так удобнее

      Покалывания чувствовались повсюду. По ногам и до груди из-за горячей воды источника поползли еле заметные мурашки, а в носу щипало от противного запаха, кое-как скрытого эфирным маслом хвои. Успокаивающая нежная прохлада струилась по плечам и лицу. Прикрыв глаза, Джоске полностью отдался ласковому ветру и струящимся по телу радостным потокам энергии. В ушах играл тихий мелодичный звон, и вокруг, как ему показалось, тьма вечера расступалась под вынужденным натиском спокойствия.       Вокруг были мельчайшие белые снежинки на черных черепичных крышах – они постоянно вторили его мыслям, - выскакивали на свет и медленно опускались на темный асфальт. Снег здесь ложился совершенно иначе, нежели в родном городе – никогда не таял и за ночь образовывал толстый слой холодного белого ковра. И это была одна из тех красот, ради которых можно было жить. Ни следа человеческого присутствия, ни единого объекта, который указывал бы на реальность или хотя бы теоретическое ее существование. В голове несмотря на то, что чувства лились через край самих бортиков ванн и струились по камням огибающих их, была ясность. И яснее всего в ней было ожидание. Ожидание семейного акта искренности, в котором, он очень надеялся, получит поддержку. И именно это заставляло Джоске смотреть вокруг и радоваться всему, даже шершавой плитке на полу вокруг, издающей слабый скрип при каждом шаге влажной ноги.       Поднявшись из воды и поёжившись от предсказуемого холодка, он вытерся махровым полотенцем и накинул свободную белую юкату. Приятная лёгкость во всём теле заставила распрямить плечи и потянуться, и он, словно чистый лист, побрёл из куплен.       Пять минут по чистому коридору, и вот за поворотом показалась дверь в номер. Со скрипом открывшись, за ней оказалась небольшая светлая комната с большим окном с видом на маленькие домики, крыши которых были покрыты не снегом, а сладкой белой ватой, - настолько он был пушистый. Напротив стояли две одинаковые на первый взгляд тумбочки и такие же кровати, на одну из которой он улегся как на родную. Завтра с утра они с мамой возвращаются обратно в Морио, так что это последняя ночь, проведенная на горячих источниках вдали от всех. Эта мысль вызвала на его лице улыбку. Надо же, какие мелочи дарят человеку счастье. Но все равно жаль, что придется уехать из этого райского местечка. Зато, в следующий раз он вернется сюда вместе с Окуясу. И эта мысль тоже согрела. Он подтянул под себя ноги и глубоко вдохнул свежий ночной воздух, понимая, что краснеет, закрыл лицо руками. В голове звучал собственный голос: «только об извращениях и думаю», и еще какие-то влюбленные глупости, но в такие минуты вообще всё казалось очень красивым. Но он уже заворожено моргал глазами в темноту за окном, и это чудесное оцепенение покидало его. Щелчок ручки на входной двери вывел из постоянства. Он посмотрел на стоящую на пороге мать. На ней была просторная юката, похожая на его, только с голубоватым отливом и таким же по цвету пояском. - Уже разморило?       С ее волос всё еще падали капельки воды, иногда стекавшие по шее под одежду, которые, из-за тонкой структуры ткани, казались чем-то вроде росы, подчеркивая свежесть кожи. Только когда она включила прикроватную лампу, он увидел в ее руке пластмассовую упаковку с пышными булочками внутри. Послав невербальный вопрос, она самодовольно ответила: - Буфетчица здесь милая бабуля. Разговорились и она скинула цену почти в половину! Джоске перевернулся на бок, подперев голову рукой. - И где ты так заговаривать научилась? – риторический вопрос, не исключающий явного восхищения. - Годы тренировок. Будешь? Или сначала волосы высушишь? Вот что происходит, если совсем забыться в мыслях. Забываешь о простых повседневных вещах. "Волосы! Черт!" - Джоске подскочил к тумбочке и нарыв в ней фен и расчёску, побрел к зеркалу чтобы начать, как это он называет: «комплекс уходовых процедур за волосами». Зеркало подсказывало правду — всё его внимание поглотили не те локоны, которые он собирался начесывать, а мальчишечье скуластое лицо, которое глядело на него из отражения.       Совсем юное, с четко выраженными губами, длинным прямым носом и внимательными глазами, оно словно выражало недоумение по поводу всего, что происходит. Был в нем какой-то элемент незавершенности, словно оно хотело что-то сказать, но не находило слов. И как же Джоске хорошо его понимал. Понимал до звона в костях, и явно испытывая неловкость за себя, потер пальцами глаза и принялся наконец за сушку.       Томоко просто хмыкнула, уселась на кровать и принялась уплетать булочку с заварным кремом, а когда под глаза попался какой-то глянцевый журнал, стала совмещать две дела сразу. Сквозь шум фена до нее доходили фразы: "На ночь нельзя калорийное есть". И так же до Джоске доходил ее ответ: "Мне ожирение не грозит!". И такими редкими бытовыми фразами они обменивались всё время пока фен пел свою шумную мелодию, заглушая остальные звуки. Эти маленькие и короткие диалоги были так милы, что казалось, всего несколько секунд и нужны для полного счастья. По правде говоря, барахтаться всю жизнь в этих дружественных словах - одна из его составляющих.       Через пару минут шум моторчика стих, и можно было снова, прямо в одежде, запрыгнуть под одеяло, уплетать сладкую булочку, наплевав на свои же предупреждения. - Вкусно. Надо домой еще таких взять. – Сказал Джоске, облизывая пальцы, заляпанные в креме. - Окуясу хочешь угостить? – с какой-то хитрой, но дружелюбной улыбкой задала вопрос мама. Кажется, риторический.       Чуть не поперхнувшись, Джоске кашлянул, быстро поглядел на нее, словно ища подвох, а после стесненно кивнул. Все-таки он чуть нервничал.              Доел булочку, утер пальцы о салфетку, перевернулся и навалился животом на постель. Было ли это неосознанным стремлением не встречаться со взглядом мамы, или же ему просто стало неудобно, неизвестно. В любом случае он несколько секунд лежал на животе, глядя в мягкую темноту скомканной подушки, обдумывая дальнейший план действий, пока не услышал, как Томоко ухмыльнулась, а потом неожиданно даже для себя, не то, что для сына, спросила: – Расчесать тебе волосы?       