When night comes

You... are my angel...

Come from way above...

To bring me love... (to bring me love) 

Her eyes... she's on the dark side...

Neutralize... (every man in sight)

Every man in sight...

Love you, love you, love you, love you, 

Love you, love you, love you, love you, 

Love you, love you, love you, love you...

Angel — Massive Attack

Вейхенбург. 1839 год.

      Замок фон Драксен не просто возвышался – он парил над миром, окутанный вуалью лунного света и вековой скорби. Казалось, сам камень здесь дышал холодом вечности. Ян, проникнув сквозь древние, почти истлевшие ворота, двигался как тень, его шаги бесшумны, а взгляд сканировал каждую колонну, каждую арку в предвкушении засады. Но вместо нее его встретило... изящество смерти. Широкий зал, выложенный черным мрамором, отражал бледный свет луны, падавший сквозь огромные витражи, изображавшие сцены давно забытых трагедий. Воздух был наполнен ароматом увядших роз и старого вина, сладким, почти удушающим.       И тогда он увидел Ее.       Она возлежала на темном бархатном ложе у камина, где тлели угли, не дающие тепла. Лэйн фон Драксен. Казалось, лунный свет сам соткал ее образ. Волосы – водопад чистейшего серебра, ниспадающий на плечи и спину, обрамляя лицо неземной, ледяной красоты. Кожа – фарфоровая бледность, почти светящаяся изнутри, подчеркивающая совершенство черт. Но душу выхватывали глаза. Алебастровые, как два капли свежей крови, огромные, миндалевидные. В них плескалась бездна веков, холодный интеллект хищницы и... странная, опасная усмешка. Она была облачена в струящееся платье цвета запекшейся крови, а босые ноги, изящные и смертоносные, выглядели почти невинно.       — Охотник, — ее голос был мелодией, сплетенной из шепота шелка и звона хрусталя, низкий, томный, проникающий прямо в кости. — Какое редкое... удовольствие. Вейхенбург так давно не видел столь ревностного служителя твоего... Ордена.       Ян замер, как вкопанный. Вся его ненависть, вся ярость наткнулись на невидимую стену. В груди что-то сжалось – не страх, а нечто иное, тревожное и сладкое, как запах этих проклятых роз. Он ощутил странное головокружение, словно воздух вокруг стал гуще, насыщеннее. Его темно-зеленые глаза, полные решимости уничтожить, невольно впивались в ее алые бездны, пытаясь найти хоть каплю монстра, но находили лишь гипнотизирующую, леденящую красоту.       — Лэйн фон Драксен, — прорычал он, заставляя себя говорить, заставляя руку тянуться к клинку. Голос звучал чужим, сдавленным. — Твоя вакханалия крови кончена! Я пришел исполнить приговор!       Графиня медленно поднялась. Движение было подобно плывущей змее – плавное, исполненное скрытой мощи. Легкая улыбка тронула ее совершенные губы.       — Приговор? — она сделала шаг навстречу, и казалось, тени вокруг нее ожили, закружились в медленном танце. — Милый мой охотник, ты так наивен. Смерть – это так... банально. Так быстро.       Еще шаг. Аромат вина и роз стал почти осязаем. Ян почувствовал, как по спине пробежал холодок, смешанный с предательским теплом.       — Я предпочитаю более изысканные игры. Игры, где твоя праведная ярость... — ее алый взгляд скользнул по его лицу, задержавшись на напряженных челюстях, — ...превращается в сладкую агонию желания. Желания собственной погибели.       Ее слова, как тонкие ядовитые шипы, впивались в его сознание. Ян понял с ужасом, что уже попал в ловушку. Не в силки или капкан, а в паутину, незримую и липкую, сотканную из лунного света, ледяной красоты и древнего, как сама смерть, искушения. Охота только началась, и он, грозный истребитель нежити, внезапно почувствовал себя... добычей. Добычей, которую Графиня Лэйн намерена не просто убить, а развратить до самого дна души.

