелась, наслаждалась теплом любимого тела. Леви был немногословен, но слушать его размеренный, бархатистый голос, телом ощущать вибрации в его груди, было приятно. Он успокаивал, убаюкивал, и Микаса прикрыла глаза, наконец успокаиваясь.       — Знаешь, даже хорошо, что это не мой ребенок, — вдруг сказал Леви, и Микаса отстранилась, напряглась, с опаской заглядывая в его лицо.       — Почему?       — Потому что у ребенка есть все шансы взять от Жана хорошие черты, — сказал Леви, и мягко щелкнул Микасу по кончику носа.       Микаса сильнее нахмурилась, потирая нос. Было совсем не больно, но его слова смутили ее окончательно. Ей было и без того стыдно, а Леви лишь заставлял ее больше краснеть.       — Разве тебе не хотелось бы иметь своих детей? — осторожно спросила она. Мир был таким эфемерным и хрупким, совсем еще шатким и едва ли окрепшим сейчас, и Микаса заранее знала, что проводит в своей персональной сказке последние мгновения. Дыра в сердце все разрасталась. Микаса боялась услышать ответ, потому что любой сейчас был бы неверным. Все, что бы Леви не сказал, раскрошит и без того больное сердце.       Леви задумался. Сидел совсем тихо, и было заметно, что этот вопрос всколыхнул в нем что-то новое.       — Нет.       Микаса в упор глядела на его внезапно опустевшее, задумчивое лицо. Нет?       Ей и самой было страшно и непривычно думать о появлении новой жизни, за которую она должна была нести огромную ответственность. Ей до сих пор было сложно принять то, что внутри нее растет настоящий человек, что у нее будет собственный ребенок, который точно изменит всю ее жизнь. От этих мыслей становилось не по себе. Она боялась, что не сможет его полюбить, точно знала, что Леви его не примет. И все же, рождение ребенка было для нее чем-то волнительным и приятным, у нее наконец-то появится родной человек, которому она сможет доверить всю свою любовь, который точно не разобьет ей сердце, ведь эта любовь особая — мамина любовь, которая успокаивает, когда страшно, заставляет утихать боль, когда больно, и всегда с тобой, даже если кажется, что на тебя злятся или обижены. Этот ребенок навсегда останется ее, и это все, что ей было нужно. Микаса хотела бы иметь ребенка от того, кого по-настоящему любит, не по досадной ошибке, но жизнь играла по своим правилам.       — Почему нет?       — Сейчас я думаю только о том, что если каким-то чудом ты носишь моего ребенка, то лучше бы это была девочка. Второго как я ты не вытерпишь, — он усмехнулся, снова оборачиваясь к ней, и в глазах его мелькнула веселость, почти непривычная и странная, и Микаса невольно улыбнулась ему в ответ. В груди стойко сидело беспокойство. Он так и не ответил на ее вопрос.       Леви снова притянул Микасу к себе, положив ее голову на грудь, и скользнул рукой под халат, касаясь живота. Микаса вздрогнула. Его руки оказались совсем холодными, и она не ожидала, что он вдруг полезет к ней под одежду, сейчас совсем ничего не хотелось, сил просто не было, да и настроения тоже, но его ладонь замерла где-то внизу, словно он ждал чего-то. Тогда Микаса поняла — он пытается ощутить, что там происходит.       — И кто из нас глупый? — усмехнулась Микаса. — Еще слишком рано, чтобы что-то понять.       Она широко улыбалась, заметив его нахмуренное лицо, и уже хотела отстраниться от его прохладной ладони, но Леви заговорил:       — Хочу, чтобы он привыкал к тому, что я тоже рядом, — тихо сказал он, и Микаса широко распахнула глаза. В груди сперло дыхание. Она и не думала, что ее капитан способен говорить такие вещи. Вдруг расслабившись, она расхохоталась, вытащила его руку из-под халата и крепко прижалась к Леви, к тому, кто, наконец, принял ее. От переживаний она снова расплакалась. Горячие слезы обжигали щеки, но она не останавливала их, позволяя слезам литься, а Леви гладил ее по макушке, что-то тихо проговаривая.       Еще пару дней. Только пару дней, она напитается этой любовью сполна и больше никого не будет мучить своей глупостью.