Иногда полезно разжечь ностальгию у тела. Тогда оно начинает немного любить свое прежнее состояние, и хочется верить, что всё новое – это хорошо забытое старое.       Искры из глаз… Как будто вспыхнули давно потерянные искры и привели в действие какой-то древний механизм. Прямо как в детстве, когда был ещё маленьким. Настолько маленьким, что ногами не доставал до пола, а по телевизору шел какой-то детский мультик, где персонажи говорили неестественными тонкими голосами и предсказуемыми фразами, которые оказывались слишком надуманными даже для детской психики. А мама, стоя позади, проводила расчёской по волосам, где-то больно, а где-то приятно, и проговаривала: "А теперь хвост… Вот так… Спина… Не сутулься… Голову ниже… Молодец", и при этом улыбалась, хотя лицо оставалось сосредоточенным. А после оставалось только восторженно глядеть в зеркало, боясь прикоснуться к причёске и прося маму: "Научишь меня? Ну, научишь?!"       Невольно эти мысли подогревали душу тронутой ностальгией и Джоске ответил себе, что как бы прошлое не было безжалостно далеко, оно имеет тенденцию наступать на пятки настоящему, потому согласился. Уселся на кровать спиной к маме и протянул расчёску. Он не видел, но Томоко правда улыбнулась.       Движения руки были плавные и аккуратные, будто касаются они не шелковистых волос, а хрупкого цветка. Настолько нежно, что до невозможности ощутимо. Зубчики расчески начинали свой путь по пряди от кончиков, медленно переходя на длину и заканчивая на корнях, а потом ещё раз по всей длине, чтобы лучше их распутать. И снова эти фразы: "Не сутулься... Голову выше... Молодец". И снова кажется, что не достаёшь ногами до пола. И снова ты наивный и искренний. И мир вокруг такой безопасный, что горы по колено. Это завораживало. Мурашки бежали вдоль позвоночника так легко и естественно, словно кто-то развернул невидимые крылья за спиной. Может, это была нервная дрожь предвкушения – но, может, и что-то совсем другое.       Джоске смотрел вниз, на сложенные в замке руки и думал, что нужно начать разговор. Серьезный разговор. Запланированный. Но каждый раз, когда приступал к нему, сбивался, либо менял тему, мол неудачно пошутил, либо обрывался и говорил о насущном. До него дошла мысль, что все можно было бы выразить несколькими жестами, а серьезные разговоры с людьми обычно сопровождались мукой и бессвязным бормотанием. Потому не велись. А потом вспомнил давно забывшиеся - метафору про львов. Даже смехотворно немного, но с другой точки зрения, вполне предсказуемо и нормально в подобной ситуации.       И всё-таки, чем больше думаешь, тем сложнее сделать шаг (даже не шаг, а самый бешеный старт на беговой дорожке, как это было свойственно Хигашикатовскому характеру), так что, если решил, надо действовать. Была в этом толика истины, потому что в этом и был его характер. Вдобавок, ощущение теплой материнской руки по волосам разглаживало тревогу. - Мне нужно с тобой поговорить, - Оглушительно громко стояли слова в преспокойной тишине. - Точнее.., мне нужно тебе кое-что рассказать.       Томоко невольно подняла одну бровь лишь на мгновение, а после её лицо разгладилось и установила, что готова слушать. - О! Как всё серьезно. Ну, выкладывай. - Ну... - Воздух был не горячий, а обжигал легкие и першило в горле. Да так, что вообще забылось, как думал начать. Поэтому, решил начать издалека. Намного издалека. - Ты же знаешь Окуясу, да?       Если бы существовал конкурс на самый тупой вопрос, Джоске бы получил золото. А ещё бурные аплодисменты по собственным щекам в своей же голове. Пришибленный своим же вопросом, он искал односложные ответные объяснения, но так и ничего не находил.       Томоко потупилась, на пару секунд остановила движения рукой и посмотрела вдаль. Подумал, может послышалось или ещё чего. Наклонилась чуть ближе и дала щелбан по затылку: - Ты дурак или да? - Ай!       "Да, дурак! Безнадежный простой влюбленный дурак, который хочет, чтобы ты об этом знала! Но я нервничаю, так что, пожалуйста, забудь об этом, и давай начнем сначала!" - так хотелось ответить. Но уже после того, как щеки начали неумолимо сгорать, Томоко сказала весьма серьезным, но таким же заинтересованным тоном: - Поссориться успели?       А движения движение расчёски по волосам так же тягуче продолжались, но уже теряли свою ощутимость. Внимание было сосредоточено на абсолютно другом, а шестерёнки в голове начинали дымиться из-за быстроты их движения. Хотелось одного - выдохнуть полной грудью то, что спиралями в изнурительном ритме витало внутри. Выдохнуть все, что сдавливало грудь и давило на горло своей беспощадностью. Вылезти из дыры под грудиной, как из горящего танка. Потому что, - он знал, - каждая секунда, отпущенная ей, была гибельна. И эта каждая секунда отбирала кислород, который, чем дальше двигалась секундная стрелка часов, тем больше ему требовался. Время, назло всему, продолжало бежать в неловком молчании, и единственным спасением было начать дышать полной мерой, делать всё правильно. Это Джоске задышал. Набрал в лёгкие воздух, сжимания колени пальцами, и на одном выдохе сказал: - Мы вместе.       Вне контекста это можно интерпретировать как угодно. Но, что услышала Томоко, так это: "Всё хорошо. Всё как всегда,". В то время как Джоске имел в виду: "он мой любимый человек, совсем не друг, как тебе кажется. Мы вместе, и я хочу, чтобы ты знала об этом, потому что скрыть это от тебя - вверх предательства. Пожалуйста, услышь меня".       И, кажется, спустя пару секунд правда услышала. Резко остановила движения рук по волосам и глядела исподтишка как белеют костяшки на руках у сына, когда он так нетерпеливо и нервно сжимает ими колени. Поняла не сразу, но беспрекословно и без всяких рассуждений. А грубое молчание только нагоняло панику и нужно было что-то сделать. Есть какая-то особая потребность в материнском естестве - ответственность за обратную связь. И пусть она не нашла, что сказать, но вмиг снова нежно провела по волосам, продолжая вести зубчиками по ним, распутывая все маленькие колтуны, гнусавые мысли и тяжёлую атмосферу в воздухе. Делала всё плавно, гладко. Чтобы не было ни одной секунды на сомнение или затупорку. Давала свой ответ. А костяшки всё белели и белели, но уже не от замешательства и выжидающего ответа, а от сомнительной невербальной благосклонности и чуть-чуть от волнения.       