***

      Ян бежал. Не от страха перед клыками или когтями. Он бежал от нее. От ее глаз, от ее голоса, от той сладкой пропасти забвения, что зияла в ее словах. Бежал через черные залы, по лестницам, что казались бесконечными, с ощущением, что ее смех преследует мужчину, вплетаясь в стук собственного сердца. Бежал, позорно бросив клинок, потерянный где-то во мраке, когда ее гипнотический взгляд на миг снова настиг его у самых ворот. Ворота захлопнулись за ним с глухим стуком, словно склеп. Лунный свет уже не казался чистым – он был заражен ее присутствием.       Прошли недели. Недели кошмаров, где серебряные волосы душили Яна, а алые глаза смеялись в темноте. Недели стыда, жгучего, как раскаленное железо. Орден требовал отчета. Он врал. Говорил о ловушках, о численном превосходстве упырей. Не мог признаться, что был сломлен не силой, а... красотой? Искушением? Слабостью.       Но слабость – это рана. И она гноилась. Образ Лэйн, ее слова, ее обещание "агонии желания" – все это не отпускало. Это была не просто неудача. Это было поражение духа. И если он не вернется, если не сокрушит ее, эта тень ляжет на всю его оставшуюся жизнь. Нет, не жизнь – существование. Он станет призраком, бродящим по краю своей былой веры.       Вот почему он снова здесь. У подножия этих проклятых скал. Замок фон Драксен парит в ночи, как и прежде. Но теперь он не просто каменный монстр. Он – вызов. Он – живой укор его слабости. В его сумке – новый клинок, выкованный старцем-алхимиком Ордена, пламенем очищенный от сомнений. В его груди – не только ненависть к вампирше, утопившей долину в крови. Там – ярость на самого себя. На ту минуту слабости, когда он позволил ее яду просочиться в вены.       Готические шпили, острые как клинки, рвали низкие, клубящиеся тучи. Стены, сложенные из мрака и базальта, казалось, впитывали сам свет, оставляя лишь угрюмые очертания, усеянные слепыми глазами стрельчатых окон. Гаргульи, изъеденные временем и злобой, замерли в вечном падении, их оскаленные пасти ловили ветер, издавая едва слышный, леденящий душу стон. Мост через бездонный ров давно рухнул, оставив лишь острые обломки, торчащие из черной воды, кишащей невидимой скверной. Единственный путь – узкая, скользкая тропа, вьющаяся по скале, словно шрам.       У подножия этого каменного чудовища замер Ян. Не в первый раз его взгляд скользил по этим проклятым стенам. Но если тогда он видел лишь логово врага, цель, то теперь замок дышал. Дышал холодом вечности и памятью позора. Каждый камень, каждая искаженная тень гаргульи напоминали о бегстве. О слабости. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом сырости, тления и… увядших роз. Сладковато-тяжелый аромат, въевшийся в камень, в землю, в самое нутро охотника.       Он двинулся вверх по тропе. Камни скользили под сапогами, осыпаясь в бездну. Ветер, пробираясь сквозь щели в скалах и между башен замка, выл протяжно и тоскливо, словно души замурованных в стенах грешников. Высоко над головой, в одной из зубчатых башен, мелькнул слабый, колеблющийся огонек – не теплый свет свечи, а холодное, призрачное мерцание, похожее на блуждающий огонек над болотом. Замок наблюдал. Ждал.       Холл встретил Яна гробовым безмолвием. Ворота, те самые массивные дубовые створы, окованные черным железом, что в прошлый раз скрипели как костяные челюсти, на этот раз были распахнуты настежь. Не просто приоткрыты – распахнуты. Как темный, беззубый зев, зазывающий внутрь. Ни стражи на развалинах моста, ни шороха за бойницами, ни мерцающих огней в башенных щелях – только слепая, подавляющая пустота, окутанная мертвенным лунным светом.       Ян переступил порог. Звук его шага по черному мрамору главного зала гулко отдался в каменном чреве замка и… растворился. Не было эха в привычном смысле – звук словно поглотила ненасытная тишина. Воздух висел тяжело и неподвижно, все тот же приторный коктейль увядших роз и старого, сладковато-гнилостного вина, но теперь он казался гуще, насыщеннее, словно его специально выдержали для этого момента.       Он остановился, сканируя пространство. Огромный зал, с нервюрными сводами, теряющимися в вышине во мраке, был пуст. Совершенно пуст. Ни теней слуг, ни отблесков нездешних глаз в углах, ни шелеста крыльев летучих мышей у витражей. Даже витражи – те самые, изображавшие немые сцены страданий – казались лишь цветными тенями на стенах, их кроваво-красные и ядовито-зеленые стекла не пропускали лунный свет, а поглощали его, усиливая мрак. Камин, чудовищное изваяние из черного камня, пожирал лишь горстку тлеющих углей, не дававших ни тепла, ни света. Их слабое багровое мерцание лишь подчеркивало безжизненность всего вокруг.       Она убрала всех.       Эта мысль пронзила Яна острее любого клинка. Это не было случайностью, не было признаком слабости или небрежности. Это был расчет. Тщательный, холодный, насмешливый. Замок был выметен, очищен от всякой лишней жизни и не-жизни, как сцена перед главным действием. Каждый отполированный до зеркального блеска камень черного пола, каждая колонна, каждый завиток резьбы на капителях – все кричало о подготовке. Пыль, что должна была лежать вековыми слоями в таком древнем месте, отсутствовала. Воздух, несмотря на запахи, был лишен привычной для склепов затхлости. Казалось, сам камень был отполирован, а витражи вымыты к ее приходу.       Его приходу.       Лэйн знала. Знала с абсолютной, пугающей уверенностью, что он вернется. Что его гордыня, его стыд, его одержимость ею приведут его обратно к этим проклятым воротам. И она подготовила для него этот идеальный, стерильный фон. Пустую сцену для их личной трагедии. Для их игры.       Эта пустота была страшнее любой засады. Она давила, как физический груз. Каждый его шаг вперед по мрамору отдавался гулким ударом в этой гробовой тишине, словно он ступал по крышке собственного саркофага. Он чувствовал себя выставленным напоказ, уязвимым. Его нервы натянулись до предела, ожидая удара из любого угла, но удара не было. Было только ожидание. Густое, осязаемое, витавшее в самом воздухе. Оно исходило от холодных стен, от слепых витражей, от мертвых углей в камине. Замок дышал этим ожиданием. И ждал ее.       В глубине зала, у высокого стрельчатого окна, через которое лился единственный столб чистого, холодного лунного света, стояла лишь пустота. Пока еще. Но Ян знал – она появится. Сейчас. Через мгновение. Когда она сочтет нужным. Когда его напряжение достигнет пика. Когда он, возможно, сделает еще один неверный шаг в этой безупречно расчищенной для его падения ловушке.       Его рука, спрятанная под плащом, сжимала эфес клинка до хруста в костяшках пальцев. Холод металла был единственной опорой в этом море ледяной, предумышленной пустоты. Он замер, вглядываясь в сияющий прямоугольник лунного окна в дальнем конце зала. Там, в этом свете, она должна была материализоваться. Как призрак. Как исполнение проклятия. Как финал, к которому она вела его с самого первого взгляда.       Тишина сгущалась, становясь почти звенящей. Даже его собственное дыхание казалось оглушительно громким в этой гнетущей, вымершей роскоши. Замок фон Драксен, этот гигантский каменный хищник, затаился, наблюдая. Он был не просто пуст. Он был заражен. Заражен ее волей и его неизбежностью.       Павел.       Воспоминание ворвалось, как клык вампира, разрывая настоящий момент.       Не этот зал, не эта тишина. Тогда – ад. Гулкий рев нежити, зловонное дыхание гнили, звон стали о кость и когти. Они вошли не тайно, а с грохотом, четверо братьев Ордена, полные ярости и уверенности в праведности своего дела. Ян вел их, его клинок уже был обагрен кровью нескольких упырей-привратников. Они ворвались в этот самый зал, и он показался им огромной ловушкой.       Из тени колонн, с галерей, из-за гобеленов – они выплыли десятками. Не аристократичные вампиры, а оскаленные, полуразложившиеся твари, порождения векового проклятия замка. Их глаза горели тусклым огнем голода. Сражение вспыхнуло мгновенно. Сталь Ордена сверкала, рассекая воздух, вгрызаясь в гнилую плоть. Крики смешались с предсмертными хрипами и звериным рыком.       