Codex Scholastica, или Руководство по выживанию в школе для одаренных детей

Дракон посмотрел на Лоргара и не шелохнулся. Лоргар взглянул на дракона и сделал шаг вперёд. Затем второй, третий… Величественные рептилии не обращали на него ни малейшего внимания, медленно выплывая из полумрака. Они застыли во времени, не смея даже вздрогнуть, а Лоргар шёл им навстречу… До тех пор, пока не уперся в алюминиевый поручень, отделявший экспозицию от посетителей. — Эй, ты точно в порядке? — спросил Фулгрим. Лоргар посмотрел на него и кивнул. Говорить ему было тяжело. Он знал, что, конечно, никаких драконов перед ним нет, и смотрит он на динозавров, динозавров, но… так ли уж была велика разница? Лоргар прошёл вдоль огромного скелета. Тонкие ребра и позвонки с длинными отростками отбрасывали ажурные тени на темно-бирюзовые стены зала. Под массивными костями бугрилась древняя порода с навеки застывшими в ней следами огромных лап. Гребни, когти, кости, зубы… все это не были похоже ни на гипс, ни на камень… Нет, было что-то безусловно, невыразимо живое в этих останках, и это завораживало и пугало. Лоргар прикрыл глаза. Почувствовал, как под ногами подрагивает пол от движений подземки, услышал неразборчивый гогот детворы на экскурсии. Остальное пришло к нему само. Огромная равнина под палящим древним солнцем, синеющий хребет гор где-то вдалеке, и огромная рептилия, мерно движущаяся к горизонту, сотрясающая землю могучими шагами. На спине ее, на грубо сделанном, но прочном седле — наездник, уставший, изнуренный жарой и долгой дорогой, но все еще продолжающий путь. Долгие недели он в пути на спине ездового ящера, который, кажется, не замечает своего наездника. Но это не так. Бронтозавр поднимает голову на длинной, величественной шее, и вскоре радостный гул оглашает долину. Чуть изменив курс, рептилия и наездник устремляются к оазису, ускоряя темп, поднимая пыль... Солнце уже начинает заходить над бескрайней саванной, когда они достигают озера, и горы вдали лиловеют в лучах заходящего солнца. От земли исходит жар, и горячий воздух гудит от звона цикад, но вода в озере дарует прохладу. Бронтозавр послушно ждет, пока наездник напьется и наполнит баклаги, и только потом заходит сам, поднимая толстые слои ила со дна, опускает голову, изгибая длинную шею, и пьет. В окружающем озеро цветущем кустарнике громко гогочут птицы, будто хотят успеть накричаться до того, как наступит ночь. Наконец, пламенный диск солнца закатывается за горизонт. Янтарные цвета заката постепенно сменяются глубокой ночной синевой, и путник разводит костер, устраиваясь рядом с бронтозавром, который лениво пощипывает сочные листья на одном из кустарников. Прежде чем заснуть, он в последний раз обращает свой взор к горному хребту. Если повезет, он доберется туда совсем скоро… Лоргар открыл глаза и вздохнул. Его школьные учителя, конечно, непременно отметили бы, что динозавры не жили в одну эпоху с людьми, и вымерли задолго до их появления. Родители и вовсе заявили бы, что динозавров никогда не существовало, а все ископаемые “останки” — либо подделка палеонтологов, либо созданы Господом специально, чтобы проверить последователей на верность. Так что — какая разница? Запретить думать о мире, где динозавры жили бы рядом с людьми, они ему все равно не могли. На мгновение Лоргар нахмурился, но постарался тут же загнать неприятные мысли подальше. — Ну, как тебе? — шепотом спросил Фулгрим. — Здорово, — ответил Лоргар, расплываясь в улыбке. — Жаль только, Магнус не смог пойти. — Попроси его, и он сам тебя сюда отведет. Ещё и лекцию прочитает. Эта мысль Лоргару понравилась. В следующем зале было светлее — зато на Лоргара смотрел самый настоящий монстр. Он возвышался, почти задевая потолок, короткие когтистые лапы были подняты, будто предостерегая о готовящемся броске вперед. Широкие челюсти были распахнуты, демонстрируя острейшие зубы: длинные, словно кинжалы, по бокам, и короткие спереди. — Как думаешь, поместимся мы там? — спросил Сангвиний, с благоговейным ужасом глядя на раскрытый зев.. — Нас на один укус едва хватит, — заметил Фулгрим. — Вот уж дракон так дракон, — Сангвиний задрал голову вверх, опираясь на заграждение. Лоргар в очередной раз поймал себя за тем, что смотрит на одноклассника, а не на экспонат. Воспользовавшись тем, что Фулгрим отошёл чуть в сторону — поглазеть на трицератопса — Лоргар осторожно спросил: — Как думаешь, их тоже создал Бог? Сангвиний задумчиво обвел взглядом зал, заполненный древними останками, один только