Движение рук прекратились и послышался стук соприкосновения расчёски с деревянной поверхностью тумбочки. А после того, как мама закрутила пучок (кажется, ее саму успокаивали махинации с волосами), Джоске развернулся: - Ты злишься? - Совсем робко прозвучали эти слова. Томоко протянула ладонь и заботливо убрала волосок, так стремящийся закрыть взор сына. - С чего бы? - И сердце стало спокойно. - Я даже рада. Честное слово, Джоске был готов плакать, но держался. Слезы тут совсем ни к чему. - Почему?       Всё еще не верилось в реальность происходящего. Ощущение было такое, словно выпил глоток воды впервые за три дня шествия по пустыне. Опьяняюще и неверующе. Но, несмотря на это, парень вникал в текущее, внемля течению и на своей шкуре испытывал знаменитый принцип философии Рене Декарта. - Ты дурак совсем? – Слова Томоко были окрашены этой привычной материнской издевкой, когда Джоске тормозил. – Ты думаешь я не догадывалась, каждый раз смотря на то, как вы липните друг к другу!? Ничего не можете скрыть.       Последние слова были спокойны и сопроводимы облегчённым вздохом, но всё равно вызывали у парня красные щеки и неловкую улыбку. - Заметно, значит. – Джоске изменился в лице. Из-за неловкости бегал глазами по комнате, продолжая нервно лыбиться, а глаза почему-то сырели. – Стой! А почему ты рада то? Томоко удрученно вздохнула и продолжала: - «Жизнь дарит нам настоящую любовь лишь один раз» - твой дед так говорил. И еще нужно постараться ее не потерять. А раз, я вижу, как вы верите друг другу, то не вижу причины злиться.       Это были не слащавые слова, которые обычно крутят в фильмах про романтику. Это был горький опыт прожитой жизни. Жизни, которая повидала многое, и готовая этим поделиться. Никакой романтики в ее словах не было. Джоске это чувствовал и не смог побороть в себе интерес спросить:   - А твоей любовью был Джозеф Джо… - - Моей любовью стал ты.       От такого откровения и глаза были готовы сменить тон. Будто художник стер набросанный карандашом образ, с целью сделать его еще лучше, многозначительней. Таким, о котором сам не догадывался, и который в итоге, получится даже полнее первоначальной зарисовки в смысловом и эстетическом плане. Таким, чтобы после его завершения не хотелось что-то менять. Где каждый штрих на месте, и цвет, разливаясь по просторному полотну, создавал формы, изгибы, которые являлись далеко не человекоподобными, но человечными. - Ею стал ты, как только родился. Даже ещё раньше. Я держала тебя на руках и клялась, что всегда буду рядом. Потому рада, что ты тоже сейчас испытываешь это чувство. Пусть, не того же жанра, но всё равно, такое же сильное. - Сказала и легко улыбнулась. – И взаимного.       Джоске взялся за ее руку и опустил голову, слабо улыбаясь, пока она кротко приобняла его за плечо, наблюдая как за его спиной в окне снег витает в прозрачном воздухе, превращаясь в крохотные снежные вихри, которые постепенно сходят на нет под луной, становясь множеством еле заметных светящихся точек. Но вот ее пальцы отпустили его плечо и на лице женщины появилась прежняя безмятежность, отразившаяся в ее темных глазах, из которых веяло то теплое сияние, которое она источала в тот день, когда родился сын. - Давай спать.

***

      Опускавшийся неделями снег за это время успел превратиться в пушистые белые сугробы, лежащие на холодной земле словно пуховое мягкое одеяло, что непременно должно было бы греть в такую погоду. Провода, высоко натянутые от дома к дому, были похожи на серебряные нити паутины, покрытые инеем, а рядом с замершей хлебной лавкой были заметны характерные следы пяти или шести пар сапог, гулявших в недавно выпавшем снеге. Видимо, всем дома сидеть было не особо интересно. И вообще, тут присутствовало какое-то странное ощущение неправдоподобности происходящего – словно ты не там, где ты есть на самом деле, а в волшебной стране, или, во всяком случае, тебе кажется, будто ты там находишься.       Высокие часы на вокзале показывали полтретьего, и час этот ознаменовал долгожданную встречу с давно и радостно ожидаемыми и уже вошедшими в привычку объятиями. Минутная стрелка медленно, как положено по закону, поползла от половины третьего до четвертого часа, в то время как секундная с неприличной, а оттого особенно завораживающей скоростью отмеряла прошедшее. - Холодрыга.       Окуясу перебирался с ноги на ногу, лишь бы сохранить, а то и восполнить толику тепла. Всё-таки, когда ждёшь чего-то, время тянется медленнее. С издевательской усмешкой оно напоминает тебе о бесконтрольном неугасимом марше секунд, часов и дней. И всё что остаётся — это мириться с его бесконечным циклом. Напоминает прошлое, когда еще Кейчо был жив. Тогда время тянулось смертельно долго, словно готовясь похоронить тебя под своими многовековыми слоями… Каждый день казался лишь копией прошедшего и будто бы уже ставшего вчерашним, не успей он толком начаться. И всё тогда напоминало о смерти. Каждый выдох — то, что должно было обернуться криком. Каждое слово — предсмертный хрип. Каждый удар сердца — последний в твоей жизни… И все это повторялось с поразительной, невозможной точностью. Никто не в силах был обуздать его, чтобы остановить вращение, умертвить и без того мёртвый замкнутый круг времени, ведь оно само оставалось единственным источником любого дня, каждой прошедшей минуты, и даже каждого мига. Только ему и можно было верить. А еще думалось, что у мертвого прошлого нет ни будущего, не настоящего. Окуясу тяжело верилось в то, что когда-то он так считал. Теперь, когда речь заходила о времени, он думал только об одном – как же далеки эти мгновения. Сейчас жизнь стала совсем другая – светлая, полная надежды и, что самое главное, наслаждением настоящей минуты. И эта ебаная минута издевалась над парнем, торчащим на морозе! А часы ехидно посмеивались над дрожащими от холода коленями, так что, будь время осязаемым, оно напрашивалось бы на нехилый удар по челюсти! Но вот уже из-за угла показалась знакомая макушка, а за ней вторая. - Вон они!       