так удобнее

      В по-уютному обделанных стенах комнаты, оснащённой несколькими плакатами популярных музыкантов и симпатичными рисунками, музыка играла всегда. Ну, почти всегда. Где-то обклеенный несуразным наклейками новенький магнитофон Джоске частенько дребезжал от постоянно проигрываемых кассет. И если одна вдруг замолкала, рядом тут же начиналась другая, сменяя не только исполнителей, но, иногда, и целый стиль. И звуки, ползучими растениями, обвивая каждый выступ и заглушая все, заполняли собой пространство и были везде: от каждой складки не особо аккуратно сложенной одежды в шкафу, до кончиков пальцев хозяина комнаты. Иногда не только хозяина.       Временами, она звучала так громко, что отзвуки сливались в одно нечленораздельное бум-бим-бац, на подобии "Pat Benatar" или "Duran Duran", под которые хотелось пуститься в невменяемый пляс, отдавшись настигнувшему приторному веселью. Не под все песни этих и других групп, конечно, можно можно было так отрываться, но у Джоске выбор падал именно на что-то бодрящее и оптимистичное.       А в некоторые моменты играла фоном. Больше для создания теплой домашней атмосферы, которая поглощала целиком, не оставляя даже возможности существования дурных мыслей. Тогда ощущалось что-то вроде безмятежного покоя, скомканного, как одеяло под ногами, в нелепые фразы и откровенные переборы пальцами чужих волос. И в голове, возможно, даже рождались стихи и песни, находившие выражение только в безмолвном обаятельном огоньке в глазах. К слову, "Pink Floyd" или "Simon & Garfunkel" идеально вписывали себя в эту задачу. Не отвлекающая и расслабляющая - именно такой она должна быть. Когда как, но она составляла сопровождение диалогам или даже монологам. Мелодичные лёгкие переборы гитары или ритмичные постукивания по клавишам синтезатора, казалось, сотканы из тончайшей паутины, сквозь которую без труда просачивается смысл песенных строк. Такая музыка расслабляла, помогала сосредоточиться или заснуть, особенно в сочетании с лёгким заиканием декора и таким же легким смрадом сопутствующих сну нежнейших телодвижений. При всей их тонкости и внешней изысканности эти действия были просты по сути своей. Просто голые чувства и незатейливые слова - волшебное они рождают очарование. Чего только стоит ненавязчивая попытка поправить рукав футболки из под которой застенчиво виднеется не лишённое эстетики и мужского изящества плечо. Чего стоит фраза "до завтра" или "доброе утро". Ни один миллиардер со своими залежами богатства не смог бы оценить эту роскошь, потому что рождается она не в просторных будуарах с дорогущими картинами запечатанных в изысканных отделках рам, а в скромных и неприметных с виду закутках земных квартир, где изо дня в день собираются люди, бывает, "просто так", подразумевая под этим "всё". И такое не купишь ни за какие деньги. Эта цена человечности - миллионы взволнованных содроганий ресниц. Тысячи микроинсультов, вздохов и столько же непроизвольных улыбок. Можно назвать это мастерской сердечности. А ещё интимности, мелодичности, сокровенности и исповедальности.       И засыпая под этакую мягкость звуков, на утро открыть глаза было просто. Не было этой привычной усталости и сонливости из-за которой чувствуешь себя разбитым на протяжении дня.       Джоске всегда просыпался раньше. Скорее из-за привычки, нежели желания. И находя взглядом знакомую макушку, улыбался и тянулся за поцелуем. Шутил в голове: "как будто уже лет как 10 в браке", и смущенно щурился. А потом лез обниматься из-за чего Окуясу легко просыпался, но виду не подавал. Просто лежал дальше с закрытыми глазами уткнувшись то в изгиб локтя, то в копну волос и наслаждался моментом. В такие моменты мысли покидали голову и не мучили его. Он полностью погружался в реальность полную чистого счастья. Окуясу никогда бы не признался Джоске в том, что чувствовал себя пустым каждый раз, когда засыпал у себя дома в одного. Тяжесть одиночества и отсутствие этой влюбленной неги давили на мышцы сильнее, чем он мог выдержать. А те редкие сны, которые иногда посещали его, были сюрреалистично наполнены феноменом ласки и обожания. И причину этого видел в том, что начинал привыкать к незаурядной, но приятной тесноте в постели.       