холодно

— Сириус, постой! — Римус задыхается, обеспокоено не спускает глаз с удаляющейся спины. Да что с ним такое? Отвлекается всего на секунду — смахивает налипшие на ресницы снежинки — и теряет его из виду. — Сириус? Люпин выпускает изо рта морозный воздух и прикрывает глаза. Он устал. В последняя время Блэк вёл себя... странно: два раза заявился в библиотеку, на уроках слушал с насмешкой, но всё же слушал, поздно возвращался по ночам. Это удивляло, а последнее ещё и жутко бесило. Лунатик не мог спать. По жизни. Из-за кошмаров или волнения — в любом случае ситуация со сном складывалась не лучшим образом. А сейчас... сейчас не было Сириуса — уютного оплота —, чьё дыхание мысленно согревало. Сириус оказался тем, кого необходимо слышать: сопение, шуршание простыней, сминаемое ногами одеяло. Тихие слёзы. Без него спальня для мальчиков с пятого курса Гриффиндора переставала быть безопасной. Без него — не то. Холодно. Лунатик до этого и подумать не мог, что Сириус ему необходим. — Луни? Римус открывает глаза и безоговорочно идёт на голос (ведь это голос Сириуса). — Замёрз? — единственное, что спрашивает брюнет, когда друг ныряет за ним в альков. — Немного, — Люпин пожимает плечами, с горечью смотря на покрасневшие пальцы и кончик носа Бродяги. Пушистые хлопья снега серебрят кудри — опять без шапки. Придурок. — Зачем мы здесь? Блэк отводит взгляд, прячет ладони в карманы тонкой куртки и садится на лавку, склонив голову. — Сириус, — нет ответа. — Сириус, объясни. Ты ведёшь себя иначе в последнее время, а теперь вытаскиваешь меня из тёплой кровати на мороз, просто чтобы посидеть на улице? — Но ты не был против. — Я думал, это что-то важное. Холодно. — Это и есть важное. Лунатик замирает. Неужели... неужели он хочет поговорить? Они иногда засиживались на диване у камина и вспоминали детство или младшие курсы, делились мнениями по поводу учителей, учеников, предметов, искусства. И в руках была чашка чая, сохраняющая тепло благодаря заботливо наложенному Блэком заклинаю. Римус обычно вытягивал ноги ему на колени, а спустя время Бродяга уже осторожно гладил их. Это был другой Сириус: не шумный и звонкий, а тихий, спокойный, мягкий. И сердце Люпина разорвалось бы на части, увидь он его Сириуса с другим человеком. Лунатик садится рядом, и Блэк тут же обхватывает его пальцы остывающими ладонями, чтобы согреть. Он задумчиво вглядывается в одну точку, заставляя друга нетерпеливо кусать губы. Они снова одни. Открывает ли Сириус Блэк свои мысли другим людям? Джеймсу? Питеру? Марлин? Нет. Зовёт ли он их на улицу, чтобы сказать что-то значительное? Нет. — Что ты делаешь по ночам? — спокойно спрашивает Люпин, глядя чуть исподлобья. Бродяга поднимает испуганный взгляд и пару раз осоловело моргает: — Что? — Думал, никто не заметит? Я жду тебя каждый раз, — Лунатик осторожно перехватывает его пальцы, полноценно беря за руки, но не прерывая зрительный контакт. — Почему молчал? — брюнет шепчет с трудом, и холод прячет румянец смущения его щёк. — Потому что каждый имеет право на личную жизнь, — Блэк тускнеет, опускает голову и хочет уже помотать ей в знак отрицания, как слышит: — Потому что боялся узнать о том, что она действительно есть. Это заставляет встрепенуться — снежинки с пышных кудрей разлетелись во все стороны. Бродяга осторожно, спрашивая взглядом и лёгким шевелением губ, касается щеки друга. — Я бы просто не смог, — неслышно начинает парень, виновато улыбаясь и поглаживая замёрзшую кожу. — Ведь мне нравишься только ты, Луни. Римус внезапно понял задумчивость и рассеянность, блуждающий взгляд и бесстрашие, жесты заботы и умиления, ласковые слова и взгляды. Римус только сейчас понял, что давал это всё в ответ. Римус только сейчас понял истинную природу их отношений. — Тогда я жду. Сириус тихо смеётся, неловко обхватывая лицо Люпина руками. Самый популярный парень школы смущается близости со своим лучшим другом... чёрт возьми. Он прикрывает пальцами его уши, пуская ладони под шапку горчичного цвета. — Луни, — даже облачко пара вырывается нежно, болезненно. Ему вспоминается терпкое дыхание, когда в один из вечеров у камина вместо чая был налит огневиски — тогда они были так близко друг к другу. Холодно. — Да? — почти как сейчас. Сириус обдаёт щёку теплом, которое следует всё ниже, растапливая заледеневшее сердце, пока не достигает губ. Короткое соприкосновение, сочный разряд энергии, молчаливое согласие на продолжение. Ещё раз, более долго, трепетно, нежно — Блэк хотел показать, что испытывает, о чём жалеет и чего жаждет. Это был не поцелуй, а светлое, почти сказочное обещание если не счастья, то комфорта и понимания. — Ты такой сосредоточенный и серьёзный, — выдаёт Римус сквозь широкую улыбку, кончик носа задевает кожу. — Извини, просто я вроде как только что исполнил свою мечту. Люпин всегда думал, что не достоин быть с ним, поэтому пресёк мысли об этом в самом начале. И что сейчас? За несколько секунд мнение кардинально поменялось, бросив слова прощания гореть в огне, а слёзы — высыхать на глазах. Один вид Сириуса заставил поверить в то, что даже оборотни способны на чувства. Искрящиеся светом и искренностью глаза — оборотни способны на любовь. Прикосновения мягких рук доказывали, что у каждой Луны обязательно должна быть Звезда. Тепло.