Codex Scholastica, или Руководство по выживанию в школе для одаренных детей

Джордж Кейнси возненавидел свою новую работу с самого начала — с того момента, как ему пришлось продать дом, чтобы переехать. Теперь он просыпался во второй половине дня. Кондиционера в его квартире не было, а город летом нагревался так сильно, что простыни промокали от пота почти насквозь. Он пил дрянной кофе и ел хлопья на завтрак — если, конечно, трапезу в четыре часа дня можно было вообще назвать завтраком. Хрустящие кукурузные колечки со вкусом яблока и корицы. Селли их очень любила. Он жевал сладкие хлопья под непрекращающийся гогот радиостанции («Самые свежие, горячие хиты рок-н-ролла весь день и всю неделю!») и запивал их кофе. И каждый день, сразу после пробуждения, он чувствовал, что устал. Холодный душ не помогал ему взбодриться. Кофе не давал никакого эффекта. Сон? Как-то раз Джордж проспал почти сутки, но все равно чувствовал себя разбитым. В ванной он достал из шкафчика пузырёк и вытряс из него очередную таблетку. Ими с ним поделились на работе; что там, в этих чертовых пилюлях, Джордж не знал, да и не был уверен, что хочет знать. Да, они превращали его в зомби, почти что бездушного, бездумного робота, но зато он мог делать свою работу и возвращаться домой. В этой новой жизни, жизни без Мэгги и Селесты, стать роботом было не так уж плохо. Он не хотел оставлять Мэгги, но в новой квартире у неё очень быстро начались припадки: возможно, сказалась жара, возможно, просто тяжесть переезда. Так она оказалась в Кингс Парк. Место он выбрал сам, пересмотрев ворох глянцевых брошюрок, на все лады расхваливавших психушки так, будто это были роскошные курорты. Одним брошюрам Джордж, впрочем, не доверял, и съездил проверить лично. Не то, чтобы Кингс Парк ему понравился — может ли вообще психушка нравиться по-настоящему? — но он не был похож на что-то ужасное, вроде той больницы из «Полета над гнездом кукушки» или какого-то дешевого ужастика. Тут и впрямь был огромный парк, разбитый перед больницей, а палаты, в которых держали пациентов, были чистыми и, в общем-то, даже просторными. Тут, решил Джордж, Мэгги будет лучше, чем в жаркой квартире с шумными соседями и постоянным гомоном бумбоксов за окном. В прохладном фойе, где Джордж ждал документы на подпись, сидел ещё один посетитель — парень лет шестнадцати. Выглядел он приличнее, чем шпана, слонявшаяся у Джорджа под окнами, но увешанный какими-то значками рюкзак и длинные чёрные волосы выдавали в нем принадлежность к какой-то субкультуре. Во времена Джорджа были разве что хиппи, но на хиппи парень, уткнувшийся в книгу с потрепанной обложкой, похож не был. Джордж сел с другой стороны стеклянного столика, на котором веером были разложены брошюры. Прямо над столиком, из огромного окна на них лился нестерпимо яркий, голубоватый свет июльского полудня. — Простите? Парень повернул голову в его сторону, но ничего не сказал. В ярком свете, падавшем из окна и отражавшемся от столика, его бледное лицо казалось странным, почти светящимся и неземным, а весь окружавший его воздух — темно-синим, почти что черным. — Эта больница… она как, хорошая? Парень пожал плечами. — Вроде бы неплохая. — Как здесь пациенты, их не слишком, ну, того? Таблетками пичкают? Он спросил это так, будто без таблеток Мэгги была абсолютно разумна и полна жизненных сил. — Не заметил. Парень снова уткнулся в книгу. Почему-то Джорджа в тот день прорвало, и он не мог заткнуться. — О, Роальд Даль. Тот самый, да? Ну, знаете, про Чарли и Шоколадную фабрику? Моей дочери очень нравилась эта книга. — Даль пишет не только для детей. Это сборник его обычных рассказов. — Понимаю. А вы… сколько вам лет? Юноша посмотрел на Джорджа со смертью жалости и легкого раздражения во взгляде. Назвал свой возраст. — Надо же… моей малышке было бы столько же. Она, знаете… Его прервал стук шагов, раздававшийся под высоким сводчатым потолком и неожиданно звонкий голос. — Мистер