Ян рубил, отбивался, видел, как рядом пал Лестер – молодой, горячий, с перерезанным горлом, его кровь брызнула на черный мрамор. Видел, как огромный, покрытый шрамами упырь впился клыками в шею Пилеона, сломав ему позвоночник одним ударом когтистой лапы. Хаос. Кровь. Смерть. Но Ян рвался вперед, к камину, где, как ему сказали информаторы, восседала сама Графиня. Он должен был добраться до нее!       И тогда он увидел Павла. Его друг, его брат по оружию, стоял спиной к нему, отбиваясь от трех тварей. Ян бросился на помощь, крича его имя. Павел обернулся на крик – на мгновение. Этого мгновения хватило. Коготь, черный и острый как бритва, прошел сквозь кольчугу под мышкой, глубоко вонзившись в плоть. Он ахнул, не от боли, а от удивления. Его глаза, широко раскрытые, встретились с глазами Яна. В них был не страх, а… укор? Предупреждение?       Ян замер, парализованный на миг. Он видел, как жизнь уходит из этих знакомых глаз. Видел, как тварь вырвала коготь, и алая струя хлынула на камень. Павел рухнул на колени, потом навзничь. Его кровь растеклась темным озером, сливаясь с другими.       А высоко на галерее, в тени арочного проема, стояла Она. Лэйн фон Драксен. Не в багрянце, а в чем-то темно-сером, сливающемся с камнем. Она не участвовала в резне. Она наблюдала. Ее алебастровое лицо было бесстрастным, но в глазах – в этих огромных, кровавых безднах – горел холодный, оценивающий интерес. Как будто смотрела на особенно увлекательное представление. Ее взгляд скользнул с умирающего Павла на Яна. И встретился с его взором, полным ярости и отчаяния.       В тот миг что-то в Яне надломилось. Ярость сменилась ледяным ужасом. Ужасом не смерти, а ее бесстрастного величия. Ее абсолютного контроля над этим кошмаром. Он увидел не монстра, а силу. Древнюю, неумолимую, прекрасную и ужасающую. И он… побежал. Проклиная себя, оставив тела друзей, оставив крики умирающих товарищей, позорно удирая через залитые кровью залы, с ощущением, что ее взгляд прожигает ему спину.       Тишина настоящего зала снова сомкнулась вокруг Яна, но теперь она была наполнена призраками. Он слышал стеклянный визг клинков, хриплые предсмертные хрипы, чувствовал липкую теплоту крови Павла на своих руках, которой там не было. Пустота вокруг стала кощунственной. Это была не просто подготовка – это было надругательство над памятью павших. Лэйн стерла все следы той бойни, как будто его братья никогда не существовали, как будто их кровь не пропитала этот самый камень.       Гнев, ядовитый и жгучий, поднялся в его груди, смешиваясь с горечью стыда. Его рука под плащом с такой силой сжала эфес нового клинка – выкованного в искупление той трусости, – что костяшки побелели. Он поднял взгляд, наконец, от черного мрамора, усеянного призрачными кровавыми лужами памяти, к дальнему окну, залитому лунным светом.       Там, в сияющем прямоугольнике, материализовалась фигура. Не появилась – проявилась, как изображение на фотобумаге. Графиня Лэйн фон Драксен. Стояла спиной, окутанная серебристым сиянием, ее багряное платье казалось черной дырой в лунном потоке. Так же, как тогда на галерее. Наблюдая. Контролируя.       Тишина зала сгустилась до звенящей. Воздух стал ледяным, несмотря на отсутствие сквозняка. Ян почувствовал, как по спине пробежали мурашки – ледяные иглы страха и предательского, ненавистного себе самому возбуждения от близости древнего зла.       И тогда голос, низкий, томный, сотканный из шепота шелка и звона разбитого хрусталя, разлился по залу. Он исходил не от фигуры у окна, а отовсюду и ниоткуда, проникая в самые кости, в самое нутро, туда, где все еще кричали призраки его друзей.       — Снова здесь, охотник? — прозвучало в гнетущей тишине. В голосе не было удивления. Было глубокое, древнее, зловещее удовлетворение. Как у паука, почувствовавшего вибрацию на нити своей идеально расчищенной паутины. — Настойчивость… достойная лучшего применения. И столь же обреченная.       Лунный свет, лившийся из высокого стрельчатого окна, казалось, сгущался вокруг Лэйн, превращая ее в призрачное видение из серебра и теней. Да, она стояла спиной. Однако Ян чувствовал ее взгляд. Тот самый, алебастрово-кровавый, прожигающий насквозь. Гробовая тишина зала стала звенящей, напряженной, как тетива лука перед выстрелом. Воздух, пропитанный сладковатой гнилью роз и терпким вином, вдруг наполнился другим – острым, животным, ее запахом. Холодный, как горный поток, и пьянящий, как самый старый коньяк, с нотками железа и чего-то запретно-цветочного. Он ударил в ноздри, заставив кровь в жилах Яна закипеть странной, тревожной волной.       Ян не ответил. Гнев на себя, на нее, на призраков павших братьев, сжигал его изнутри, но под этим пламенем тлел иной огонь – низкий, темный, предательский. Он сделал шаг. Сапог глухо стукнул о черный мрамор, и в этот миг Лэйн повернулась.       Не быстро. Не резко. С бесконечной, смертоносной грацией. Лунный свет обрисовал профиль: высокую, гордую линию носа, изгиб губ, полных и бледных, как лепестки ядовитой лилии. Ее багряное платье, казавшееся черным в тени, теперь переливалось глубокими рубиновыми вспышками, облегая каждую линию тела – осиную талию, плавный изгиб бедер, высокую грудь. Оно струилось, как сама кровь. Босые ноги были белее мрамора под ними.       Но главное – глаза. Они пылали. Не метафорически. В их алых, бездонных глубинах горел холодный, интеллектуальный огонь, смешанный с голодом и… азартом. Они впились в Яна, сканируя его с ног до головы, будто раздевая взглядом. Он почувствовал этот взгляд как физическое прикосновение – ледяное и обжигающее одновременно, скользящее по его закованным в кожу и сталь мышцам, по напряженной линии челюсти, по горлу, где пульсировала жила.       — Ты пахнешь… — она сделала едва уловимый вдох, прикрыв на миг ресницами, черными, как смоль, свои адские светильники, — ...страхом. И яростью. И стыдом. — Ее губы растянулись в медленной, хищной усмешке, обнажив острые, ослепительно белые клыки. Не угрожающе. Соблазнительно. — Это… восхитительный коктейль, милый Ян. Гораздо тоньше, чем простая кровь.       Она двинулась. Не шагом – поплыла по черному полу, как призрак. Беззвучно. Ее платье шелестело шелковым, зловещим шепотом. Расстояние между ними сокращалось. С каждым ее движением воздух вокруг Яна сгущался, насыщаясь ее холодной аурой, ее пьянящим запахом. Он чувствовал, как мышцы спины и плеч непроизвольно напрягаются, готовясь к броску или… к чему-то иному. Его рука под плащом судорожно сжимала клинок, но пальцы вдруг вспотели. В груди бушевала война: ненависть к убийце его друзей боролась с древним, первобытным влечением к этой воплощенной силе и красоте, к этому ходячему соблазну погибели.       — Ты пришел убить меня, — ее голос был томным, как струя дыма, проникающим в каждую клетку. Она была уже в двух шагах. Ян видел мельчайшие детали: идеальную гладкость фарфоровой кожи, лишенную пор, тонкую сеточку синих жилок на висках, как на древнем мраморе, глубокий вырез платья, открывающий начало дразнящей тени между грудями. — Но твоя рука дрожит. Не от страха перед смертью. От страха… перед желанием.       Она протянула руку. Длинные, изящные пальцы с ногтями, отполированными до черного блеска, медленно приблизились к его лицу. Он замер, как загипнотизированный змеей кролик. Вся его воля, все тренировки кричали: «Отпрыгни! Ударь!». Но тело отказалось повиноваться. Он чувствовал исходящий от ее пальцев ледяной холод, предвещающий прикосновение.       — Ты помнишь их кровь на этом камне, — она прошептала, ее губы были так близко, что он чувствовал ледяное дыхание, пахнущее медью и дорогим вином. Глаза ее пылали, удерживая его взгляд в плену. — Помнишь их крики. И ты бежал. Не от моих детей… От меня. От того, что ты почувствовал, когда наши взгляды встретились. От этой… искры.       