указанный возраст которых (десятки миллионов лет!) вызывал смутную, непонятную тревогу. — Может быть, — сказал он. — Если это был Бог… то почему он их уничтожил? Что они сделали не так? — Не знаю, — признался Сангвиний. — Но ведь они просуществовали так долго… миллионы лет. Может, он просто забыл о них? Эта мысль показалась Лоргару даже более пугающей, чем образ Бога, одним решением обрекающего динозавров на верную погибель. Будто он наигрался со своими творениями, они наскучили ему, как избалованному ребёнку начинают докучать старые игрушки, и он забросил их в ящик на чердаке, где их погубили моль и плесень. Что будет с нами, когда мы ему наскучим? Что, если он уже убрал нас в тот самый ящик на чердаке и нас ожидает только медленное забвение? — Но ведь о нас он не забудет, раз отправил к нам своего сына? — Не думаю, — Сангвиний посмотрел на него, вопросительно приподняв бровь. — Ты как, в порядке? Внезапно Лоргар вспомнил, как на перемене Конрад сказал, будто Сангвинию ужасно не повезло. Что ему лучше дать обет безбрачия и постричься в монахи прямо сейчас. — Почему? — Посмотри на него, — сказал Конрад. — Он как автопортрет Боттичелли, только живой. Никто не сможет его трахнуть: это все равно, что осквернять святыню. Тогда Лоргар совсем не понял Конрада (он вообще понимал его через раз), но сейчас, когда Сангвиний говорил, чуть повернув к нему голову, он действительно увидел сходство. Тяжелые, темно-золотые кудри, аккуратный нос с небольшой горбинкой, большие глаза и идеально очерченная, изогнутая верхняя губа, не слишком тонкая и не вульгарно пухлая. Конечно, Лоргар и до этого понимал, что Сангвиний очень красив, но сравнение с Боттичелли и впрямь придавало этой красоте какой-то священный, почти божественный оттенок. — Угу. Все о’кей, правда. Лоргар отчаянно врал. Все не было о’кей, не было уже очень давно, и ему хотелось рассказать об этом хоть кому-то, но как, он не знал. Впервые у него, Лоргара, Лоргара-рассказчика, не было слов, чтобы описать то, что он чувствовал — и от этого он загонял это чувство неправильности, неустроенности ещё глубже, туда, откуда оно не могло бы дать о себе знать. — Точно? — Да. Молча они с Сангвинием прошли дальше. — Не заскучали тут без меня? Лоргар улыбнулся. Он был рад, что Фулгрим затащил его сюда. «Твой последний шанс увидеть динозавров», сказал он утром, вручая Лоргару его билет. Спорить с Фулгримом ему было тяжело, потому что Фулгрим всегда все делал с улыбкой и из самых лучших побуждений. А ещё — потому, что он никогда не видел, чтобы Фулгрим на кого-то сердился. Огорчался — да, но не сердился. А огорчать Фулгрима Лоргару не хотелось. — Мы? Да мы только обрадовались, что ты ушёл, — улыбнулся Сангвиний, и Фулгрим усмехнулся и закатил глаза в ответ. Они прошли через зал древних млекопитающих, где почти все экспонаты были закрыты фанерными ящиками из-за грядущего ремонта, ещё немного проболтались в залах Африки. Там Лоргар с восторгом смотрел на стадо слонов, шедшее через зал, будто через бескрайнюю саванну, где в высокой траве притаились охотившиеся львы, а в корне могучих деревьев сидели гориллы. И хотя все это были лишь чучела и подручные материалы, они казались живыми, застывшими во времени — будто неведомый волшебник навеки зачаровал их и перенес из прерий и джунглей на Манхеттен. К залу полезных ископаемых все уже порядком соскучились и устали, и Фулгрим позвал их к себе домой. Лоргар отказаться не мог. Конечно, ему нравилось ходить в гости к Магнусу, где он мог, как сказали бы его родители, «губить свою душу», глядя на то, как тот играет в очередную новинку на своём новеньком компьютере или приставке. Или к Конраду, где можно было, валяясь на полу, вдыхать густой дым от ароматических палочек и слушать хэви-метал до гула в ушах (сам Конрад называл это «пока мозги наружу не потекут»). Но у Фулгрима дома было лучше всего: здесь всегда можно было удобно устроиться в гостиной, забравшись в кресло с ногами, и читать журналы с яркими картинками, смотреть слайды и фотографии из последних поездок хозяев и привезенные ими с гастролей подарки и сувениры. Особенно хорошо бывало, когда родители Фулгрима оказывались в настроении: они часами могли рассказывать байки о театре, гастролях и репетициях, играть на фортепиано и петь. Если же они бывали совсем не в настроении, то приходилось подниматься наверх, к Фулгриму в комнату. Там Фулгрим тихонько заводил пластинку, они сидели и разговаривали, и тоже смотрели фотографии и слайды из разных стран. Из