Это была идея Коичи встретить Джоске и Томоко на вокзале. И целеполагание у этого было весьма внятное: помочь с сумками и просто тоска о хорошем друге, отсутствие которого реально было трудно больше переносить. Парни подбежали к семье и первое, что сделал Джоске это неконтролируемо светло улыбнулся. Так было всегда. Стоило только увидеть кого-то из друзей, и улыбка тут же беспрекословно лезет до ушей. Эдакий искренний взрыв, когда вдруг бьет прямо из сердца, как будто в груди прорвало что-то нерукотворное и неизбежное. Это была высшая форма любви, к которой невозможно было привыкнуть, но о которой в литературе уже говорилось несколько тысяч лет и получить которую удавалось исключительно случайно. Исключительно в процессе жизни. Встреча с друзьями была и без того маленьким чудом, а без улыбки она была такой же бессмысленной, как и дорогущее шикарное платье на выпускной, которое ты наденешь всего один раз, или как электрический чайник без автоматического выключателя.              А первое что сделали Коичи с Окуясу так это поздоровались и предложили помощь с вещами, находясь при этом на абсолютно приличном расстоянии друг от друга. То есть, никаких объятий и поцелуев тем более, только крепкое мужское рукопожатие и почтительный кивок в сторону Томоко. Поцелуи сейчас были не к месту, зато оба знали, что потом налобызаются вдоволь. Это играло на чувствах и заостряло мгновенья… Как ни странно, такая возникшая близость радовала: она была в своем роде ментальной, оттого оставалась интимной.       Дорога до дома сопровождалась разговорами обо всём и ни о чем сразу: о том, как здорово было на источниках и как громко бахали салюты во время праздника, о том, что в автобусе было очень душно и что в Морио (к сожалению) даже ни одной снежинки не упало с неба во время праздника, и о том, как сильно друг по другу скучали. Хотя, последнее больше передавалось воздушно-капельным путем. Когда они дошли до дома и начали заносить вещи, Томоко заметила, что даже в помещении Окуясу не снимает капюшон, и тактично спросила об этом. На что тот, метнул взглядом в сторону, а после снял, заставляя всех выпучить глаза от удивления. Обычно прилизанная прическа сменилась короткой стрижкой с выбритыми висками и чуть кучерявыми волосами на макушке, которые непроизвольно падали на лоб. Получилось очень стильно. Прическа шла ему. В ней проявлялась какая-то мальчишеская мечтательность и небрежность, что не могло не показаться очаровательным и не манящим для каждого потрепать того по голове. - Необычно, но тебе идет. - Коичи первым прервал череду щекотливых вздохов, и развязал членораздельную речь. - Почему вдруг решил подстричься? - Новый год – новая жизнь! - Эта цитата обычно применяется не к прическе, дурак. – Подключился Джоске, разматывая настоящий Гордеев узел на берцах. Томоко сморщила брови и строго произнесла: - Вообще-то, каждый сам решает, что означает цитата. Это же что-то философское. Мельком глянула на Окуясу, давая понять, что она на его стороне. А тот в ответ смущенно улыбнулся. Ему всегда льстили ее комплименты. - Ой, Джоске! Не хочешь поиграть в снежки? Снег сейчас идеально липкий. - Я бы… Криком его перебила мама, которая уже успела пройти вглубь дома. - Только после того, как разберет свои шмотки! А вы пока проходите.       Коичи с Окуясу одновременно охнули и заискрились благодарностью, и только Джоске замученно цыкнул и проведя ребят на кухню (как будто они не знали пути до неё), побрел на второй этаж в свою комнату, таща на плече огромную сумку. Когда с вещами было покончено, а кружки с чаем опустели, ребята вышли в коридор обуваться. Джоске подгадал момент, когда Коичи завязывал шнурки, согнувшись в три погибели, и быстро чмокнул Окуясу в губы. Тот, удивленный такой стремительностью и почти не успевший ничего сообразить, только ошалело заморгал.       Надо сказать, снежки правда хорошо лепились. Особенно хорошо они летали, легко и нежно ударялись в плотный слой тела – и, бьюсь об заклад, каждый из них, летя в нужном направлении, играл свою роль в суровой снежной судьбе. Еще хорошо они падали – опять же, словно бомбы. Вот только те, что не долетали до своего адресата. Также здорово лепились фигурки, обделенные изяществом и глубоким смыслом. Вот какой смысл в снежном писюне! А в классическом снеговике – вот какой!? Да никакого, но сам кайф был в том, чтобы потом их разломать, яро размахивая ногами. Вроде детская забава, а сколько жестокости, если подумать. А когда под вечер начало подмораживать, настало время разойтись по домам. Проводя Коичи до соседнего перекрестка и, взмахнул напоследок рукой, двое парней обратно побрели к своему. На дороге четко оставались четыре округлых отпечатков подошв, похожих на подушечки от громадных пальцев великана. Различить их среди тысяч других следов было трудно. Все были как один схожи. - Ну что, скучал по мне?       Тут было дразняще начал Джоске, но запнулся о чужую ногу и был с треском повален в снег и в объятия друга. Лежать спиной на холодной земле не было никакого желания, и он решил перекатиться. Точно такая же мысль преследовала Окуясу, и только спустя пару минут этой недоборьбы, они успокоились и более мнее отдышались. Стало даже жарковато, что странно при такой-то температуре. - Я тоже! – Сказал Джоске и незамедлительно после этого вцепился в Окуясу и прижался к его губам, опаляя холодные щеки теплым дыханием. И хоть близость казалась длительной, парни быстро отпрянули друг от друга, потому что жопа уже знатно отморозилась. - Так привез мне камень, как обещал? - Ты же сказал, что проломишь мне им череп. Не стал рисковать. – Поднялся на ноги и помог Ниджимуре встать. – Привез хорошую новость. Тот ошарашенно смотрел в глаза напротив и выжидал ответа. Переведя дыхание, по-серьёзному Джоске заговорил: - Моя мама сказала, что не против нас, – Детали он решил опустить, так как они казались слишком интимными. - А я тебе говорил, что так и будет! Что она еще сказала!? – Окуясу по-ребячьи округлил глаза, хлопнул парня по плечу и прямо-таки светился от радости. - Сказала, что у тебя рожа на тыкву похожа. - Я тебя придушу! – Цепнул локтем за шею и шутливо извертелся по кругу, таща за собой бедолагу. – Счастливый гаденыш!       