Курц? Медсестра прикатила коляску, на которой сидела симпатичная темноволосая женщина, и парень, подхватив рюкзак, бросился к ней. Джордж не слишком хорошо слышал, о чем они говорили. Вскоре парень выкатил коляску в парк. Джордж немного понаблюдал за ними из окна: как они гуляли по аллее, как смеялись, сидя на одной из скамеек с осыпающейся белой краской. После этого решение о том, чтобы оставить Мэгги здесь, далось проще. Может, Джордж хотел поверить, что ей и впрямь станет лучше, что она будет такой же, как раньше, хотя прекрасно понимал, что все это ложь. Как прежде не будет уже ничего. Темноволосого парня Джордж встречал ещё несколько раз, в основном по выходным. Обычно он ждал в фойе, погрузившись в книгу или быстро набрасывая что-то в блокноте. Больше они ни разу не заговаривали: просто кивали, каждый признавая присутствие другого. Джордж перестал его бояться — подросток как подросток. Явно не из тех, кто стал бы угрожать тебе выкидухой в метро, да и в целом славный, хоть и патлатый. У Селли бы, наверно, уже был бы парень. Интересно, каким он был бы? Иногда Джордж думал, что она нашла бы в кавалеры кого-то достойного — но где-то, в самой глубине разума, понимал, что сейчас, когда Селли уже не было, считать ее идеальной дочерью было очень легко. А ведь она, когда хотела, могла быть очень упрямой — если ей взбредало в голову отказаться от больничного обеда и угоститься вместо него сладкими хлопьями, переубедить ее бывало непросто, а иногда и вовсе невозможно. Может, какой-нибудь бледный, тихий патлач был бы не самым плохим вариантом. А впрочем, какая сейчас разница? Селли здесь больше не было. Да и От Мэгги осталось лишь бренное тело. Остался лишь Джордж, а ему, проглотившему сразу три таблетки, было уже все равно. Он утешал себя мыслью о том, что скоро наступит настоящая осень, и жара станет не такой нестерпимой, и, может, он будет чувствовать себя лучше. А может, его и вовсе переведут на что-нибудь другое. Организация казалась ему большой. Должны же в ней быть какие-то еще задачи. — Привет, Сэм, — когда он показывает пропуск охраннику, над городом все еще висит жара, но вечер уже тянет солнце вниз, и иногда в воздухе мелькает легкий ветерок, предвещающий прохладу и облегчение. Сэм пропускает его, не удостаивая ответом. Припарковавшись чуть дальше, чем обычно, Джордж бредёт ко входу. Он здесь чужой, он хорошо знает это. И все таки каждый раз, когда Сэм молчит в ответ на его приветствие, когда из здания выходят идеально одетые, причесанные люди, в деловых костюмах, то Джордж чувствует, насколько он не к месту. В очередной раз вспоминает, что доктор Форрест сделал ему большое одолжение. Другого не будет. На работе у него есть униформа — комбинезон из шуршащей ткани чёрного цвета. Пожалуй, из всех прочих недостатков организации Джорджу больше всего не нравился именно этот чертов комбинезон. Не то, чтобы все прочее его устраивало, вовсе нет. Но с прочим он ничего не мог сделать, а комбинезон… ребята из других команд называли его «презервативом на все тело», и в общем-то были правы. Потеть в этом чертовом комбинезоне ты начинал, едва надев его, и к концу смены пот лился градом, насквозь пропитывая белье. Джорджу, по крайней мере, не надо было носить респиратор и перчатки. Их тоже недолюбливали. — Эй, Кейнси! Форрест сказал, чтобы ты зашел, как закончишь — крикнул кто-то, и Джордж выкрикнул согласие в ответ. Во всем здании организации обычно стояла почти нестерпимая жара, но в кабинете доктора Форреста было прохладно, и даже холодно — Форрест всегда ставил кондиционер на самую низкую температуру из возможных. Зайдя сюда, Джордж уже почти по привычке поежился — и от резкого перепада температуры, и от предстоящего разговора с доктором. — Сегодня выкрутим показатели на максимум, — сказал Форрест, не глядя на Джорджа. Макетным ножом он аккуратно распаковывал маленькую картонную коробочку. — Сэр, я… — неуверенно начал Джордж. — У вас