По утрам люди не многословны. Их фразы точны, коротки и честны. Всё потому что все сомнения, фрустрации и страхи проходят ночью. По утрам люди любят друг друга тихо, без лукавства, притворного обожания и скованности. Первые лучи, пробиваясь сквозь окно, освещают не только стены, но и человеческие души, да так, что все чувства становятся ясными и прозрачными как вода. И поступки кажутся откровеннее, а слова - чище. Но за спешкой дневных дел мы не замечаем, как сильно эти простые истины меняют нашу жизнь.       По-хозяйски Окуясу раздвинул шторы. Крепления на карнизе привычно противно скрипнули, и комнату озарил искусственный свет уличного фонаря. В это время года они светят даже утром. Потянул кофе и взглянул назад себя только для того, чтобы убедиться, что Джоске, так уютно и по-ребячьи ёжась в постели от прохлады, проснулся от скрипучего звука, и развернулся обратно, направляя взгляд на заснеженный перекрёсток за котором расположен его собственный дом. - Мы пойдём бегать?       Джоске жмется теснее к обнимательному одеялу, и, кажется, хочет провалиться в постель, но находит силы поднести к глазам будильник, угнетенно выдохнуть и что-то угукнуть не размыкая губ. На часах почти девять. - Это значит "нет"? - сделал глоток, - совсем разленился. Джоске поправил одеяло под ногами и в пригласительном жесте раскрыл его. - Там холодно и темно. Иди сюда.       Признаться, на улице правда едва можно было что-то разглядеть. Только свет фонарей кое-как освещал вымощенные заснеженные дорожки. Искусственный, он отскакивал от падающих снежинок, точно сверкающие острия запущенных дротиков, расчерчивая прореху тьмы в пространстве.       Приглашение в кровать Окуясу благополучно проигнорировал и задумчиво уставился в глубь зимней темноты. - Я тут вспомнил, в детстве ходила байка по Юки-онну, демона, который, якобы, появляется во время снежных бурь, - Окуясу говорил мерно, задумчиво, не отрывая взгляда от окна, будто боялся упустить что-то. - Мы её так боялись. Даже не выходили на улицу. Скорее от представления заснеженных деревьев, дорог и бесчувственного ветра, нежели испуга у Джоске пробежал холодок по спине. - Решил, если напугаешь, я тут же вскачу? - Может ты от этого взбодришься. - Меня сейчас взбодрит только кофе, - он снова мельком поглядел на часы и тяжело вздохнул, - ладно, уговорил, встаю. Но всё равно дай глотнуть.       Окуясу отстранился от окна, протянул кружку с напитком и присел на край кровати спиной к парню. В комнате было тихо. Непривычно тихо, так, как раньше никогда не было. Бывало такое, что, собираясь вместе, они могли молчать час-два, но всегда эта тишина казалась успокаивающей, мирной и нужной. Сейчас же было ощущение недоговоренности. Недоговоренность эта была такой скромной, хрупкой и оттого чувствительной, что просто не могла остаться не замеченной. - Все нормально? - Скулы Окуясу нервно дернулись, хотя, возможно, Джоске показалось, и это просто игра теней. - Да, да… Когда ты уезжаешь? - Завтра, - дошла мысль о том, именно небольшой уезд воспринимался Оку так тоскливо. – Ты знаешь, что ненадолго... А после небольшой паузы добавил: - Но я всё равно буду по тебе скучать. Окуясу как-то странно вздохнул. - Да, знаю. Я тоже. -Тогда что такое?       Джоске поставил кружку на прикроватную тумбу и серьёзно посмотрел на напряжённую спину, стараясь разглядеть в ней ответ. Окуясу неловко причесал затылок. - Да просто, я хотел отметить Рождество с тобой.       Сразу в голове замигали бликами воспоминания прошлого Рождества. Запах корицы, холод за шиворотом, колючий шарф и неловкие искренности. Все эти ностальгические приятности отливались блеклым малиновым светом новеньких серёжек-сердечек. И в носу стоял запах зимы вперемешку с запахом чужой кожи. А по лицу, шее и вплоть до груди и кончиков пальцев разливалось тепло и прокалывания, будто от острых снежинок, схваченных безоружными против их остриёв, ладонями. Джоске показалось это милым. Даже, скорее, простым и очаровательным. Его окутало это чувство безмерной и сильной любви, а в глазах заискрились игры света гирлянд. - Дело ведь не только в Рождестве, да? - ласково, но хитро улыбнулся, - мы тогда… Его перебили. - Да-да-да. А теперь захлопнись. Джоске мог поклясться, что щеки Окуясу пылали. Так сентиментально, что хотелось приободрить. - Когда вернусь, устроим настоящий праздник! С позитивной музыкой, огоньками, вкусной едой. Отпразднуем как следует! Вместе, - продолжал, надеясь утихомирить эту тоску и развеселить Оку, - поиграем в снежки, скатимся с горы, слепим настоящие произведения