Франции, где у Фулгрима была подружка, с которой он виделся каждое лето — на одной из фотографий они даже держались за руки. Из Норвегии, где на фото все всегда были в ветровках, даже летом. Но больше всего Лоргару нравились фото из Италии. Само существование этой страны казалось ему потрясающим, почти невозможным, потому что все вокруг него было не старше сотни лет— или двухсот, если повезёт. Но они пили кофе, сваренный в маленьком итальянском кофейнике, и Дин Мартин на виниловой пластинке посреди английского вдруг начинал петь, растягивая гласные — «volare». Только иногда с первого этажа доносились крики, ругань и топот: свидетельство того, что в семье, казавшейся идеальной со стороны, все далеко не так уж и идеально. И это Лоргару было знакомо. Сегодня им повезло — в доме царило хорошее настроение и оба хозяева явно были в отличном расположении духа, как обычно и бывало в самом начале сезона, когда воспоминания о гастролях и отдыхе ещё не улетучились, а работа ещё не успела опостылеть. — Наконец-то мы видим и других твоих друзей, — сказала Эдна Торн, усаживая гостей за стол. Лоргар понятия не имел о женской красоте, и не знал, считается ли Эдна Торн красивой в общепринятом смысле этого слова. Она не была похожа на кротких Мадонн из его религиозных книг, не слишком напоминала и женщин из окружения родителей: громкий голос, очень красивый, грудной и чуть хриплый, и любовь к яркой одежде (сегодня она была одета в лиловый кафтан, перетянутый в талии блестящим парчовым шарфом). Но и на идеальную красавицу с журнала она похожа не была: высокая, худощавая, с большим, чем положено по канонам красоты, ртом, накрашенным яркой помадой, скуластым лицом и носом с небольшой горбинкой. Но самым удивительным в Эдне были ее волосы. Длинные, легкие, словно паутинка светло-золотистые, они спускались ниже талии и достигали ей середины бедра. Иногда они были собраны в косу, но чаще — как сегодня — просто струились вниз по плечам, спине и груди. — Мам, не преувеличивай, — Фулгрим закатил глаза. — Сангвиний и Лоргар у нас уже были. — Правда? Иногда кажется, будто из друзей у тебя только Конрад, — заметил Эйдриан Торн. — Мы предлагали Фулгриму его усыновить, все равно он здесь проводит почти каждый божий день, — продолжил он, поворачиваясь к гостям. — Уж не знаю, почему он отказался. У Эйдриана Торна волосы были ещё светлее чем у жены, но он не отращивал их, а ходил с чуть старомодной стрижкой — с аккуратными бакенбардами. Голубые глаза он обычно скрывал за чуть затемненными линзами очков, а одевался почти так же вычурно, как и супруга — Лоргар бывал в гостях достаточно часто, чтобы заметить, что отец Фулгрима питает страсть к шелковым рубашкам и шейным платкам, которые он носил вместо галстуков. В ответ на отцовскую шутку Фулгрим только закатил глаза ещё сильнее. — Прекрати так делать, иначе всю жизнь так проходишь, — смеясь, продолжал отец. — В этом доме все против меня сговорились, — улыбаясь, сказал Фулгрим. Внезапно Лоргар понял, что ему нравилось наблюдать за ними, хоть он и не совсем понимал, почему. — Сегодня Луиза приготовила форель, — объявила Эдна с настолько серьезным лицом, будто сообщала об импичменте президенту или крахе биржи. — Вы ведь будете форель? — спросила она, глядя на Сангвиния и Лоргара. — У вас ведь нет аллергии или чего-то такого? Оба дружно покачали головами. — Замечательно. — Настоящее спасение, эта Луиза, — доверительным голосом сообщил Эйдриан. — Без неё мы давно умерли бы с голоду. — Папа, конечно, преувеличивает, — поспешно вставил Фулгрим. Но когда перед Лоргаром поставили тарелку с щедро, но очень неровно отрезанным куском форели и гарниром из брокколи в пармезане, он подумал, что преувеличение, возможно, не так уж и далеко от истины. Сам Фулгрим рассказывал, что в те дни, когда у Луизы случался выходной или отпуск, вся семья питалась в лучшем случае бутербродами и салатами из отдела готовой еды в ближайшем супермаркете, а в худшем — кофе и сухими галетами. — Помнишь, как ты был у нас первый раз? — тихонько спросил Фулгрим, и Лоргар улыбнулся — тогда он не понял, почему все начали есть, не прочитав сперва молитву. Сейчас все было иначе — мир, в котором жил Фулгрим и остальные, был куда понятнее. Проще, и спокойнее, думал Лоргар. Конечно, и здесь случались несчастья, но и жили тут без запретов и правил — странных, запутанных и оправданных лишь тем, что когда-то давно их придумал Бог. Родители Лоргара говорили, что этим миром правил дьявол, но сам он не был до конца в