Ее указательный палец, холодный как могильный камень, коснулся его скулы. Прикосновение было легким, как паутина, но оно пронзило Яна током. Не боли. Нечто гораздо более опасного. Волна запретного, леденящего удовольствия смешалась с яростью и отвращением к самому себе. Он резко дернул головой, срывая прикосновение, но было поздно. Яд уже тек по венам.       — Молчи, тварь! — прохрипел он, выдергивая наконец клинок из-под плаща. Сталь блеснула в лунном свете – острый, холодный контраст пылающей в зале тьме и ее соблазну. — Твои игры кончены! За Павла! За всех!       Но в его голосе, несмотря на всю ярость, не было прежней уверенности. Была хрипотца, сдавленность. Он видел, как ее алые губы растянулись в еще более широкой, торжествующе-опасной улыбке. Она не отступила ни на шаг. Наоборот, сделала крошечное движение навстречу клинку, будто приглашая, испытывая.       — Ударь, охотник, — ее шепот был похож на ласку и на угрозу одновременно. Ее грудь почти касалась острия его меча. Он видел, как мерцает гладкая кожа в вырезе платья, представлял ее холодную упругость под тканью. — Докажи свою ненависть. Или… — ее взгляд скользнул вниз, по его телу, задерживаясь на напряженных мышцах бедер, — ...признай то, что горит в тебе ярче любого праведного гнева. Жажду прикоснуться. Жажду… раствориться.       Химия между ними висела в воздухе плотным, опьяняющим туманом. Это было не просто влечение. Это был смертельный танец хищников, где ненависть и желание сплелись в неразрывный узел. Готическая эстетика замка – холодный камень, лунный свет, тени, пляшущие на стенах, как демоны, – была идеальным фоном для этой порочной близости. Каждый нерв Яна был натянут до предела. Он стоял на лезвии бритвы между местью и падением, а Лэйн фон Драксен, воплощение вечной ночи и запретного плода, смотрела на него, зная, что победа, в каком бы виде она ни пришла, уже принадлежит ей. Острие его клинка дрожало в сантиметре от ее бессмертного сердца, а в ее глазах горел только азарт и голод по его душевной агонии. Следующий шаг – в любую сторону – вел в бездну.       Клинок в руке Яна дрожал, как живой. Острие, заговоренное против нежити, сверкало в лунном свете в сантиметре от ее груди – от того места, где под фарфоровой кожей должно было биться мертвое сердце. Но Лэйн не отступала. Наоборот, она вдохнула этот момент его слабости, ее алые зрачки сузились от удовольствия, как у кошки, почуявшей добычу.       — Ударь, — повторила она шепотом, полным меда и яда. Ее холодное дыхание касалось его губ, смешиваясь с его собственным прерывистым, горячим выдохом. — Или... сдайся своей жажде.       Ян зарычал, попытавшись собрать волю в кулак, оттолкнуть накатывающую волну ее пьянящего присутствия. Но было поздно. Ее рука, быстрая, как удар змеи, обвила его запястье. Прикосновение было ледяным, парализующим, словно обруч из вечного льда. Мускулы руки онемели, пальцы разжались. Клинок с глухим звоном упал на черный мрамор, его священное сияние погасло в пыли.       — Нет! — вырвалось у охотника, но звук был сдавленным, беспомощным.       Он попытался вырваться, но ее хватка была нечеловечески сильной. Она притянула его к себе. Теперь их тела почти касались. Он чувствовал ледяное сияние, исходящее от нее, контрастирующее с жаром его собственной плоти, пылающей от ярости и стыда. Ее запах – холодный поток, медная кровь и запекшиеся розы – заполнил все его существо.       Лэйн засмеялась. Звук был низким, вибрирующим, как струна контрабаса, задевающая самое дно души. Ее свободная рука поднялась, и длинные, изящные пальцы с черными, как ночь, ногтями коснулись его шеи. Нежно. Изучающе. Холодок прикосновения заставил его вздрогнуть всем телом, по коже побежали мурашки.       — Ты так горяч, дорогой, — прошептала она, ее губы были опасно близко к его уху. Он чувствовал движение губ, холодное дуновение слов. – Так... человечен. Это восхитительно.       Ее голова склонилась. Не к горлу, где пульсировала жила, манящая жизненной силой. Нет. Ее губы, холодные и невероятно мягкие, прикоснулись к чувствительной коже чуть ниже уха, где челюсть переходила в шею. Ян замер, парализованный. Это не было нападением. Это было... исследованием. Лаской. И от этого – в тысячу раз страшнее.       Потом он почувствовал легкое давление. Острый, как игла, кончик клыка коснулся кожи. Не прокалывая. Просто царапая, скользя. Холодная волна смешалась с предательской искрой удовольствия, пронзившей его вопреки воле. Он сглотнул, пытаясь подавить стон, рвущийся из горла.       — Д-демон... — прохрипел он, но в голосе не было силы, только сдавленная дрожь.       — Тише, — ее шепот был похож на поцелуй. Клыки скользнули чуть ниже, оставляя тонкие, ледяные дорожки по его коже. — Это всего лишь... прелюдия. Знакомство.       Ее губы сжались. Не укус, а присос. Сильный, влажный. Холод проник глубоко в ткани, смешиваясь с жаром его крови. Боль была острой, но быстро сменилась странным, глубоким онемением, а затем – волной тепла, распространяющейся от места прикосновения. Он почувствовал, как его кровь устремляется к этому месту, откликаясь на вампирский вакуум, созданный ее ртом. Это было интимно. Унизительно. И невыносимо возбуждающе.       Лэйн оторвалась на мгновение, оставив на его коже темно-багровое пятно – засос, метку ее игры. Ее глаза, пылающие в полумраке, встретились с его. В них читалось наслаждение – не от крови, а от его реакции, от его внутренней бури.       — Видишь? — она прошептала, ее язык, холодный и шершавый, как у кошки, лизнул багровую метку, заставив Яна содрогнуться от противоречивых ощущений – боли, холода и пронзительного, запретного удовольствия. — Твоя кровь поет для меня. Даже когда твой разум кричит о ненависти.       Она не остановилась. Ее губы и клыки снова опустились на его шею, чуть сбоку, выше ключицы. Еще один присос. Еще одна волна леденящего холода, проникающего под кожу, смешивающегося с внутренним жаром. Потом ниже, к основанию шеи. Каждое прикосновение ее холодных губ, каждое легкое царапанье клыков, каждый влажный, втягивающий звук присоса был пыткой и наслаждением одновременно. Она оставляла на его коже узор из темных, синевато-багровых пятен – карту его унижения и ее власти. Карту желания, которое он отчаянно пытался отрицать.       Ян стоял, прижатый к ней, его тело напряжено как струна. Рука, которую она не держала, бессильно повисла вдоль тела. Он слышал свое сердцебиение – гулкое, учащенное – и ее тихое, довольное мурлыканье, когда она чувствовала пульсацию крови под губами. Гнев превращался в тлеющие угли под натиском этой ледяной, методичной ласки. Стыд горел в его груди, но под ним, глубже, копошилось что-то темное, влажное, тянущееся к ее холоду, к ее силе, к обещанию вечного забвения в ее объятиях.       Она оторвалась от его шеи, оставив последний, самый темный засос над ключицей. Ее губы были влажными, чуть тронутыми его кровью, алеющей на бледности. Она облизала их кончиком языка, не отрывая горящего взгляда от его лица.       — Теперь ты помечен, — прошептала Лэйн, ее голос звучал хрипло от удовольствия. Ее рука скользнула с его запястья, холодные пальцы коснулись его щеки, провели по линии скулы, оставляя ледяной след. — Моей игрой. Моим... интересом. — Ее взгляд упал на багровые пятна на его шее, и в ее глазах вспыхнул торжествующий огонь. — Посмотрим, сможешь ли ты вырваться теперь, милый охотник. Или эти метки... станут твоим новым проклятием. Или... началом твоего истинного пути.       Она отступила на шаг, ее багряное платье заколыхалось, сливаясь с тенями зала. Ян стоял, опустошенный и пылающий, его шея пылала ледяным огнем ее укусов, а в душе бушевала война, где граница между местью и падением была стерта ее холодными губами навсегда. Охота была окончена. Началась другая игра. И ставки в ней были его душой и вечной ночью.