есть какое-то мнение по данному вопросу, Кейнси? Только теперь он решил таки взглянуть на Джорджа. От пронзительного взгляда тому стало не по себе. Глаза у Форреста были темные, почти полностью чёрные — единственная выделяющаяся черта в его в общем-то крайне заурядной внешности. Невысокий, по-обезьяньи нависающий лоб, жалкие пряди волос вокруг здоровенной лысины, нос с чуть приплюснутым кончиком и невыразительные, тонкие губы… красивого в Форресте точно было мало. — Я… вы… вы сами говорили что выше двухсот и мы потеряем объект исследования, а новые… — Зачем вы говорите мне то, что я и так знаю, Кейнси? Я совсем идиот, по-вашему? — Нет, сэр… — Так вот… — Форрест вернулся к картонной коробочке. Из пенополистирольных шариков и обрывков упаковочной бумаги он извлек что-то, похожее на фотографию в раме. Но вместо фото под стеклом было несколько бабочек. Их темно-шоколадные, почти чёрные в лампе дневного света крылья переливались золотистыми и фиолетовым. — Erebia medusa, — с довольным видом объявил Форрест. Почти все стены его кабинета были украшены этими бабочками, и он подошёл к той, где ещё белели свободные места. — Только подумайте, Кейнси. Никаких огромных хвостов, как у актиасов, никаких причудливых окрасов морфид. Но в то же время они распространены даже в арктических широтах. Удивительно, правда? — Думаю… думаю да, сэр, — Джордж неуверенно кивнул. — Erebia — это значит «тёмная», «ночная». А летают они только днём. Маленькие посланницы ночи посреди солнечного дня, — Форрест довольно улыбнулся и обвел стены кабинета почти влюблённым взглядом. Повисла странная тишина и Джордж инстинктивно поежился. Форрест не смотрел на него, полностью поглощенный созерцанием бабочек. — Как я хотел бы быть согласным с вами, Кейнси, — медленно сказал он. — Но мы провели так несколько месяцев, верно? И ничего не добились. — Понимаю, сэр, но… — Я знаю, что вы скажете. Так вот, не волнуйтесь. Если эксперимент пройдёт удачно, то новые нам не потребуются. Джордж знал, что это была ложь, но ничего не ответил. — Ну, что вы тут стоите, Кейнси? Вам делать, что ли, нечего? — спросил Форрест, все еще любовавшийся своей коллекцией. — Я… гм… простите, сэр. Без лишних слов он спустился вниз. Пора было приниматься за работу. Процедурную комнату Джордж не любил — окон в ней не было, а вентиляционная система не справлялась, поэтому тут всегда было душно. Но это было не самое мерзкое: в той части помещения, где сидел оператор — его части — воздух всегда был наполнен неутихающим гулом аппаратуры, слишком резким и неприятным для того, чтобы привыкнуть к нему. Джордж закрыл за собой дверь, привычным движением переключил несколько тумблеров, и только после этого решился посмотреть на основную часть зала, отгороженную от него стеклом. Объект лежал, как обычно, на столе. Вся видимая поверхность тела была утыкана тонкими иглами электродов, уходивших под верхний слой кожи. Специальная шапочка из тонкого, чуть блестящего материала покрывала голову. Под тканью исчезали многочисленные цветные проводки. Волос на голове — да и теле в общем — у объекта не не было; интенсивная химиотерапия и редкая форма рака яичников привели к выпадению волос и оставили процесс пубертата незавершенным. От этого доктор Форрест был в восторге: не надо было постоянно обривать голову, чтобы закрепить датчики. Сильнее его радовало разве что отсутствие у обьекта исследований левой ноги ниже колена (еще одно последствие опухоли, теперь уже другой). Если отобрать протез, то и убежать не сможет. — Привет, Джордж, — сказал объект. Эбби. Ее звали Эбби. Сначала Джордж этого не знал, и только потом увидел ее портрет на пачке молока, которым заливал свой сухой завтрак. Эбигейл Ардстром. Он не должен был этого знать, а она не должна была знать его имени — у него даже бейджика не было. Но как-то раз, после предыдущих испытаний, она чудом осталась в сознании и спросила у него, как его зовут. И он ответил. Он