этом уверен. Особенно сейчас, когда начались обеденные разговоры. — Ты ведь читал его новую пьесу? Главная героиня в ней будто списана с меня… — В следующий раз можно будет пойти в другие залы… — Мам, ты про все пьесы его говоришь, что героиня там похожа на тебя… — Конечно, Стейнбек — старовато и отдаёт школьной программой, но билеты на это точно купят… зритель любит то, что уже знает… — Мне всегда казалось, что это очень циничная пьеса… — Фулгрим, не вертись так за столом… так вот, здоровый цинизм необходим в искусстве… Обычно в такие моменты Лоргар молчал, усиленно слушая и запоминая. Он запоминал фамилии писателей и драматургов, названия опер и мюзиклов, вскользь упомянутые цитаты и много чего ещё. Делал он это все для того, чтобы потом жадно выискивать все упомянутое; иногда прямо здесь же, на книжных полках хозяев, иногда — в школьной библиотеке или книжных магазинах. Все это было для него настоящим, тем, о чем говорили и переживали, из-за чего имели мнение, спорили, восхищались и осуждали. Конечно, подумал он и о Библии можно спорить. Но только не у него дома… — Вы уже думали, куда будете поступать? Кем хотите стать? — неожиданно спросила Эдна. Лоргар замер. Совершенно неожиданно он вдруг понял, что никогда не задумывался об этом по-настоящему. Конечно, он знал, чего от него ждут родители — что он займётся тем же, что и отец. Нести Слово божье должно быть легко и прибыльно, когда у тебя есть собственная передача на телевидении… Лоргар опустил вилку с кусочком рыбы, не донеся ее до рта. К горлу, к тому самому месту, где оно открывалось, переходя в ротовую полость, вдруг подкатила волна отвращения. Он только едва успел уловить, чем именно оно было вызвано, как вдруг Сангвиний заявил: — Я думал о том, чтобы поступить в семинарию. — Надо же, — удивился Эйдриан. — Мало кто сегодня хочет стать священником. — Ну, мне всегда хотелось помогать людям… выслушивать их, помочь им разобраться… — Можно стать психотерапевтом. Хотя, конечно, начальство у них куда менее солидное. Лоргар посмотрел куда-то в тарелку. Есть ему теперь совершенно не хотелось. После обеда все поднялись к Фулгриму — у него в комнате, усевшись на кровать или пушистый белый ковёр, можно было болтать, слушая музыку, пить кофе и чай. Иногда, можно было делать уроки, но сегодня, конечно, об этом не могло быть и речи. — Ну так что? — спросил Фулгрим. — Когда мы увидим динозавров на Колхиде? Лоргар улыбнулся. — Вот оно что, — сказал он. — Даже не знаю… Я не могу поселить их в Варадеш, ведь их там не было раньше, но я подумаю. — Ну и что, что их не было? Их всегда можно добавить. — Ну уж нет! Ваши персонажи не видели их там — разве не странно, если они появятся там ни с того ни с сего? Но они где-нибудь будут. Наверно. Не знаю. Подумаю. Лоргар устроился на низком подоконнике у письменного стола. Обычно ему нравилось сидеть здесь и смотреть то на улицу, то на стол с причудливо расставленными на нем безделушками и сувенирами из разных поездок, на аккуратно разложенные под стеклом на столе фотографии, открытки и рисунки. Но сегодня было совсем не до этого. — Так ты правда собираешься стать священником? — выпалил Лоргар, совсем позабыв про то, что он не хотел выдавать своего беспокойства. Сангвиний и Фулгрим уставились на него так, будто он сказал что-то неприличное. — Не знаю, — Сангвиний пожал плечами. — Но я часто думаю об этом. Может, я пропущу год, помогу родителям, дел у них много. И заодно подумаю, что я хочу делать. — Ты, кстати, сам ведь не сказал, куда собираешься поступать, — заметил Фулгрим. — Это все потому, что я никуда особо и не собираюсь, — признался Лоргар. — Меня и в эту школу отдали неохотно, а уж колледж… — Ты все равно можешь отправить свои результаты экзаменов и посмотреть, что получится. — Я просто… не знаю, что хочу делать. Кроме как играть с вами. — Всегда можно пойти изучать литературу, если не знаешь, что хочешь делать, — предложил Фулгрим. — Ты тоже собираешься так делать? — Нет, я собираюсь стать архитектором. Осталось только убедить Конрада поступить вместе со мной. — Ты хочешь, чтобы он тоже стал архитектором? — недоумевая, спросил Сангвиний. — Нет, я просто хочу, чтобы он был со мной в одном колледже. — Зачем? — удивился Лоргар. — Мне так хочется, — в голосе Фулгрима послышалось легкое раздражение. — И потом, мы же друзья. — А Конрад что думает про это? — Говорит, что его все равно никуда не возьмут. — Но он хорошо рисует. — Вот и я ему это говорю, — вздохнул Фулгрим. — Но он вбил себе в