Портрет на два дома

      Финеас Блэк уже не надеялся, что хоть одну неделю проведет без слухов, касающихся Сириуса Блэка, хотя, по правде говоря, первая половина недели выдалась на удивление спокойной.       Но он рано обрадовался… Слишком рано. Неделю можно назвать спокойной только когда она закончится. Или если её сравнить со всем месяцем.       Финеас скучающе смотрел в окно напротив своего портрета. Он видел, как весело разминали крылья школьные совы. Деревья уже потеряли почти всю свою листву, что невольно нагоняло уныние. А Финеасу оставалось лишь наблюдать за небом и его обитателями.       Вообще у портрета очень мало вариантов, чем ещё занять свой досуг: например, чтение или разговоры с другими людьми. Последнее иногда надоедало Финеасу, потому что общительные люди его бесили, а крики мадам Блэк и вовсе успели утомить. Орион же был очень немногословен и не слишком любил болтать с портретами. Большинство волшебников всё же предпочитали общение с живыми людьми, а не с отпечатками душ предков. Так что оставалось созерцать окружающий мир.       Финеас уже готов был заснуть, как услышал полную негодования болтовню соседей. Он, скрывая любопытство, приблизился к ним, пытаясь краем уха услышать, о чем они говорят.       — Они выпустили десяток нюхлей в Большом Зале… — проговорила ведьма с тростью, которая до сих пор внушала опасение Финеасу.       — А я слышал, что енотов, — проговорил старик с длинными волнистыми волосами, поправляя очки на носу.       — Где они их достали? — поинтересовался старенький худой волшебник в огромной шляпе.       — Говорят, у профессора Кеттлберна.       — Да о ком вы говорите? — наконец спросил Финеас Блэк, забыв о том, что нужно поддерживать образ нелюдимого, гордого и не интересующегося пустой болтовней человека.       — Вы разве не слышали? — удивилась старушка с седыми короткими волосами, но тут же поняла, что разговаривает с Финеасом. Не сдержав довольной улыбки, она понизила голос: — А, это вы. Я об этой компании гриффиндорцев: о Джеймсе Поттере, Питере Петтигрю, Сириусе Блэке и Римусе Люпине. Они выпустили в Большом Зале десяток нюхлей… А на множестве студентов были украшения, поэтому нюхли накинулись на бедняжек.       — А вот нечего носить украшения на занятия! — вставил своё слово худой старичок, грозно шевеля своей бородой. — Рано им ещё их носить! Как школа это им позволяет? Совсем распустились дети! Вот в моё время такого не было!       Финеас снова закатил глаза, пожалев, что не может тотчас отправится на площадь Гриммо, дабы поделиться новостью с мадам Блэк. Он знал, что она отправилась в Косой переулок за успокаивающей настойкой, чтобы не остаться без нервов к концу года. Так что единственным, с кем бывший директор мог поговорить был Кикимер, но и тот мог только ворчать и односложно отвечать. Никакой реакции и никакой содержательной беседы!       Итак, Финеасу оставалось сгорать от возмущения и закатывать глаза. Ему было абсолютно плевать на то, носят украшения студентки или нет. При нём подобной вольности, естественно, не было, но один из предшественников Дамблдора решил немного ослабить правила насчет внешнего вида студентов. Его раздражала вечная болтовня старых директоров, которые со временем стали только ворчливее и мягче.       Но сейчас Финеасу было всё равно, он лишь хотел поговорить с кем-то, кого считал равным себе по разуму. Или с кем-то, кто также разделяет его взгляды насчет Сириуса Блэка. Но, к сожалению, никого такого не было поблизости.       Тут Финеаса посетила гениальная мысль.       «А что, если мне начать вести дневник? Почему бы не записывать все свои мысли? Так появится хоть какое-то развлечение… Всё равно никто не сможет даже при желании увидеть мои записи. Так что могу писать всё что угодно!».       Не теряя времени, Финеас отправился в свою библиотеку искать подходящий блокнот, который подходил бы ему. Такой вскоре нашелся — зелёный, с гербом Слизерина.       «Прекрасно».       Финеас обмакнул перо в чернильницу и начал выводить красивым и ровным почерком:       «11 августа, 1974.»       И на этом он остановился. Что ему сюда писать? Размышления о бренности жизни портрета? Или о том, до чего докатился благороднейший род Блэков? Почему бы и нет…       «Тем более, эти записи никто и никогда не прочтет, а значит, и не осудит», — повторил он про себя.       Вскоре в дневнике появились следующие записи:       «Нынешнее воспитание никогда не сравнится с тем, что было в мое время. Как пример — мой потомок Сириус Орион Блэк III. Совершенно неуправляемый и своенравный мальчишка. Я, конечно, не хочу ничего сказать насчет мадам Вальбурги Блэк, но она слишком… Как лучше выразиться… Мягкая по отношению к нему. Она никогда ничего не делает по отношению к нему. Лишь кричит и угрожает… и больше ничего. А действия всегда лучше слов. Но она уже упустила этого мальчишку.       Я не представляю, что из него вырастет. Он не подчиняется правилам, и я не буду удивлён, если его исключат или посадят в Азкабан».