искусства из снега, купим немного вина и ты... - почему-то это местоимение Джоске выделил особенно ярко, - сваришь мне глинтвейн... - Ха-ха, тебе?! - Мне и только мне! - Оборзел совсем! Мысленно Джоске сам дал себя пять за то, что план под названием «развесели Окуясу и отвлеки от меланхоличных мыслей» сработал. Взял в руки одеяло и вместе с ним обнял Окуясу и повалил на кровать рядом с собой. И тихо хихикая пускал поцелуй за поцелуем в лицо напротив. - Ладно-ладно, мопс! А что потом? Джоске свел брови и надул губы, а-ля задумался. - А у тебя какие предложения? - Подарки! - Точно! Значит наедимся, наваляемся, напьемся и потом подарим друг другу подарки! Хороший план. Значит так и будет. - Тогда уже будет 27 декабря. Мы как придурки станем отмечать праздник, которой прошел два назад. Мне нравится! - Ха-ха! - Только на этот раз подари его вовремя, чел. - Я привезу тебе с горячих источников камень. Пойдет? Грозный взгляд Окуясу пронзил похлеще молнии. - Я разобью тебе его о голову, если ты так сделаешь. - Окей, ладно, не прокатит. Значит что-нибудь придумаю. - Ненадолго задумался и решил всё же спросить, потому что любопытство напрасно глазело и поджимало в горле, - а ты мне что подаришь? - О! Надеюсь ты от такого не откажешься. - Когда это я отказывался от подарков? Ответом ему стал лишь загадочный взгляд в потолок и смешок с дополнением розовых щек. Джоске потупился. - Ты меня пугаешь. Окуясу рассмеялся в своей привычной манере с примесью садизма от растерянности Джоске. Последний откинулся на спину, демонстративным жестом рук показал, что смирился с неизвестным и принялся шутить. - Окей, бро. Я уверен это будет нечто крутое, но лишь надеюсь, ты не побежишь ко мне с криками "теперь у тебя есть кусочек солнца", указывая пальцем на костер во дворе. - А это идея! - Нет! - Да!       Стало теплее, но не настолько, чтобы вылезать из под одеяла. Кажется, от тепла тел даже воздух в комнате нагрелся, и если было бы открыто окно, порыв теплого воздуха, пропитанного лаской, озорством и запахам кофе мог расплавить сосульки на крышах домов и снег на разбитых тротуарах. Но окно было закрытым, и вся эта нега вилась кругами по комнате, обрамляя каждый уголок и каждую ниточку своим согревающим кейфом.       Джоске закинул ноги на Оку не распуская объятий. Прилёг на плечо, и тихо у самого уха возлюбленного произнёс: - Хочу провести с тобой всю жизнь. Чего бы это мне ни стоило. И не важно, какая она будет. Это не должно иметь никакого значения, понимаешь? Было заметно, что огонёк в глазах Окуясу заискрился ещё ярче, но его тут же прикрыл застенчивый загиб ресниц и смущенная улыбка украсила лицо. Душа светала ярче полярной звёзды, но всё, что он сделал - вложил ладонь в руку Джоске. - О, Джо, - переплел пальцы и поднес ладонь тыльной стороной к губам и поцеловал, - я тоже тебя люблю, родной.       Макушка Джоске утыкалась Окуясу в щеку и щекотала кожу, а пальцы мягко гладили выступающие костяшки. Вообще Окуясу редко говорил «родной» или «милый» и другие ласковые слова. Потому что считал их слишком приторными, предсказуемыми, приевшимися. Не способными выразить то, что истинно и сокровенно. Но всё же, они иногда проскальзывали в его речи, и Джоске от такого растроганно терялся. - Что значит "никакого значения"? - Плевать, что думают остальные, - шумно выдохнул, - просто хочу быть рядом. Окуясу не нашел, что ответить, но полностью разделял это чувство, и Джоске об этом знал. - Я хочу рассказать маме. Как гром среди ясного неба, Окуясу заметил с какой болью были сказаны эти слова, и что они в себе несли. Всего четыре слова, а глаза нещадно саднило. Как будто бы это что-то обречённое, заранее уготованное на провал. Хотелось приободрить, вселить надежду, хотя у самого голос чуть ли не дрожал. Джоске продолжал: - Я ведь обязан ей всё рассказать, - с каждым словом контролировать голос становилось сложнее, - я хочу, чтобы она знала. В ответ Окуясу просто обнял его, и, казалось, уже не расцепит рук. Не зная, что ответить, он решил сказать правду, потому что ничего кроме нее не оставалось. - По-моему, она уже давно догадывается. - Джоске шумно дышал тому в грудь, - но даже если так, лучше сказать прямо. - Ладно… Ладно, - отпрянул от Оку и посмотрел в глаза, - я уже и так всё решил. Мне ведь нет смысла жалеть, да? Джоске предпринял попытку улыбнуться. Неудачно. В ответ Окуясу поцеловал его солёную