голову что колледж — не для него. Говорит, что останется тут. — Он это и год назад говорил, когда бросил футбол, — отметил Сангвиний. — Все говорили что зря, он был отличным раннером. Но Расс его достал, да и с Дорном они постоянно ругались. — Не знаю, что со всем этим делать, — пожаловался Фулгрим. — Но ведь ты же собираешься поступать в колледж здесь, — сказал Сангвиний. — Вы все равно сможете видеться. Повисла неловкая пауза. — Ну, если честно, — заговорил, наконец, Лоргар, — я тоже не хочу, чтобы вы уезжали. Я даже не знаю, с кем буду играть, когда школа закончится. Особенно если родители захотят, чтобы я проповедовал… — Мы сможем приезжать, — утешительно сказал Сангвиний. — На каникулы уж точно. И сможем играть, как сейчас. — Если мы все останемся в городе, сможем играть чаще. Главное, чтобы Магнус не укатил в какой-нибудь Стэнфорд или Массачусетс, — заметил Лоргар. — Ну… Бостон не так далеко. Да и Магнус от игр отказываться не захочет. Ведь это он нас всех в это затащил. — И я нисколько не жалею, — заметил Лоргар. — Я тоже. Жаль только, что за вампира играть нельзя, — вздохнул Сангвиний. — Но вампиры — чудовища, — возразил Лоргар. — кто захочет играть за чудовище? — Они же не бездумно убивают всех вокруг… Они умные, хитрые… красивые. Магнусу нравятся волшебники, и он всегда них играет. Ещё ему нравятся джедаи, и в них он тоже может играть. — Разве тебе не нравится Сераф? Он классный, и я разрешил тебе взять аасимара. — Конечно, нравится, — ответил Сангвиний. Но ты подумай, насколько он был бы круче, если был бы вампиром! — Ну, может, когда-нибудь сделают игру и про вампиров, — подбодрил его Фулгрим. — Даже если ее и сделают, она провалится, — мрачно сказал Лоргар. — Потому что никто не захочет в неё играть. Сангвиний печально вздохнул. — Могут ли священники вообще играть в ролевые игры? Ватикан это разве не запрещает? — задумчиво спросил Фулгрим. — Не слышал про такое. Лоргар оставил их болтать, а сам спустился вниз — ему ужасно захотелось пить. Но, как назло в графине с водой, стоявшем на кухне, вода закончилась. Лезть в чужой холодильник не хотелось, и Лоргар сперва решил просто напиться водой из-под крана, но потом подумал, что можно все-таки попросить Фулгрима разобраться. Он уже думал подняться наверх, как вдруг обратил внимание на звуки фортепиано. Он в жизни не слышал ничего красивее, пронзительнее и печальнее. Даже рок-баллады, которые он так любил, не были так хороши — они целились в сердце, но попадали чаще куда-то рядом. Эта же музыка не ошибалась, и каждая нота ранила Лоргара прямо в цель. В очередной раз его охватил тот волнительный трепет, который пробуждался в нем всякий раз, когда Лоргар понимал, что перед ним — что-то важное и невероятно красивое. Повинуюсь слуху, он зашел в залу, где, вопреки собственным ожиданиям, увидел не включённый проигрыватель, а Эдну. Она лишь на мгновение задержала на нем взгляд и сразу же перевела его вновь на ноты. Ее руки порхали над клавишами, и рождавшаяся мелодия накатывала и отступала, будто морские волны. В очередной раз она чуть стихла, чтобы набрать силы и выплеснуться последними, самыми сильными и красивыми волнами, а затем стихла, будто внезапно закончившийся шторм. — Надо же, — только и смог выдохнуть Лоргар. — Это Мендельсон. Понравилось? — спросила Эдна, поправляя выбившуюся прядь волос. — Ещё как! Вообще, я хотел найти попить, но услышал, как вы играете. И мне захотелось послушать. Вы можете что-нибудь ещё сыграть? Что-нибудь… такое же грустное? — Грустное? — спросила Эдна со слегка удивленной улыбкой. В приглушенном свете ее лицо и волосы будто бы светились. Тонкие паутинки морщинок, расходившиеся от уголков глаз и рта, совсем не портили ее — напротив, подумал Лоргар, в этом что-то было. Что именно, он не знал, но ему нравилось. — Я никогда раньше не слышал ничего такого грустного на пианино, — пояснил Лоргар. — Моя мама играет только гимны. — Вот как. Но слушать-то тебе можно не только их, правда? — Не знаю. Я бы с удовольствием послушал бы что-то кроме них. Я люблю слушать музыку. — Грустную музыку? — спросила Эдна. — Не только. Например, я ходил с Сангвинием слушать хор в церковь… это тоже гимны, конечно, но немного другие. Они не только про радость, от них то грустно, то страшно… Иногда Конрад зовёт меня к себе, чтобы я мог послушать «Джудас Прист» или «Металлику». У них есть грустные песни, но в основном они…злые. Быстрые. Эдна понимающе улыбнулась. — Моя мама как-то увидела Элвиса по телевизору и чуть посуду