Дойдя до перекрестка, Джоске тактично заявил, что планировал сегодня спать у себя, потому что дорога, хоть и не дальняя, но всё равно выматывает. И последнее, что оставалось на сегодня – это тесниться друг у друга в прощальных объятиях. Заснеженная и темная дорога с двумя людьми в ней – слишком дорогое и хрупкое удовольствие. - Придешь завтра ко мне? – Заговорил Окуясу. – Мы же так и не отметили как следует.       Ответ был очевиден, и пропустив напоследок последние поцелуи, парни распрощались до завтрашнего вечера.       А когда Джоске уже подходил к родной лужайке, с неба, мелкими крупицами посыпались размалеванные снежинки. Одна из них приземлилась ему на нос, но к тому времени, уже успела растаять, Джоске обаятельно улыбался, наслаждаясь приливом хорошего настроения. Кажется, именно эта снежинка и принесла его. А может, ему привиделось. Но он почувствовал нисходящее ликование, и это чувство придало ему сил. Это был первый снег, который пошел после праздника в Морио. *** - Кто ты и что ты сделал с моим бро?       Джоске оголтело глядел на парня в дверном проёме, постепенно понимая, что не ошибся – перед ним стоял самый настоящий Окуясу. В выглаженной белоснежной рубашке с закатанными руками, черных штанах и наскоро завязанным галстуке. Жёсткие тёмные пряди, похожие на проволоку, растрепались на макушке, как бы, выдавая спешку, а лицо с огромными каре-зелёными глазами было добрым и открытым, подстать тому, как решительно поджимались губы в улыбке.       Джоске поморщился, опустил взгляд на свой прикид и снова поморщился, - да уж, видок у него ещё тот… И одет по-колхозному, совсем не по дресс-коду. Будто на день рождения к бабушке собрался. Стыдобища… А с другой стороны, кто вообще говорил о дресс-коде! Ещё раз осмотрев хозяина квартиры, он пожал плечами и спросил: - Это что за маскарад? - С искренним недоумением выдал парень. - Хотел удивить тебя. - У тебя получилось.       Как только Джоске вошёл в дом, в нос ему ударил насыщенный густой запах пряностей. Апельсин, корица, имбирь, гвоздика – без всяких сомнений все эти компоненты присутствовали в аромате. Он узнал и другие запахи, совершенно ему непривычные, например, запах горящей смолы. Словно горела свеча. Пройдя внутрь, он огляделся по сторонам и увидел на кухонном столе источник всех этих незнакомых оттенков - действительно, свеча в изысканном подсвечнике. Она горела неровно, потрескивая и коптя, освещая своим огоньком красиво расставленные тарелки и столовые приборы. Почти как в ресторане, за исключением того, что посуда была совершенной обычной. Появилось смутное предчувствие того, что все элементы здешней атмосферы были признаками свидания - романтичного, приятно волнующего и пасторального. Именного такого, как крутят по ящику со всеми милыми беседами, сопровождаемыми долгими влюблёнными взглядами. А тут ещё и ветер посвистывал в голых ветвях, словно там наверху кто-то работал, дабы создать все возможные фоновые картины на тему. В груди защипало от новизны ситуации. А может и от слащавости. Не по жанру это всё, но признаться, вышло мило.       Может быть раньше, думал Джоске, ему подобное показалось бы чересчур посредственным, но сейчас, вглядываясь в глаза Окуясу, в которых в свою очередь снова отражался солнечный свет, он думал о том, как счастлив оказаться здесь и сейчас. Каждый элемент, умело сотканный руками любимого, - будь то приветственная улыбка, галстук, намытые тарелки, - всё выражало душевную приязнь и благовещение. Да вот даже эта свечка стала своего рода романтическим экзотом увиденного, почувствованного. Промелькнула мысль: «главное не где и как, а с кем». - Не стой столбом, а то, как не родной. – Проговорил Окуясу, выводя парня из раздумий. На плите отчетливо слышно трещал огонек, а на огоньке грелась кастрюлька, из которой доносился тот спектр пряностей, услышанных ранее. - Так все же варишь глинтвейн? – Сделал предсказуемый вывод. - А куда я денусь. Ты бы всё равно заставил.       Подойдя к разделочной доске, Окуясу легко, будто каждый день это делал, нарезал апельсины и вкинул в горячее вино. Джоске подошёл к нему вплотную, прижимаясь телом к спине, обнимая за торс и положив голову на плечо. Чувствовал, как двигаются мышцы плеча, перемешивая напиток. Багровая жидкость монотонно варилась, опьяняя своим дурманом. И становилось так спокойно, так как и должно было быть. Назрел подозрительный вопрос: - Это что, свидание? - У нас их сроду не было. - Окуясу подчеркнул самодельный глинтвейн и поднес к Джоске, - Попробуй. Я думаю, добавить ещё корицы. - Не убегай от вопроса. Джоске, насколько это возможно, сделал строгий взгляд и сомкнул губы, показывая, что точно ничего пробовать не будет, пока не получит ответ. Окуясу на это только обречённо вздохнул. - Ну допустим. Доволен? Джоске коротко ответил "вполне" и наконец попробовал напиток. - Кажется, всего хватает. С корицей лучше не перебарщивать. - Отлично. - Сказал Окуясу, выключил плиту и разлил глинтвейн по кружкам. - Садись, я нам жратвы наготовил. - Знаю. Специально не ел дома, знал, что ты меня накормишь. - Не привыкай к этому. - Боюсь, уже привык. - Подытожил шутливый спор.       Признаться, вот так сидеть за столом и трапезничать домашней едой с любимым человеком - одна из притязаний каждого. Может, кто-то не признает в себе этого желания, но определенно стремится ощутить волнующе-обаятельный эфир накативших чувств. И чем сильнее эмоции, тем больше сил человек прикладывает к волнительному процессу. Это само собой разумеющееся. Но всякое волнение — это напряжение. Не просто же свидания устраивают ради того, чтобы насладиться едой и напитками, а чтобы пережить удивительно тонкую и совершенную форму взаимодействия — это дорогого стоит. Настоящая близость подразумевает преодоление физического отвращения и эмоциональной скованности. Потому у Джоске сейчас так дрожат коленки, потому Окуясу так учащенно кусает губы - всё чертова атмосфера, ломающая привычный ритм биения сердец своей беспощадной ласковостью и слащавостью. Одним словом - непривычно.       Особенно приятно, что это волнение совсем не разрушительное. Его можно обозначить светским «кайф», или синонимичным ему французским «jouissance». Или даже английским словом «bliss».       