***

      Тишина спальни давила тяжелее доспехов. Воздух был пропитан ароматом увядающих лилий, воска и чего-то древнего, пыльного – запахом самой графини, усиленным в этом интимном пространстве. Ян лежал на спине на гигантском ложе с балдахином из черного бархата. Как он здесь оказался? Промелькнули обрывки: ледяные прикосновения к запястьям, парализующая слабость, плывущие тени залов, ее низкий смех, вибрирующий у него в костях. Она несла его, будто трофей, а его тело, отравленное ее холодом и странным, пьянящим ядом в слюне, отказалось сопротивляться.       Его рубаха была расстегнута, обнажая шею, усеянную темными, сине-багровыми метками – картой ее недавней игры. Кожа там пылала ледяным огнем, напоминая о каждом прикосновении ее губ, каждом влажном присосе. Доспехи исчезли. Он был уязвим, как новорожденный, в простых штанах и разорванной в борьбе рубахе. Его меч? Где-то далеко, на черном мраморе зала, где его воля потерпела крах.       Лэйн стояла у кровати, наблюдая за ним. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое стрельчатое окно, серебрил контур ее фигуры, скрытой теперь в струящемся, темно-бордовом пеньюаре. Ее волосы были распущены, белоснежным водопадом спадая на бледные плечи. В ее глазах, светящихся в полумраке, не было торопливости, только холодное, хищное любопытство, смешанное с томной усмешкой.       — Неловко, да? — ее голос был бархатистым, как сама тьма. Она сделала шаг ближе. — Очнуться в постели врага. Безоружным. Помеченным. — Ее палец с длинным черным ногтем проследовал по воздуху, повторяя контур засосов на его шее. Ян почувствовал, как по коже вновь пробегают мурашки. — Ты дрожишь, охотник. От холода? От страха? Или… от предвкушения?       Он попытался приподняться на локтях, собрать остатки гнева, но тело не слушалось. Оно было тяжелым, чужим, пропитанным ее ледяной аурой и тем странным теплом, что разливался из мест ее укусов. Он лишь смог издать хриплый звук, больше похожий на стон.       — Т-ты… колдунья…       — О, милый, — она мягко рассмеялась, звук наполнил комнату, вибрируя в костях. — Это не колдовство. Это природа. Природа желания. Ты борешься с ней так яростно, что это… восхитительно. — Она села на край ложа. Матрас не прогибался под ее невесомостью. Ее холодное бедро коснулось его обнаженной руки. Контраст температур заставил его вздрогнуть. — Твоя кровь… она кричала ко мне. Сквозь ненависть, сквозь сталь. Ты слышал ее песню?       Ее рука скользнула к его груди. Ладонь была как выточенная из мрамора – идеально гладкая, смертельно холодная. Она легла ему на грудь, чуть левее сердца. Холод пронзил ткань рубахи, впился в плоть, достигнув самых костей. Ян замер, глаза широко распахнулись. Это не было насилием. Это было… обладанием. Спокойным, безоговорочным. Ее пальцы слегка сжались.       — Вот оно. Бьется так громко. Так… живо. — Ее взгляд поднялся к его лицу, изучая каждую черту его агонии. — Ты боишься, что я вырву его? Нет, дорогой. Не сегодня. Сегодня я хочу почувствовать его ритм. Хочу, чтобы оно билось для меня. От страха? От гнева? От… чего-то иного?       Ее рука двинулась вниз. Медленно, плавно. Холодные пальцы скользили по его животу через тонкую ткань рубахи, оставляя за собой мурашки и предательское напряжение в мышцах. Он зажмурился, пытаясь отгородиться, но ощущения были слишком яркими, слишком властными. Ее холод был наркотиком, парализующим волю.       — Открой глаза, Ян, — ее шепот был как поцелуй ветра. — Смотри на меня. Смотри, кто владеет твоим телом в эту ночь.       Он повиновался. Не мог не повиноваться. Ее лицо было близко. Безупречное, как вырезанное из слоновой кости, обрамленное черной рамой волос. Глаза – два багровых угля, пылавших в глубоких орбитах, гипнотизирующие, нечеловеческие. В них не было жалости. Только голод, азарт и… ожидание. Ожидание его капитуляции.       Ее свободная рука коснулась его щеки. Холодный палец проследил линию скулы, затем опустился к его губам. Он инстинктивно сжал их.       — Не бойся, — прошептала она. Палец мягко, но неумолимо надавил, заставляя его губы разомкнуться. — Я не укушу. Не сейчас. — Кончик ее холодного пальца коснулся его нижней губы. — Я хочу почувствовать твой жар. Твое дыхание. Тот огонь, что ты так тщетно пытаешься потушить ненавистью. Он прекрасен. Такой… хрупкий. Такой… мой.       Она наклонилась еще ближе. Ее холодное дыхание смешалось с его прерывистым, горячим. Ее губы, невероятно мягкие и бледные, оказались в сантиметре от его. Он видел мельчайшие детали: идеальную линию, легкий блеск, едва заметную тень, где таились острия клыков.       — Ты хочешь меня, — заявила она, не вопросом, а непреложным фактом. Ее взгляд буравил его, видя сквозь стены отрицания прямо в ядро бушующего внутри конфликта. — Ненависть – лишь маска. Плащ, наброшенный на пламя, которое тебя сожжет. Позволь ему гореть. Позволь мне его разжечь.       Их губы не соприкоснулись. Вместо этого она опустила голову, и ее холодные губы коснулись самого чувствительного, самого темного из засосов – того, что над ключицей. Она не кусала. Она целовала. Медленно, влажно, с легким всасывающим движением. Боль от раздраженной кожи смешалась с пронзительной волной чего-то невыразимо сладкого и запретного. Он ахнул, его тело выгнулось, больше не в силах сохранять неподвижность. Рука бессознательно вцепилась в бархат покрывала.       Лэйн оторвалась, ее губы были чуть влажнее, темнее. Она лизнула их, не отрывая пылающего взгляда от его лица, искаженного смесью стыда, ужаса и пробуждающегося желания.       — Да… — прошептала она с торжествующей нежностью. — Вот он. Истинный твой голос. Не крик ненависти, а стон… жажды.       Ее рука, лежавшая у него на животе, начала медленно, с гипнотической неотвратимостью, расстегивать оставшиеся пуговицы его рубахи. Холодные пальцы коснулись обнажившейся горячей кожи.       — Тише, милый. Расслабься. Твоя охота окончена. Теперь… начинается мое пиршество. И я намерена смаковать каждый… твой… вздох.       Тень от балдахина поглотила их, оставив лишь два силуэта в лунном свете: один – беспомощный и пылающий, другой – властный и холодный, как сама вечная ночь. Графиня склонилась к его вновь обнаженной груди, ее губы искали место, где сердце билось подобно пойманной птице. Игра в соблазн только начиналась, а Ян, невинный в таких темных водах, уже чувствовал, как дно уходит у него из-под ног, увлекая его в бездну, обещанную ее ледяным прикосновением. Воздух гудел от напряжения – тихого, жужжащего, как натянутая струна перед разрывом. Ее холодное дыхание коснулось горячей кожи чуть ниже соска, и он вздрогнул, мускулы живота резко сократились под ее все еще лежащей там ладонью.       — Тише, — ее шепот был влажным обещанием прямо на его коже. — Твое сердце… оно бьется, как крылья перепуганной птицы.       Ее губы, мягкие и невыносимо холодные, коснулись места, где ребра сходились у грудины. Не поцелуй. Прикосновение. Точечное, исследующее. Ледяная игла, вонзающаяся в пылающую плоть. Но это не страх. Это… зов. Зов плоти, которая узнала своего хозяина.       