из рук не выронила. Нам с братом строго-настрого запретили его слушать. Но мы, конечно, слушали его все равно. Как сейчас помню — у Винни, моего брата, был приёмник, совсем небольшой, Бабушка с дедушкой подарили ему на день рождения. Вот мы с ним залезали на чердак и слушали все то, что мама нам запрещала. А когда родители уходили куда-нибудь, мы включали его в комнате и танцевали до упаду. Лоргар улыбнулся. Внезапно он подумал, что никогда не танцевал. Впрочем, ему было не с кем. — А потом… было так много новой музыки, и вся она была такой… свежей. «Битлз», «Стоунз»… я в жизни ничего подобного не слышала. Я гуляла по парку и пела их песни. На меня оборачивались, как не сумасшедшую, но я была счастливой. Я была влюблена в музыку. Тогда я была еще в том возрасте, чтобы так влюбляться — в музыку, в книги... — А потом? — А потом ты начинаешь влюбляться в людей, — с грустной улыбкой сказала Эдна. — Не то, чтобы я жалела об этом… но это уже не то же самое… Ее тонкие пальцы пробежались по блестящим, желтоватым клавишам, и тотчас же из под них послышались печальные, и в то же время легкие, светлые звуки. — Ты ведь знаешь, что Леннон жил совсем недалеко отсюда? Лоргар покачал головой. — Когда мы с Эйдом узнали об этом, то едва могли поверить. Конечно, у нас своих дел тогда было невпроворот, Фулгрим тогда уже родился. Но я не удержалась — ходила в парк через тот выход, где был его дом. И пару раз его видела. — И говорили с ним? — Нет, что ты… это было бы грубо, — она взяла ещё несколько аккордов. — Знаешь, было так странно, когда его не стало. Я как будто потеряла друга… Лоргар кивнул. — Иногда, когда я читаю, и в книге написано все то, что я и сам раньше чувствовал, просто не знал, как сказать. И тогда мне кажется, будто я знаю писателя. Будто он понимает меня, а я — его. — Да! — лицо Эдны просияло. — Все так и есть! Я помню, пришла на место, где его убили, и мне стало так плохо, что я прямо там и расплакалась. А Фулгрим тогда был совсем ещё малыш, и никак не мог понять, почему я расстроилась. Она замолчала, и, с грустью посмотрев на пустой пюпитр, начала играть Imagine. — Иногда я думаю: может, и хорошо, что я с ним так и не познакомилась? Знаешь, в людях разочаровываешься. А в музыке нет. И может быть, мы с Джоном друг друга не поняли бы, — она вздохнула и доиграла песню до конца. — А может, и ему не нужен был ещё один поклонник. Знаешь, почему мне так нравится, когда Фулгрим приводит сюда друзей? Потому, что вы, слава богу, ничего не знаете про театр. И видите просто Эдну, а не тех, кого я играю. Она улыбнулась и позвала его на кухню. — А ещё я рада, что у Фулгрима столько друзей, — призналась Эдна, доставая большую бутыль диетической колы. — И не только дуболомы из футбольной команды, вроде Лемана. Хотя, конечно, Лемана мне жаль. — Чего его жалеть, — едва слышно буркнул Лоргар. Не то чтобы ему доставалось от Расса — он был гораздо умнее Конрада с Магнусом и никогда не лез на рожон — но он провел достаточно времени с избитыми одноклассниками, чтобы недолюбливать звезду «Карнодонов». — Он был у нас пару раз, а мы с Эйдом — у Рассов, — рассказала Эдна. — Родители хотят запихнуть его в какую-нибудь профессию поумней и попрестижней, но ведь видно же, что у парня душа не к тому лежит. Положить тебе льда? Лоргар хмыкнул. Он и знать не знал про то, какие надежды Рассы питали на академическую карьеру собственного сына. — Угу. Только он все равно дуболом, это вы правильно сказали. Кубики льда упали в высокий стакан с приятным звоном. Пшикнула бутылка колы. — Я смотрю, популярностью он не пользуется, — заметила Эдна. — Фулгрим с ним, правда, ладит, но ведь он ладит со всеми. А вот Конраду достаётся. — Я не знаю, почему Расс такой, — признался Лоргар. — Сангвиний тоже в футбольной команде, Рогал, Роб — они себя так не ведут. Конечно, есть ещё Ангрон, но он после аварии изменился. — Ну, тем кого он избивает, вряд ли от этого легче. — Это тоже Конрад, — вздохнул Лоргар. — Не везёт ему. — Он не умеет вовремя заткнуться. — Или его одноклассники не умеют держать при себе кулаки. Бить за слова — последнее дело, — заметила Эдна, пододвигая Лоргару стакан с колой. — Об этом я не думал, — задумчиво протянул Лоргар. — Понятно, что всегда можно выбрать, скажешь что-то или промолчишь. Но ведь и с кулаками так же. — Правда, — отметил Лоргар. Он ещё долго думал об этих словах — и вообще обо всем, что сказала Эдна. Видимо, думал он так заметно, что по дороге до метро Сангвиний спросил: — У тебя точно все