Жарко́е по-домашнему просто таяло во рту, а глинтвейн приятно согревал изнутри. Свой алкогольный эффект он дал не сразу, только со второй кружки. И в подвыпившем состоянии, но всё ещё в трезвом уме, парни разговаривали на какие-то абстрактные темы, вспоминали анекдоты, посмеивались. Один скажет слово, второй развернет в историю. Вот теперь атмосфера была привычной. Нет дурацкого ощущения натянутости, как это было в начале, стоило только увидеть свечу. Кстати, о свече. В очень уж красивом она стояла держателе, что Джоске не смог побороть в себе любопытство узнать, откуда он. - Я вот всё думаю, - начал парень. - Откуда у тебя такие аристократские штуки. -Какие? - Ну вот этот кандибобер. Кажется, Джоске сам не понял, что сказал. Потому на смех Окуясу потупился. - Что? - Какой кандибобер!? Я даже слов таких не знаю! - слова Окуясу вылетали вместе со смешками. Джоске указал палец на подсвечник. В ответ на это Ниджимура только сильнее расхохотался, и только после того, как отдышался, начал говорить. - Во-первых, не кандибор или как ты там его назвал, а канделябр, а во-вторых, это просто подсвечник. - Продолжал Окуясу. - Но твой вариант мне больше нравится. - Окей, понял, тупанул. Но тогда вот тебе ещё вопрос, зачем он тут? - Чтоб свеча стояла. - Ты гений, я погляжу. Тогда зачем свеча?       Джоске вообще никак не хотел отпускать эту тему. А возможно целеполагание у этого было вполне внятное: перейти снова в режим "романтики", так как алкоголь этому ещё как способствует. Хоть немного. Хотя, немного – субъективная величина. Две кружки пряного горячего вина – нифига это не немного! Для девятнадцатилетнего оболтуса, который в целом не был склонен к алкоголю, двух кружек вина вполне достаточно, чтобы начать деловито ухмыляться и гнуть свою линию. - Сколько будет продолжаться эта викторина? - С улыбкой подытожил Оку. - Столько, сколько я захочу. А теперь слушаю Ваш ответ. - Что будет если я проиграю? Не отпуская идеи дальше играть в эту забаву, Окуясу отвечал. В психологии это называют скрытой трансакцией. А у любой трансакции есть цель и итог. - Встанешь в угол. Ну так ответ! - Свеча нужна, чтобы был свет. Иронично, учитывая, что основной свет шел от светильника. - Отлично, Вы выиграли ничего. Поздравляю. С благодарностью, Окуясу сделал подобающий жест, стараясь контролировать улыбку. Всё ведь должно быть правдоподобно! Но вот игра закончилась, и можно снова вернуться в реальность. - Ладно, а теперь серьезно, зачем она тут?       Теплый свет падал неровно, дрожал от каждого изгиба воздуха. Огибал пылинки, витавшие в воздухе, словно оставлял на них еле заметный отпечаток своей красоты и мощи. Окуясу с трудом отвел глаза от этого чуда и, казалось бы, с неохотой, произнес: - Так, свидание решил устроить. Чтоб всё красиво было. – а после вовсе перевел взгляд в темный конец комнаты. – Тебе не нравится? Странное зрелище. Чтобы Джоске, с румяными щеками (возможно от алкоголя), прозрачным взглядом, перебирая пальцы, сказал «не нравится», когда ему на самом деле нравится! Даже очень. Абсолютный диссонанс, но, благо, не реальный. - Да нет же, просто…ух, - опёрся ладонями на стол, помогая себе встать, - Жарко здесь, да? И неловко усмехнулся, да так, что заметить эту неловкость сталось невозможным. Два шага до противоположной стены (в попытке убежать от неловкости диалога), лишенный изысканности бумажный пакет и обратные шаги к столу. - Я тут тебе подарок приготовил. - Сказал совсем смущённо, но глядя ровно в глаза. Засунул руку в пакет и из него показалась какая-то несуразно-приевшаяся обложка, которая скрывала в себе кучу листов, с первого взгляда, пустых. - Серьезно? Альбом? - Рукой перенял подарок, смущённо улыбаясь. - У нас же нет фотографий. Джоске, будто неуверенный в своем ответе, нервно сглотнул слюну и произнес "открой", в то время как глаза исконно выражали интерес на реакцию парня.       Что вы ожидаете увидеть в только что подаренном фотоальбоме от своего любимого человека? Может, фотографию с первой прогулки, или собственноручный рисунок, за неимением фотографии. Или вовсе пустые листы с прозрачными кармашками под воспоминания? Всё, что угодно, но точно не кусочек оттяпанной штукатурки. Или как вам единственная в своём роде белоснежная кухонная салфетка! Точно также думал и Окуясу пока не начал понимаю одну простую истину. За всё время из дружбы (и не дружбы) они не фотографировались. Не то, что Джоске, - им обоим нечем заполнить пустые кармашки фотоальбома. Всё что осталось - это воспоминания прожитых вместе событий. Событий в одном городе, в определенных местах. Вот, например, самый первый кандидат на звание новейшего стоп-кадра прожитых событий - кусочек штукатурки. Точно такая же, какая обвивает дом Ниджимуры. А первая она, потому что первая встреча прошла в стенах этого дома. Не добродушная, с широкими объятиями, как это уже привычно, но зато запоминающаяся.       Пролистав немного дальше, взору предстала маленькая крышка от газировки. Именно той марки, которая стала первопроходцем в такой жизненно необходимый навык как "открывание бутылки долбаной галькой с берега моря". Вообще-то, действительно полезное умение, особенно когда крышка ну никак не поддается под натиски ладони или когда нет открывашки.       Окуясу вспомнил, как долго мучился с ней, пока Джоске сам не продемонстрировал такой трюк, а после и научил ему.       А дальше больше: обрывок из тетрадки Джоске, на котором Окуясу в свое время нарисовал какой-то похабный рисунок, марка из магазина Kame Yu, ниточка с колючего шарфа и так далее и тому подобное. Целые истории длинною в пять томов заключённые в оковах обычных вещиц. Но пролистав дальше, Окуясу увидел, что фотоальбом заполнен лишь на одну третью. Это стало как бы тонким намеком на близлежашие и далёкие события, которые точно также будут зашифрованы и помещены в этот многолистовой сейф. Джоске всё это время наблюдал за тем как меняется мимика парня: от конкретного непоминания, до утончённой улыбки. И как в дополнение к пустым страницам, добавил: - Я понимаю что подарок простецкий, - стыдливо отвёл взгляд. - И ты, наверно, другого ожидал, но я подумал, вдруг тебе понравится.       