щеку и стукнулся лбом о лоб. "Жалеть в такой ситуации - это создавать переживания. А они, опять же, исключительно связаны с вниманием к ним. Зачем беспокоиться из-за чего-то, что не можешь изменить? Зато хорошо знать, где и когда ты что-то потерял... А ты ничего не потерял, Джоске." - то, что хотелось вылезти из рта Окуясу. Его не озвученные мысли, размышления, связанные с опытом. Но выпорхнуло: - Вообще нет. Признаться, Джоске таким себя показывал редко. Со сморщенными бровями и красными глазами полными надежды на лучшее. Распущенные волосы беспрекословно ложились в разные стороны, создавая вид, уж очень невинный. Не совсем свойственный его бунтарскому характеру. Окуясу был в растерянности, но готовым принять любой исход. Всё-таки, он верил, что сомнения напрасны. - Мужайся. И чтобы ни случилось, я буду здесь. - Крепко положил руку на плечо, - Но ты её сын. Она тебя любым любит. Джоске даже стало немного неловко от таких слов. Они были слишком точными. Верилось, что они такие. Заправил выбившие из под резинки волосы и потёр глаза. - Лучше сказать сейчас. А то потом будет ещё неловче, когда получит приглашение на нашу свадьбу. Теперь его улыбка не выглядела такой уж и беспросветной. Наоборот, в играло невысказанное "спасибо", в ответ на так нужную сейчас поддержку. - Мы что, собираемся жениться? - А что, нет? Джоске игриво приподнял одну бровь. - Так, я раскусил твой план. Не дождешься! Думаешь, я надену галстук, да? - Если ты будешь в платье, то галстук можешь не надевать. Окуясу встряхнул одеяло и подмял его под себя так, чтобы сложнее было достать, а прохладный воздух пустился щекотать ноги Джоске. - Козлина, отдай! - А сам то не хочешь в платье нарядиться? - Ни за что! - Тогда мерзни. Ещё немного Джоске поскребся как брошенный кот по одеялу, надеясь, что его впустят, но потом смирился с поражением. - Согласен только на фату. - И ещё напялишь ту фигню, которую невесты цепляют на ногу. - При условии, что наденешь галстук. - Идёт.       И, пожав руки, Окуясу, наконец пустил к себе Джоске отогреться. Он откинулся на подушки и ухмыльнулся. За окном лениво шумел ветер, а свет фонаря отбрасывал длинные светлые тени на пол, которые говорили о том, что начинало светать. - Я же шучу, - как-то неспешно начал Джоске, - тебе идёт костюм. Ты в нём такой мужественный. Окуясу усмехнулся. - Ты же меня в нём никогда не видел. У меня даже рубашки нет. - Представлял. И тут-то Окуясу сдох. Его одолело желание увидеть лицо Джоске, его реакцию на брюки со стрелками, на отпаренный пиджак, идеально сидящий на плечах и обтягивающий силуэт, на чёртов галстук, давящий горло. А всё ради удивленной реакции. Ещё ему захотелось самому увидеть Джоске в костюме. Черный был бы слишком готичен, а синий подчеркивал бы цвет глаз. Так он подумал и сам же влепил себе пощечину в голове за то, что распереживался только от одной мысли об этом. Но сделал равнодушное лицо, и сказал: - Давай по чесноку, я тоже не горю желанием видеть тебя в платье. Джоске громко зевнул, выставляя руки в разные стороны и заулыбался, как обычно улыбался. По-доброму и задорно. - Идёт! А теперь на пробежку? - Глядите кто проснулся! Ну теперь я разленился.       Выпутавшись из одеяла и конечностей Оку, Джоске встал и потянул парня за собой. У него действительно улучшилось настроение. Разговоры по душам с перерывами на шутки всегда ставили его на ноги. - Сколько баллов энтузиазма чувствуешь? Окуясу на пару секунд задумался и выдал: - Семь, - растерянно ответил на резкий поцелуй, который как никогда кстати, - десят. - Шикарно, - лучезарно улыбнулся, - а теперь искать носки в тонне барахла.       На воздухе подмораживало. Улица за спиной двоилась и троилась, небо над головой и правда было похоже на купол. А вокруг горели фонари. Прямо-таки тысячи фонариков на ёлочной гирлянде. Только большие и высокие, словно весь мир - огромная ёлка, а люди на ней ёлочная игрушка, затерявшаяся в хвойных иголках. А снег падал будто из больших прожекторов, касаясь щек обжигающим поцелуем. И руки, словно маятники метронома, метались вперёд-назад, вдоль тела, помогая своей амплитудой напряжённым ногам. Воздух бил по лёгким и обжигал ноздри, но оставался таким же необходимым. И от него духота в голове отступала, оставляя место трезвым серьезным мыслям. А трезвые мысли, в свою очередь, рождали новые вопросы: "где, чёрт побери, достать рубашку с галстуком?!".