Ее рука на его животе сдвинулась. Холодные пальцы скользнули вниз, проникли под разведенные полы рубахи и коснулись голой кожи. Ян резко вдохнул, пытаясь отпрянуть, но бархат ложа и ее незримая воля держали его. Пальцы Лэйн были как змеи из мрамора – гладкие, неумолимые. Они двигались вверх, к его пупку, оставляя за собой дорожку ледяных мурашек и предательского сжатия мышц. Каждое прикосновение было вторжением, заявлением. Она не спешила, смаковала каждую его микрореакцию – дрожь, сдерживаемый стон, бессознательное напряжение бедер.       — Ты так… отзывчив, — она прошептала, ее губы скользнули чуть ниже, к чувствительному участку кожи над нижним ребром. Ее язык, шершавый и холодный, как кошачий, лизнул горячую плоть. Ян ахнул, его спина выгнулась, отрываясь от постели. — Каждая клеточка твоя кричит. Требует. Отрицай сколько хочешь, охотник. Твое тело говорит правду громче любых слов.       Ее свободная рука, та, что не держала его запястье, поднялась. Длинные пальцы с черными ногтями вновь коснулись его шеи, но не для ласки. Она сжала – не больно, но властно, перекрывая дыхание на долю секунды, заставляя его глаза широко распахнуться от внезапной паники и… чего-то еще. Темного, влажного возбуждения, смешанного с ужасом.       — Смотри на меня, — приказала она, и ее голос вонзился ему в сознание, как ледяной клинок. — Смотри, как я пью твои стоны. Как я наслаждаюсь каждой искрой стыда в твоих глазах.       Он повиновался, захваченный ее багровым взглядом. Ее губы снова опустились на его грудь. На этот раз они сжались вокруг маленького, напряженного соска. Холод обручем сдавил нежную плоть. Он вскрикнул – коротко, резко, не в силах сдержать. Боль была острой, огненной на фоне ее ледяного рта, но почти мгновенно растворилась в странном, глубоком вакууме наслаждения. Она не кусала. Сосала. Сильно, влажно, с жадным втягивающим звуком. Холод проник глубоко в нервные окончания, смешался с приливом крови, устремившейся к точке ее внимания. Это было невыносимо откровенно. Унизительно сладко.       Ее язык играл с чувствительным бугорком, то надавливая, то скользя вокруг, то оттягивая. Волны противоречивых ощущений накатывали на Яна: ледяной ожог, пронзительная боль, щемящее удовольствие, сжигающий стыд. Его свободная рука впилась в покрывало, судорожно сжимая бархат. Бедра бессознательно приподнялись, ища трения, облегчения от дикого напряжения, сжимающего низ живота. Он чувствовал, как вздымается грудь под ее холодными губами, как прерывается дыхание. Жар, нестерпимый жар, распространялся из ее рта по всему телу, контрастируя с ее ледяным присутствием.       Лэйн оторвалась от его груди с влажным звуком. Сосок был темно-красным, опухшим, сияющим на фоне бледной кожи. Ее губы были влажными, чуть припухшими. Она медленно облизала их, не отрывая гипнотизирующего взгляда от его лица, залитого румянцем стыда и возбуждения.       — Восхитительно, — прошептала она хрипло. — Этот солоноватый вкус страха… смешанный с медью твоей крови… и этим… этим диким, первобытным жаром желания. — Ее рука, лежавшая у него на животе, наконец сдвинулась с места. Пальцы скользнули ниже, к поясу его штанов. Холодный металл пряжки заставил его содрогнуться. — Ты горишь изнутри, Ян. И этот огонь… он принадлежит мне.       Ее пальцы нашли застежку. Медленно, с мучительной театральностью, она начала расстегивать пряжку. Каждый щелчок металла о металл отдавался в тишине спальни гулким эхом. Ян зажмурился, его челюсти сжались до хруста. Он пытался дышать, но воздух не шел. Весь его мир сузился до ледяного прикосновения ее пальцев у самого сокровенного предела, до жгучего стыда и нестерпимого ожидания.       — Открой глаза, — приказала она, и в ее голосе прозвучала сталь. — Смотри. Смотри, как рушится последняя преграда. Как твоя ненависть превращается в пепел на моих губах.       Он повиновался. Ее багровые глаза пылали в полумраке, как угли ада. В них читалось не просто желание, а торжество. Торжество хищницы, видящей, как ее добыча добровольно подставляет горло. Пряжка расстегнулась. Холодные пальцы впились в ткань штанов и белья, начали стягивать их вниз по бедрам. Обнажая. Делая его совершенно беззащитным перед ее холодным, оценивающим взглядом и ледяными прикосновениями.       Воздух коснулся его горячей, напряженной плоти. Он почувствовал, как его член, давно вздыбленный вопреки воле, вздрагивает от контакта с прохладой комнаты. Стыд обрушился на него лавиной, но под ним, глубже и сильнее, клокотало что-то животное, темное, жаждущее… продолжения. Жаждущее ее прикосновения, даже если оно будет ледяным и унизительным.       Лэйн замерла, созерцая его обнаженное желание. Ее губы растянулись в медленной, безжалостной улыбке, обнажив кончики белых клыков.       — А вот и он, — ее шепот был похож на шипение змеи. — Истинный твой господин. Гораздо честнее твоих криков о мести.       Ее холодная рука отпустила его запястье. Но свободы не было. Ее пальцы, скользнувшие вниз по его внутренней поверхности бедра, были куда более действенными оковами. Они приближались к основанию его члена с неумолимой медлительностью, обещая ледяное прикосновение, которое либо убьет, либо вознесет в бездну окончательного падения. Ян застыл, его взгляд прикован к ее лицу, к этим губам, которые только что пили его стыд, и к руке, которая вот-вот должна была коснуться самого сокровенного пламени. Охота была забыта. Оставалась только эта порочная близость, эта ледяная бездна ее власти, и он уже чувствовал, как падает, падает без конца, теряя последние остатки себя в багровых глазах вечной ночи.       Холодные пальцы Лэйн скользнули по внутренней поверхности его бедра, как лезвия по шелку. Каждое микро-движение было пыткой предвкушения. Ян застыл, его тело – натянутая тетива, готовая лопнуть. Воздух вырвался из легких прерывистым стоном, когда ее мраморные кончики, наконец, коснулись не кожи, а основания его вздыбленного члена. Точечный ледяной укол, пронзивший жар плоти до самого позвоночника.       — А-ах… — звук сорвался сам, дикий, неконтролируемый.       — Тише, — ее шепот обжег ухо, пока ее рука начинала свое восхождение. Не обхватывая, нет. Скользя. Тыльной стороной пальцев вдоль напряженной, пульсирующей вены на нижней поверхности. Медленно, с невыносимой, исследующей нежностью. — Я только… знакомлюсь с твоим господином. Он так горяч… Так отчаянно бьется под тонкой кожей. — Ее палец проследил вздувшуюся вену до головки, едва коснувшись липкой капли влаги на прорези. Ян дернулся всем телом, как от удара током. Мускулы пресса напряглись до камня. — Видишь? Он плачет от нетерпения. От… стыда?       Ее рука, наконец, обхватила его. Полностью. Пальцы сомкнулись в ледяное кольцо. Совершенное, неумолимое. Контраст был шоковым – обжигающая твердость его плоти в смертельном холодном капкане ее ладони. Он закинул голову назад, впиваясь затылком в бархат, горло напряглось, обнажая сине-багровые метки. Воздух свистел в его сжатом горле. Никаких слов. Только хрип, рвущийся из глубины.       Лэйн издала низкое, вибрирующее мурлыканье, чувствуя дикую пульсацию в своей ледяной хватке.       — Да… — ее губы прижались к его виску, холодные, недвижимые. — Вот он. Истинный звук твоей души. Не крик охотника… а стон раба. Раба плоти. Моего раба.       Ее ладонь начала движение. Медленное, испепеляюще-точное вверх, к головке. Кожа натягивалась, жар смешивался с леденящей влагой ее хватки. Боль? Наслаждение? Граница стерлась в белом огне ощущений. Больше не было ненависти, не было мысли. Был только этот ледяной ритм, выбивающий из него стоны, как молот – раскаленные искры.       — Ты представлял это? — ее шепот лился ядом и медом прямо в сознание. — Представлял мою руку на себе? Мои губы? — Ее большой палец с черным ногтем надавил на чувствительную уздечку, проехался по каплепрелюдия, размазав его. — Представлял, как холод может жечь сильнее любого огня?       Она не ждала ответа. Ее ладонь сжалась чуть сильнее, ускорила ход. Вверх-вниз. Снова. С мертвенной, нечеловеческой точностью. Каждое движение было и лаской, и наказанием. Каждое скольжение ее холодной кожи по его кипящей плоти – актом обладания. Он выгибался, бедра приподнимались бессознательно, подставляясь под этот ледяной ад и рай. Его рука рвала бархат покрывала. Вторая, та, что была свободна, вцепилась в ее плечо – не чтобы оттолкнуть, а чтобы держаться. Пальцы впились в тонкую ткань пеньюара, в холодную, недвижимую плоть под ней. Глаза были закрыты, веки подрагивали, по щекам стекали предательские влажные дорожки – смесь стыда, перегрузки и невыносимого, запретного наслаждения.       — Открой глаза, Ян, — приказ прозвучал как удар хлыста. — Смотри. Смотри, кто доводит тебя до края. Кто владеет твоим падением.       Он повиновался, сквозь пелену влаги и мучения. Ее лицо было так близко. Безупречное. Бесстрастное. Только в багровых глазах плясали демоны наслаждения – не от его возможного финала, а от процесса. От каждой судороги его тела, от каждого сдавленного стона, от блеска пота на его шее и дрожи в руке, вцепившейся в нее. Ее губы были чуть приоткрыты, на оскале виднелись острия клыков. Она смаковала его агонию.       — Ты близок, — констатировала она, ее голос был низким, хриплым. Движение ее руки не замедлилось, а стало еще более неумолимым, фокусируясь на головке, на этом эпицентре чувствительности. Холод тер о него, как наждак, смешиваясь с жаром трения. — Я чувствую, как ты каменеешь в моей руке. Как твоя кровь кричит ко мне.       Она наклонилась, ее губы коснулись его сжатых челюстей, скользнули вниз по напряженной шее, к самому темному засосу над ключицей.       — Ты хочешь меня, — заявила она, не вопросом, а непреложным фактом. Ее взгляд буравил его, видя сквозь стены отрицания прямо в ядро бушующего внутри конфликта. — Ненависть – лишь маска. Плащ, наброшенный на пламя, которое тебя сожжет.       Она собиралась сказать что-то еще. Ее губы уже приоткрылись для очередного ядовитого шепота. Но звук не успел сорваться.       Ян двинулся.       Не как изможденная жертва, а как пружина, сорвавшаяся с удержа. С рычанием, низким и диким, он рванулся вверх. Его движения были резкими, лишенными изящества, но полными неукротимой силы. Он не просто сел – он навалился на нее. Его тело, тяжелое и горячее, еще не доведенное до взрыва удовольствия, всей массой прижало ее к бархатному ложу. Лэйн фон Драксен, Воплощение Вечной Ночи, на миг потеряла дар речи. Ее безупречные брови взлетели вверх, а в багровых глазах мелькнуло чистое, немое изумление. Она не ожидала такой прыти от практически сломленного человека.       Его руки – большие, грубоватые, еще дрожащие от напряжения – впились в ее плечи. Не для ласки. Для фиксации. Он пригвоздил ее к постели, его пальцы сжимали тонкую ткань пеньюара и холодную плоть под ней с силой, которая могла бы сломать кость смертному. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало ее лицо.       — Моя очередь, — прохрипел он.       Голос был хриплым, лишенным прежней неуверенности, пропитанным только что открывшейся животной властностью. В нем не было вопроса. Только заявление. Он не знал, что делать дальше. Неопытность кричала в каждом его движении. Но ею двигала не робость, а ярость желания, смешанная с мрачным осознанием своей новой роли. Он хотел взять. Взять то, что она ему дала, но на своих условиях. Взять ее холод, ее власть, ее порочность.       Одна его рука отпустила ее плечо и рванулась вниз, к шнуровке ее бордового пеньюара. Пальцы дрожали, путались в тонком шелке. Он не умел обращаться с такими вещами. С доспехами – да, с пряжками ремней – легко. Но с женскими завязками? Это была терра инкогнита. Он рычал от нетерпения, дергая шнурок, не в силах найти узел или застежку. Это было неуклюже, почти варварски. Он рвал ткань в своем стремлении добраться до скрытой под ней бледной плоти.       Лэйн наблюдала. Ее изумление сменилось глубоким, томным интересом. Уголки ее губ дрогнули в едва уловимой улыбке. Она видела его борьбу, его неловкость, его яростную решимость. И это… восхищало ее больше, чем любое искусство.       — Торопишься, охотник? — ее шепот был как шелест змеиной кожи, полный насмешки и… поощрения. — Или боишься, что я передумаю?       — Молчи! — рявкнул он, отчаявшись развязать шнурок.       Его терпение лопнуло. Пальцы вцепились в тонкий шелк у горловины – и рванули со всей силы. Раздался резкий звук рвущейся ткани. Бордовый пеньюар распахнулся, обнажив бледное, как лунный свет, совершенное тело. Холодное сияние, исходящее от нее, ударило Яну в лицо. Он замер на мгновение, его взгляд скользнул по изгибам ее груди, плоскому животу, бедрам, скрытым теперь лишь обрывками шелка. Красота была ледяной, нечеловеческой, пугающей и невероятно желанной. Его дыхание перехватило. Затем он набросился. Не с поцелуями. С прикосновениями. Горячие, грубые ладони схватили ее грудь. Не лаская, а сжимая, ощущая холодную упругость, контрастирующую с его собственным жаром. Большой палец прошелся по темно-розовому соску, не нежно, а с нажимом, изучая реакцию. Лэйн чуть слышно ахнула, ее веки дрогнули. Не от боли. От неожиданной дерзости.       — Груб, — прошептала она, но в голосе не было упрека, только азарт.       — Правда, — хрипло парировал он, опуская голову.       Его губы, горячие и неискусные, обрушились на ее шею, не на место предполагаемых укусов, а ниже, к ключице. Он не целовал. Он кусал. Не клыками вампира, а зубами смертного – резко, жадно, оставляя не метки холода, а красные отпечатки своей ярости и желания. Это было подражание, пародия на ее игру, но исполненная с дикой искренностью. Он чувствовал ее холод под губами, вдыхал запах запекшихся роз и древней пыли, смешанный с чем-то новым – ее собственным, едва уловимым возбуждением.       Его рука, оставившая ее грудь, рванулась вниз, скользнула по ледяной коже живота к тому месту, где обрывки пеньюара еще прикрывали ее лоно. Он не искал нежности. Он искал входа. Его пальцы, все еще дрожащие, нащупали складки под тонкой тканью. Неопытность снова дала о себе знать – он надавил слишком резко, не туда. Лэйн слегка вздрогнула, но не остановила. Ее бедра слегка приподнялись навстречу его неуклюжему исследованию, словно подсказывая.       — Здесь, — ее шепот был ледяным ветерком у его уха, когда его пальцы наконец нашли скрытую влажность. Не ту теплую, человеческую влагу, которую он, возможно, ожидал, а холодную слизь, непостижимую и порочную. Он втолкнул палец внутрь с хрипом торжества. Теснота, леденящий холод, обволакивающий его палец – ощущения были шокирующими. Он замер, пораженный.       — Боишься? — спросила она, ее голос звучал как соблазн и вызов.       — Нет! — выдохнул он, и движение его бедер было ответом.       