Окуясу на пару секунд глянул в виноватое лицо напротив, вздохнул и взял со стола кухонную салфетку только для того чтобы оторвать от неё мелкий кусочек. Джоске, запутавшись в своих мыслях и словах не обратил внимание на этот перспективный жест. - Я не знал, что тебе подарить. Подумал, что деньги были бы хорошим подарком, но это как-то чересчур просто что-ли. Горячий воск в свечке колыхнул от прикосновений руки Окуясу к подсвечнику. - Мне хотелось, чтобы подарок не был одноразовым или просто красивым. Чтобы в нём был смысл. Густые белые капли крови свечи, (а что? Воск вполне себе представляется как кровь свечки!) в такт словам льющимся с горла, падали на обрывок салфетки и неумолимо теряли свой жаркий пыл, остывая на белоснежной поверхности. - Вот я и решил, чт-...       Джоске наконец отошёл от потока и так уже понятых слов, как только услышал шубуршание пленки в альбоме. Окуясу аккуратно просовывал застывшей воск на салфетке в первый же пустой кармашек их маленького сейфа воспоминаний. Закончил, посмотрел в глаза парня и сказал только одно: - Мне нравится. Не парься ты так.       Украсил эти слова искренней улыбкой и потянулся к Джоске, чтобы взять того за руку и, сплетя пальцы, миловидно подглядывая на реакцию юноши.       Само по себе понимание того, что Джоске как угорелый таскался по всем закуткам города, колупал фасад дома в потёмках ночи, отвинчивал старые наболевшие своей прихотью места, только для того, чтобы надыбать там какую-нибудь чепуху, относящуюся к их совместно прожитым моментам - это было слишком. Даже вводило в кураж от такой настойчивой уверенности в своих действиях. Забавно, и куда вся эта уверенность делась, когда он передавал альбом в руки.       Кстати, о руках. Неосознанно, но Окуясу позволял своим пальцам зайти чуть дальше, чем просто держать им чужую ладонь. Погладил большим пальцем выступающие костяшки, остальными щекотливо прошёлся по внутренней стороне ладони, очерчивая ее линии. Проследил выступившие венки вплоть до косточки лучезапястного сустава и, не заметил, как двинулся дальше по лучевой и локтевой костям. Джоске не противился, доверительно позволял чужой руке двигаться так как надо. Ведь если это уже происходит, значит так кому-нибудь да нужно. Подушечки пальцев у Окуясу были шершавые, мозолистые, оцепленные ручным трудом и драками. А ещё незаконно ласковыми и тёплыми, словно кошачьи подушечки лап. Окуясу опёрся локтями о стол, чтобы быть ближе и уже не только трогать, а видеть, слышать, как каждый раз, когда он задевает ногтем не зажитую царапинку, Джоске кротко вздыхал. Или тепло, почти бесшумно выдыхал, стоило только чуть сильнее провести пальцами мимо сухожилий, двигаясь от приводящей мышцы большого пальца до локтевого сгиба. А дальше больше: очертил бицепс, плечо и, пожалуй, всё на этом, ведь для дальнейшего исследования нужно было бы раздеть парня. Не то, чтобы это было проблемой, но всё таки. Только движения прекратили свой медленный шаг, Джоске посмотрел вперёд себя, а не как до этого, тупо пялился на свою руку.       Он даже не заметил, что лицо Окуясу стало совсем близко, как и не заметил того момента, как его губы мягки прижимались к чужим. Совсем нежно они перебирали, иногда позволяли себе кусаться, но разве кто-то был против. А после и его собственные ладони нашли путь к щекам возлюбленного. Провести пальцами по скуластой щеке, двинуться за ухо, перейти на шею и снова ввысь, к еле выраженным кудрям, чтобы зарыться в них, провести кожей по жеским коротким волосам - да, Джоске знал, что заставляет его парня терять самоконтроль. Всё это время пока они целовались, локти Окуясу понемногу начинали уставать, и только Джоске это приметил, так выпрямился из за стола и потянулся за следующим поцелуем уже в стоячем положении.       От Джоске пахло вином с тонкими ниточками цитрусов и специй, дорогим одеколоном и потом. А вот губы были такими мягкими, манящими, что хотелось снова и снова прижиматься к ним. И как мило он орудовал языком, подцепляя верхнюю губу, едва касаясь языка Окуясу, стесняясь перейти грани дозволенного. Так сладко он дышал в перерывах между поцелуями, дабы глотнуть теплого воздуха, почти щекотно касался кончиком носа щеки и трепетно хватался пальцами за крепкую шею. От такого с ума сойти можно. Незаметно, грани начали смещаться, и теперь поцелуй уже не был скромным. Он становился почти вседозволющим. Они цеплялись друг за друга, пока переплетаясь губами и неумело вклинивали периодами язык, лязгали зубами и до боли сильно влюблялись друг в друга снова и снова.       На улице совсем стемнело, а свеча почти догорела, отбрасывая пригоршню света. В нём колыхались две человеческие тени, дрожали предметы, и саму физику воздуха можно было изучить, глядя на неё . С каждой секундой от отступал, приходил вспять, барахтался, вился кругами, огибая пламя, и с каждой чертовой секундой его становилось меньше. Наконец на фетиле осталась всего одна горящая точка – и та постепенно теряла яркость. Вокруг нее поднимались серые полосы сизого дыма, который плотно облепил тело фитиля, словно это был оберточный материал или кокон.              Не разрывая поцелуя, Окуясу сделал шаг навстречу, и ещё один, намекая наконец убраться с кухни и пойти наверх. Лицо Джоске к этому моменту приобрело совсем уже детское выражение застенчивости и предвкушения – поэтому, в конце концов, он сделал то, чего так хотел Оку: оторвался от губ, оставив за ними след сонной полуулыбки, качнулся и переваливая с ноги на ногу сделал шагу в сторону лестницы.       Ничего не изменилось. То есть, всё в комнате Окуясу было как обычно: расстеленный на полу футон, магнитофон у окна, где-то были разбросаны комиксы и всё в таком духе. Но по неопределенной причине присутствовало в этом месте какая-то неточность, будто бы правда что-то изменилось. Что-то, что Джоске точно упускает из виду. Но он старался не цепляться за подобные мысли и вернуться к настоящему. А это настоящее по малу заставляло пальцы на ногах поджимать, тянуться к телу и корнями пускаться под футболку, штаны, душу, кожу. Окуясу не повалил, скорее, Джоске сам откинулся спиной на футон, крепче прижимая парня к себе. Кожа тела стала настолько чувствительной, что присутствие на ней ткани оставляло горьковатое желание снять с себя все элементы одежды. Сразу и безоговорочно. - Всё нормально?       