хорошо? Ты сегодня очень уж задумчивый. — Я разве не всегда такой? — Обычно ты задумчивый по-другому. Ты молчишь, но я будто вижу, как ты придумываешь. — А сейчас? — А сейчас ты грустный. Лоргар бросил в сторону Сангвиния встревоженный взгляд. — Ты ведь никому не скажешь? — спросил он с надеждой. — Конечно. — Просто знаешь… мне совсем не хочется домой. — Можем пойти ко мне. — Нет, не надо. — Можешь у нас и заночевать, если хочешь. — Правда? Сангвиний энергично кивнул. — Конечно. Правда, компьютера у меня, как у Магнуса, нет, но мы что-нибудь придумаем. — Я… давай я останусь у тебя в другой раз? Хорошо? — А сейчас? Дома точно все в порядке? Лоргар кивнул. Почти также энергично, как только что это делал Сангвиний. — Ну ладно. — Я пойду тогда, — торопливо сказал Лоргар. — До завтра! И он нырнул в чрево подземки, втайне надеясь на то, что Сангвиний забудет и об этом их разговоре, и о своём предложении. — Ло, это ты? — Ло-барахло, — пробурчал он себе под нос. Но, обернувшись в сторону лестницы, громко ответил — Да, мам, я дома. Мать вышла на лестницу, чуть пошатываясь. Когда-то Лоргар мог только по ее взгляду угадать, радуется она или злится, обижена или спокойна. Но то было давно, до того, как они переехали сюда. Сейчас на лице у нее лежала плотная маска из макияжа, голос охватила странная хрипотца, походку изменили каблуки. — Где ты был? — спросила она, опираясь на перила. — Сегодня твой отец выступает. — Да, мам, я знаю. Но у меня завтра контрольная. А выступление я посмотрю потом, его же записывают. — Ло, мы же говорили. Отец хочет, чтобы ты больше был частью церкви, — Лоретта сделала несколько нетвердых шагов к лестнице, опираясь на перила. — Тебя… так давно не было. Она остановилась у самых ступенек и рассеянно посмотрела вниз. — В Литл-Спринг-Харбор ты всегда… — Мы больше не в Литл-Спринг-Харбор, мам, — огрызнулся Лоргар. — Лоргар, мы об этом уже говорили. Ты все время хочешь улизнуть от ответственности. Так нельзя. Она начала спускаться вниз, останавливаясь на каждой ступеньке. Лоргар уселся на диван, отвернувшись от неё. — Я знаю, что тебе нравится школа. И это хорошо, потому что тебе надо будет помогать отцу. И к этому надо быть готовым. — И поэтому я хочу пойти в колледж. — Ну конечно, колледж. Он промолчал. — Ты слаб, Лоргар, — голос матери был уже ближе, и Лоргар понял, что она добралась до нижних ступенек. — Посмотри, как ты отдалился от нас, а ведь ты только в школе… Он ничего не ответил, но почувствовал, как внутри него что-то будто вспыхнуло. — Если бы ты был сильнее, мы бы разрешили… — она пошла совсем близко, и наклонилась к нему, обдавая его резким, неприятным запахом. — Но ты… ты слишком легко нарушаешь запреты, Ло. — Весь в тебя, — мрачно отозвался Лоргар. Подзатыльник должен был быть больнее, но мать не рассчитала, и рука прошла слишком высоко, задевая голову по касательной. Мать злобно, шипяще выругалась. — Не смей! Не смей никогда так говорить! Она схватила Лоргара за волосы и потянула, заставляя его повернуться. — Посмотри на меня! — крикнула она, дыша ему в лицо парами спирта. — Посмотри! Думаешь, я хотела приезжать сюда? Но на то была воля Господня! Как ты смеешь говорить такое, после всего, что Он для нас сделал? Сейчас смотреть на ее лицо, перекошенное гневом, с пудрой, забившейся в морщины, со слегка смазанной помадой, было страшно. — П-прости, — попросил Лоргар. — Ты знаешь, что я не могу, Ло. Ты знаешь, у кого просить прощения. Он кивнул. Мать наконец разжала пальцы, и, соскользнув с дивана, Лоргар опустился на колени перед изображением Христа, висевшем на стене. — Прости меня, Господь, за то, что я ослушался старших. Прости меня, Господь, за то, что вызывал я слёзы на лице у матери моей. Прости, что отступил от заповедей твоих. В воздухе гостиной повисла неловкая тишина. — Так гораздо лучше, — наконец сказала мать. — Собирайся, я скоро вызову такси и мы поедем. В машине он почти задыхался от запаха ликера, кислой слюны и духов. Но это было еще не самое плохое. Внутри него клокотала обида, горькая и злая. Сдерживать ее было почти невозможно, и хотя Лоргар изо всех сил и старался, вскоре нижние веки запылали от собравшейся в них крупных, горячих слез. Он стиснул зубы. Нельзя, нельзя давать себе волю, хоть изнутри тебя раздирает на части обида из-за несправедливости, хоть нижняя губа и подрагивает предательски, изгибаясь. Он прикусил ее, почти до крови, и приоткрыл окно, совсем чуть-чуть, и прижался к стеклу, надеясь, что ветер высушит влагу, но поток воздуха