ссутулился ещё сильнее и нырнул в угол застекленной кабины, делая вид, что возится с какими-то проводами. Нужды в этом не было — аппарат давно был настроен, оставалось лишь его включить. — Сегодня как обычно, да? Он метнул быстрый взгляд направо и наверх — туда, где на втором ярусе можно было наблюдать за ходом испытаний. Форреста пока еще не было. Джордж быстро переключил тумблер. — Вообще-то, сегодня мы… попробуем что-то новое. — Хорошо, — нервно сказала она. Он тотчас переключил тумблер, завидев силуэт Форреста наверху. — Пятое сентября, одна тысяча девятьсот девяностого года. Начало испытания — двадцать часов тридцать четыре минуты. Стартовая мощность — пятьдесят пять. Обычно они начинали с тридцати, и Джордж знал, что с пятидесяти пяти начинается не просто дискомфорт, а настоящая боль. Где-то с семидесяти игнорировать ее становилось уже невозможно. На ста двадцати начиналась тахикардия. Что было на двухсот, он старался не вспоминать. Тем более, что он все равно скоро это увидит. Собственными глазами. Но в этот раз что-то пошло не так. Объект — нет, не объект, а Эбби, живая девушка по имени Эбби, заплакала. Она никогда не плакала раньше. Кричала, стонала от боли, почти задыхалась, но не плакала. Рука Джорджа, лежавшая на переключателе мощностей, дрогнула. Он взглянул наверх и тотчас отвёл глаза. — Продолжайте, Кейнси, — приказал Форрест. Эбби плакала и кричала, а счетчик тем временем перевалил за сто пятьдесят. На большом мониторе справа от Джорджа запрыгали разноцветные линии каких-то графиков. На ста семидесяти Эбби посмотрела в его сторону — совсем ненадолго, потому что мышцы шеи ей сводило судорогой — и крикнула: — Джордж! И он не выдержал. Дальше все было, как во сне. Голос Форреста грохотал откуда-то сверху, приказывая ему вернуться на место, но он не слышал и не слушал его. Где-то там, за его спиной хлопнула дверь операторской. Расстояние до центра зала он преодолел за несколько быстрых, широких шагов и начал судорожно освобождать Эбби от игл, впивавшихся в кожу, от этих чертовых проводов, обвивавших ее, словно змеи… — Мать вашу, Кейнси! Немедленно уйдите оттуда, уйдите, или я… Он слышал какие-то шаги, чьи-то голоса, какой-то странный треск, но не обращал внимания. Он даже не заметил, как за спиной что-то негромко хлопнуло— вернее, заметил, но не обратил внимания. А когда понял, что это, было уже слишком поздно. Ноги под ним подкосились, но он все еще держался за стол, на котором лежала Эбби. Он знал, что по спине что-то течёт, — наверно, кровь, — но едва ощущал ее и сделать ничего не мог. Он завалился вперёд и оставшиеся в коже Эбби иглы легко прошли сквозь ткань комбинезона и впились и в него. Джордж завопил, его тело резко дернулось от невыносимой судороги. Эбби тоже кричала. Это была боль не ста пятидесяти, и даже не ста семидесяти. Но было ли это важно теперь? Сквозь боль он увидел свет, яркий, странный свет откуда-то снизу и сбоку. Джордж не сразу понял, что этот свет исходил из Эбби, из распахнутых глаз, из раскрытого в вопле рта, расползаясь во все стороны, пожирая все вокруг. Оттуда же, откуда шёл и голос. — Папа… папочка… Он знал этот голос. Из последних сил Джордж поднялся, подтянув тело вперёд, на руках. — Селли! Селли! — кричал он, не чувствуя ничего, кроме собственных горячих слез, стекавших по лицу. Наконец ему удалось, подавшись вперед всем телом, схватить Эбби за руку. — Я здесь! — сказал он. — Папа здесь… Краем глаза он заметил, как кто-то из прибежавшей охраны навёл на него пистолет — но выстрела не последовало. На лице у охранника был испуг. Только тогда Джордж почувствовал, как его руку, его тело охватывают жар и свет, нестерпимо, нечеловечески сильные. Они становились сильнее, пока не заслонили собой все. И процедурная, и странная аппаратура, и все эксперименты Форреста, и сама организация — все это перестало существовать, растворившись в свете, и взорвалось, оставив после себя мириады черных бабочек.