Сквозняк по полу был неприятен: будто пробирался под кожу, оседая конденсатом на костях. Но эту прохладу тут же стирали горячие ладони, только им и следовало коснуться чувствительного тела. Не было зябко, но после каждой проведенной вдоль позвоночника руки, у Джоске мурашки шли размером с кулак. - Да... Да.        Кожа на шее была не достойна даже прикосновения ладони, - настолько она казалось нежной. Её удостоили лёгкие, а иногда и влажные поцелуи, медленно переходящие на ключицы, дельтовидные мышцы и заканчивая свой крестовый поход на яремной ямке. Иногда Окуясу смелел и позволял провести по точенной шее парня языком. Огибая сонные артерии, жадно прижимался к адамовому яблоку, двигался выше, к губам. Джоске от такого терялся, нетерпеливо елозил по футону и дёргался вверх, как бы неосознанно подставляя всё доверие и любовь, с уверенностью зная, что его не обманут.       Тонкой ниткой через всю комнату пролетал звук. Хриплое дыхание вызванное эксцентричностью движений, шумные содрогания воздуха и совсем тихие выдохи. Долбаный галстук падал на голую грудь Джоске и единственное, что хотелось сделать, так это порвать и выбрасить его к чертовой матери. Теперь понятно почему Окуясу они не нравятся. Но эта дерзость означала бы разрыв на плавной зевесе нежности. Но пальцам не удалось скрыть эту жадность, и Окуясу чувствовал, как Джоске дёргал ими в попытках снять элемент одежды. Вытянул из петли и теперь можно как следует прижаться через рубашку к желанной груди и спине. Ощутить как двигаются лопатки, провести по крепкой слабо выраженной талии к Венереным ямкам. А когда ладонь Джоске уверенно прошла ниже, по рёбрам и животу, заползая под одежду, Окуясу сжался, но быстро расслабился, как ощутил на своём члене мягкие поглаживания. Свалился на Джоске и держался теперь чисто на локтях и грудной клетке, но продолжал целовать, ласкаться, также медленно перебираясь под белье. В какой-то момент стало слишком жарко, тесно, а чужое дыхание уже не согревало, а обжигало кожу. Тогда Джоске хотелось только одного, - чтобы рука Окуясу была быстрее, крепче. Хватит тратить время на лёгкие прелюдии, теперь хотелось только кончить, да так, чтобы искры из глаз и до судорог. Но Окуясу остановился и сам неохотно отвёл руку Джоске от себя, посмотрел внимательно в глаза, читая в них запредельную жадность и непонимание, и произнеся, кажется, "я хочу попробовать кое-что", (Джоске не совсем расслышал из-за стоящей в ушах крови), потянулся к скинутом рядом портфелю. - Ты такие вещи с собой в школу носишь?       До Джоске не сразу дошло, потому что все мысли были забиты явно другим, а не какой-то коробочкой. Зато это лицо, когда его осенило надо было видеть: глаза по-тупому моргали и перекидывались то с резинок, то на парня. А потом до него дошло, как сильно нервничал Окуясу, и как эта тревога передавалась к нему самому, а этого нельзя было допустить. Надо было взять волю в кулак, как бы страшно не было, и стать уверенным и спокойным. Сам же постоянно говорил, что секс должен быть основательным, без спешки и нервной суеты.       Много слов было не нужно. Нужно было лишь привстать на локтях, умеренно поцеловать губы напротив и получить ответ "да" на вопрос "ты уверен?".       А дальше всё как в тумане. Молчаливом и одновременно оглушительно громком. А движения мягкие и до боли резкие. Моменты, когда кажется сразу и как во сне, и в реальности. В настоящей реальности. Когда всем существом чувствуешь секунды и дыхание жизни. И эти секунды кажутся такими долгими и тяжёлыми, ударяясь в сердце новой волной. На ощупь осознавать, что в мыслях возлюбленного происходит подобие войны, и тут же стирать её белым флагом ласковых слов.       А после идут лишь душевные катаклизмы, в самом изящном своём проявлении. Когда в самый первый раз ощущаешь тепло любимого человека прямиком изнутри, в груди разрывается ураган, да такой, что заставляет веки сомкнуться и выпустить хоть меньшую его часть через приоткрытый рот. А после наводнение, с каждой волной обрамляя тишину дома новым звоном. Безнадежно-ласковый - таким оно было. Подобным падающей с неба кометы, светясь на ночном небе среди скоплений звёзд и планет. Нет, не на небе. Эти звёзды веснушками и родинками осыпали чужую спину, что навлекали на мысль, может когда-нибудь, когда будет время, найти среди этих веснушек причудливые созвездия. Но если с ними всё было понятно, то кометой был чужой ноготь, оставляющий мягкий, замененный хвостом кометы, почти заметный след на свинцовой коже. А в моменты, когда давление извне слишком ярое, в груди сдвигаются литосферные плиты, оставляя за собой разлом с трескучим звуком вырывающимся наружу и доходящим до чужих ушей. Кстати о ушах, эта маленькая раковина была чрезмерно чувствительной на каждое колыхание воздуха или звука. Можно сказать всё признавалась через неё. Через неё и кожу.       Зрение часто лишало возможности видеть то, что обычно не явно. Глазом не увидишь, как дрогнут скулы, не почувствуешь как горит тело, не услышишь просящий стон. Так что, зрение оставило их. И так было лучше, не было нужды смотреть, чтобы увидеть, как близко человек подпускает тебя к себе, как отдает максимум, который только можно отдать, и как трепетно подставляет самое ценное - свою душу, чужим крепким рукам. Рукам, которые могут задушить, сломать кости. Рукам, которые сейчас нежно, почти по матерински обнимают тело, успокаивая норовящую дрожь.       Окуясу думал. Много думал, размышлял. Мысли вертелись каруселью на натянутых нервных окончаниях. И все эти мысли вели к одной, точно, как все дороги ведут в Рим, - "счастье". И под этим одним словом скрывалось столько прожитой боли. Столько раз он хотел назвать себя счастливым, но язык не поворачивался. А вот сейчас, так легко и непринужденно оно витало в голове.                                      Представьте себе сон, в котором вы умеете летать, а наутро проснувшись действительно взлетели. Это ощущение слезы на глазах и лёгкости во всём теле. Именно это он сейчас и испытывал. Свою давнюю мечту - просто быть счастливым. И это счастье ему дарили, он получал, отдавал, делился, плавился в нём. И не оставалось ни единого слова которое могло быть хоть как-то его передать по-настоящему. Хотя, скорее всего оставалось. - Так удобнее. Сказал он, положив голову на надёжное плечо, прикрыв глаза.