Лунный свет застыл на обнаженной коже Лэйн, когда палец Яна погрузился в леденящую тесноту. Она ахнула – коротко, резко, не от боли, а от шока контраста: его обжигающая грубость против ее вечного холода. Глаза, багровые угли, вспыхнули яростным интересом, смешанным с внезапным проблеском… уязвимости? Ян почувствовал это – крошечное напряжение в ее безупречной ледяной маске, дрожь под его ладонью, все еще сжимавшей ее плечо.       — Холодно? — хрипло выдохнул он, его губы были в сантиметре от ее уха, дыхание обжигало.       Он не ждал ответа. Его палец, неловкий, но полный решимости, двинулся внутри нее. Грубо. Глубоко. Исследуя непривычные, сжимающиеся вокруг него ледяные складки. Каждое движение было вторжением, местью за унижение, за ледяные ласки, за стоны, которые она вытягивала из него.       — Как будто лед внутри. И это… тебя возбуждает? — его голос был низким, хриплым от неконтролируемого возбуждения и ярости.       Лэйн выгнула спину, не пытаясь вырваться, но ее бедра прижались к его руке, подчиняясь древнему ритму, который он неосознанно задавал. Ее ногти с черными остриями впились ему в спину, пронзая тонкую ткань рубахи, оставляя на коже крошечные, жгучие царапины. Не защита. Маркировка.       — Возбуждает… твою невежественную дерзость, — прошипела она, но голос ее срывался на низкой ноте, когда он нашел внутри нее нечто, заставившее ее резко вдохнуть. — Ты играешь с вулканом, смертный… Грубыми… пальцами…       — Грубыми? — он рыкнул, и его свободная рука вцепилась в ее бедро, резко оттягивая его вниз, шире раскрывая ее перед собой. Шелк пеньюара окончательно сполз. Взгляд Яна, мутный от желания и ярости, скользнул вниз, к месту их соединения, к его пальцу, скрытому в ее бледной плоти. Вид был порочным, нереальным: его широкая, мускулистая рука, грубо владеющая совершенством вечной ночи. — Смотри. Смотри, как твой вулкан сжимается вокруг меня.       Он добавил второй палец. Резко. Без предупреждения. Лэйн вскрикнула – звук, непривычно высокий, лишенный прежней томной усмешки. Ее голова откинулась на бархат, обнажая горло, где уже синели новые, грубые следы его зубов. Глаза закатились, на миг показав только белок, прежде чем багровые зрачки вновь нашли его, пылая чистым, нефильтрованным голодом и… вызовом.       — Да… — выдохнула она, ее губы искривились в оскале, клыки обнажились полностью, сверкнув в лунном свете. — Грубей! Сильней! Покажи, на что способен… этот дикий зверь… в тебе!       Ее крик, смешанный со стоном, когда он начал двигать пальцами с новой, яростной силой, поджег его. Неловкость сменилась животной яростью обладания. Он забыл о нежности, о технике. Он брал. Его пальцы двигались внутри нее, растягивая ледяную тесноту, имитируя фрикции с грубой, почти болезненной интенсивностью. Звуки были влажными, непристойными – шлепки его ладони о ее плоть, ее прерывистые хриплые вздохи, его собственное тяжелое дыхание.       — Вот так? — он прошипел, наклоняясь, его зубы впились в место соединения шеи и плеча.       Не просто засос. Укус. Глубокий, болезненный, с намерением оставить синяк, отметину своей силы. Кровь – крошечная капелька теплой, алой влаги – выступила на ее фарфоровой коже. Он слизнул ее с диким рычанием. Вкус – медь, холод и нечто неописуемо порочное – взорвался у него во рту.       — Это то, что ты хотела, графиня? Мою злость? Мою грубость?       Лэйн ответила не словами. Ее тело выгнулось в дугу, ноги обвили его талию с ледяной, змеиной силой, впиваясь пятками в его ягодицы, притягивая его бедра к своим. Ее таз встретил яростные толчки его пальцев, двигаясь навстречу с хищной грацией, превращая его грубость в извращенный танец.       — Да! — ее крик был хриплым, лишенным прежней игры. Это был крик существа, задетого за живое, выведенного из ледяного равновесия. — Да! Дай мне больше! Покажи… чем горит охотник!       Ее рука рванулась вниз, мимо его работающих пальцев, схватила его запястье с силой, способной сломать кость. Но не чтобы остановить. Чтобы направить. Чтобы вогнать его пальцы глубже, жестче, в самое сердце ее ледяной чувственности. Ее ногти впились в его кожу, оставляя багровые полумесяцы.       — Здесь! — прошипела она, ее дыхание ледяное и прерывистое ему в лицо. — Чувствуешь? Чувствуешь, как я сжимаюсь? Как твоя грубость… заставляет меня… гореть изнутри?       Ее глаза пылали, в них не осталось ничего, кроме первобытного вызова и всепоглощающего желания. Ярость, стыд, неконтролируемое возбуждение – все смешалось в Яне в единый взрывной коктейль. Он вырвал пальцы из ее ледяной хватки, оставив ее пустой и содрогающейся. Его руки схватили ее за бедра, грубо перевернув на живот. Бархат смялся под ними. Лунный свет лизнул изгиб ее спины, безупречную линию позвоночника, округлость ягодиц, теперь полностью обнаженных перед ним.       Он не тратил времени на ласки. Его колени раздвинули ее ноги. Горячая, тяжелая, пульсирующая плоть его члена уперлась в ледяную складку между ее ягодиц. Контраст температур был шоковым. Он зарычал, пальцы впились в ее бедра, оставляя красные отпечатки. Никакой нежности. Только яростное намерение.       — Получи! — прорычал он, и мощным толчком бедер вогнал себя в нее.       Лэйн вскрикнула – звук, переходящий в протяжный, хриплый стон. Ее тело напряглось как лук, спина выгнулась. Его вторжение было грубым, подавляющим, заполняющим ее пустоту обжигающей твердостью. Он не дал ей привыкнуть. Не дал приспособиться. Он начал двигаться сразу – резкими, глубокими толчками, каждый из которых заставлял ее тело подаваться вперед по бархату, каждый отдавался ледяной волной в ее собственном ядре. Его руки держали ее бедра в железной хватке, направляя, контролируя глубину и силу.       — Вот кто… теперь хозяин? — он хрипел, наклоняясь, его зубы впились в ее плечо, оставляя еще один багровый засос. Горячее дыхание обжигало ее холодную кожу. — Чувствуешь? Чувствуешь, как я тебя наполняю? Как твой холод… сжимает меня?       Каждое слово сопровождалось мощным толчком. Он не знал искусства, только силу и ярость обладания. Его движения были прямолинейны, животны, направлены на то, чтобы сломить ее ледяное сопротивление, растопить его своей яростью и жаром.       Лэйн не отвечала словами. Ее руки сжали складки бархата под ней. Ее стоны были глухими, прерывистыми, вырывающимися с каждым его вхождением. Но она не пыталась вырваться. Ее бедра встретили его следующий толчок, отодвигаясь назад, принимая его грубость с дикой, ответной силой. Ее голова была повернута набок, щека прижата к ложу, но багровый глаз, пылающий в тени, поймал его взгляд. В нем не было покорности. Был вызов. Азарт. И голод, который только разгорался от его необузданной силы.       — Да… — прошипела она сквозь сжатые зубы, когда он вогнал себя особенно глубоко, заставив ее тело содрогнуться. — Вот так… дикарь… Покажи… что значит… гореть…       Ее слова, смешанные со стоном, подлили масла в огонь. Он увеличил темп, ритм стал яростным, неистовым. Звук их тел – шлепки горячей плоти о холодную, его хриплое дыхание, ее прерывистые вскрики – заполнил лунную спальню. Графиня фон Драксен, вечная хищница, была пригвождена к ложу грубой силой охотника, и в ее ледяной бездне бушевал пожар, разожженный его неистовой страстью. Охота переплелась с совокуплением, ненависть – с неистовым влечением, а лунный свет наблюдал за тем, как в древних стенах замка рождается новая, опасная и порочная игра. Ян, потерянный в ярости и жажде, чувствовал только одно: падение в ее бездну было сладким, а дно, казалось, исчезло навсегда.