только раздул капли куда-то к вискам. Это, впрочем, было лучше, чем ничего. Когда они приехали, Лоргару почти удалось успокоиться. У здания толпились люди, пришедшие на выступление отца; в надвигающихся сумерках их светлые, еще почти летние одежды будто мягко светились. Мужчины в костюмах и рубашках с наглухо застегнутыми воротниками, женщины в блузах с бантами у высоких воротников, в юбках и туфельках на невысоком каблуке — все как советовала мать в своих телесеминарах и брошюрах о жизни «настоящих христианских жен». Было в них всех что-то невероятно похожее, благостное, безмятежное, и в то же время немного пустое. Совсем не такое, подумал он, как на картинах в Метрополитен, куда он ходил с Сангвинием и Конрадом. Там у святых на картинах и миниатюрах были строгие лица, а одежды на подчас были невероятно просты и даже неприглядны — даже дева Мария на некоторых была изображена в простом, почти крестьянском платье. Лоргар не мог отвести от них взгляд. Конрад пытался привлечь его внимание к мраморным статуям венецианских и флорентийских юношей, с их пухлыми губами и тяжелыми, как у Антиноя, кудрями, обрамлявшими прекрасные, бессмертные лица, но это было тщетно. Лоргар с матерью свернули за угол и попали ко служебному входу, где почти никого не было: только несколько рабочих курили рядом со входом. Внутри, впрочем, тоже было накурено. Дымили светотехники и операторы камер, ребята с телеканала выпускали в воздух струи дыма. В гримерке над отцом хлопотала парикмахер, приводя его шевелюру в подобающий вид, а рядом стояла ассистентка отца, Ронни, и раздавливала очередную сигарету в пепельнице. Ронни сама была не слишком похожа на невинных, чистеньких женщин, толпившихся снаружи. У нее были короткие, выкрашенные в каштановый цвет, серо-синие глаза и слегка тяжёлая челюсть. Глаза накрашены тоже синим — обильно и ярко, до самых бровей. — Марси, ну что ты делаешь? — щебетала она. — Пробор просто ужасный, сделай ближе к виску, а? Да, да, так-то лучше, куда солиднее смотрится… Она развернулась на скрип двери. — Здрасьте, миссис Ареран. Лоргар никогда не знал, коверкает Ронни нарочно, или действительно не может выговорить такое, казалось бы, простое слово — «Аврелиан». Мать посмотрела в сторону Ронни с ненавистью, встала за отцом, и, неуверенно подавшись вперед, что-то шепнула. Тот раздраженно вздохнул, и кивнул на дверь, в которую и Марси, и Ронни тут же вышли. Лоргар тоже поспешил убраться, пока на него не обращали слишком много внимания. Ему не нравилось быть свидетелем родительских ссор, и еще меньше нравилось участвовать в них. Поэтому он просто стоял у двери в гримерку, слушая происходящее. Там все шло по уже знакомому сценарию. — Ты же обещала прекратить, Лора! — злобно напомнил отец. — Ты-то мне тоже немало обещал, — язвительно ответила мать. — Ты и эта твоя привычка… позорит нас всех! — Не начинай про позор, Гаррет! Ты и сюда привел свою размалеванную шлюху! — Не начинай, ради бога! — Это почему еще? Стыдно стало? — Да ты понятия не имеешь… — Очень даже имею! Я тебя насквозь вижу, Гаррет! Я тебя… Слова вдруг прекратились, а вместо них раздался шлепок — звонкий и четкий. Затем — рев: — Ах ты сука! — и страшный грохот. Лоргару обычно запрещалось вмешиваться в родительские ссоры, но тут он не выдержал. Распахнул дверь гримерки, почти повис на руке отца, уже занесенной для нового удара. — Папа, папочка! Не надо! Отец оттолкнул его. Резко, сильно — так, что Лоргар отлетел к двери. Он не понял, что именно так сильно врезалось ему в поясницу, только почувствовал сильную боль. Люди хлынули в комнату. Марси и Ронни пытались встать между отцом и матерью, кто-то из техников оттаскивал отца. Лоргар сделал несколько шагов назад. Спина болела и разогнуться было почти невозможно. И так, согнувшись, он вышел на улицу — в мягкий и теплый сумрак, туда, где можно было сидеть на ступеньках и делать вид, будто ничего не произошло. Но получалось делать вид недолго. Место удара ныло, напоминая обливаем, что пришлось видеть и перенести дома: о предыдущих ссорах и скандалах, о пьяной матери, которая с каждым днем становилась все озлобленнее и хуже, об отце, который приходил все позднее, об ударе, который тоже был далеко не первым… Лоргар оглянулся. Кажется, там никто не обращал на него внимания. Он встал, прошел до ограды, еще раз оглянулся назад, нащупал билет на метро в кармане болоньевой куртки. Должно быть, Сангвиний не будет против, если Лоргар придет к нему переночевать. И даже не слишком удивится.