Схожесть

Оба знают наверняка — они никто друг другу.

Быть может, лучше бы им сообщили гадкую ложь о родстве, чем поставили перед фактом. Два человека становятся родственниками по воле случая, просто потому что давным давно, ещё будучи в детском приюте, их посчитали за слишком похожих друг на друга детей. Ошибка человеческого глаза — и вы уже сидите за одним столом, делите одну комнату на двоих, зовётесь братьями. Фёдор молча смотрит, как Осаму ставит шахматную фигуру в самое невыгодное положение. Такой простой ход. Казалось бы, как можно допустить ошибку именно здесь? Дазай тянет время намеренно, не хочет сворачивать лавочку, прикидывается глупцом. Будто не понимает, что здесь с лёгкостью можно ставить шах. Достоевский задумчиво, скорее по привычке, теребит кожу около ногтя, сам уставившись в одну точку. Мысли идут чётче, складываясь в одну длинную цепочку из всех возможных вариантов развития фигур; в голове строится стратегия. Перед ним разворачивается целая картина, воображение рисует ту же шахматную доску, выполненную под заказ. Только в своей голове правила устанавливает лишь Федор. Достоевский двигает воображаемые фигуры как вздумается, рассчитывает каждый ход, каждый недочёт и раздумывает, как бы сильнее запутать противника. Недостаточно просто идти на пролом, прямиком к победе. В конце концов, непобедим лишь тот, кто играет на чувствах противника. Однако стратегия безуспешно рушится, по вине одного большого недочёта. Проблема одна — Дазай, сидящий напротив. Человек, или не человек вовсе, сидит, игриво накручивает прядь на палец, откинувшись в кресле. Наглый взгляд скользит от белых фигур к задумчивому лицу и вновь утекает куда-то вдаль, в пустоту. Осаму наслаждается видом напротив, ибо размышляющий Федор выглядит не то чтобы потрясающе, скорее… Никак нет. Он просто невероятен. Трещинки на багровых губах сглаживает язык, подушечки пальцев стучат друг о дружку, глаза смотрят как-то устало, задумчиво. Выглядит Достоевский невероятно красиво и чем-то действительно похож на Дазая. Каждый изгиб тела, выразительность линий лица, бледность, что особо ярко выражена у Фёдора, и много, бесконечно много других внешних качеств делали их похожими друг на друга. Братьями, которых все общество принимало за подлинных родственников, даже не удосужившись усомниться в своих предрассудках. Догадки людей вообще часто бывают ошибочными. Чудовищно ошибочными, ибо Достоевский никогда не имел братьев, а Осаму даже не подозревал, что когда-то породнится с чужим человеком. Оба прекрасно понимали, что их взаимодействие в приюте могли ошибочно счесть за дружбу, в то время как дети намеренно, наигранно липли и висли друг на друге. Касания маленькой руки никогда не были приятны Осаму, но он шёл на встречу, таскал Достоевского за собой и вообще часто втягивал его в какие-то неприятности. К примеру, Осаму постоянно воровал хлеб, а для наживки использовал Фёдора. Несчастный вид замученного, исхудалого ребёнка наверняка вынудит простить такой пустяк. Осаму умел играть на доброте и простодушии, а Достоевский некоторое время позволял Дазаю играть и им. Вскоре, подобные преступления против законов приюта надоели Фёдору, и он охотно, будто случайно подталкивал Дазая к ещё большим передрягам. Пускал слухи про других детей, делал вид, будто его обижают и действия людей вправду задевают чувства. На жалобы друга, а теперь уже и брата, Дазай усмехался, заглядывал в глаза Достоевскому и улыбчиво говорил: «Я все улажу». Но Осаму улавливал каждую ложь в чужих словах, и сам решал, как эту ложь использовать. Со временем Достоевский привык к такому выражению, стал принимать помощь и поддержку как что-то само собой разумеющееся. В голове не укладывалось, что Осаму может что-то не разрешить. Этому человеку, чертовски похожему на него как внешне, так и внутренне, подвластно все. Настанет день, и руки Осаму случайно коснуться чего-то запретного, перевернут весь мир с ног на голову. По повелению Фёдора, разумеется. По правде сказать, характер Дазая не то что бы был хаотичным и ярким. Такое чувство возникает когда прожёвываешь слишком сладкую конфету, или когда карамель прилипает к зубам — примерно так можно было описывать поведение Осаму. Отрывать с эмалью не хочется, приходится терпеть и смягчать сладость. Только вот Осаму — куда хуже всякой карамели. Беспорядочный, немного сумасшедший, заигрывает с каждой женщиной и ест из морепродуктов исключительно крабовое мясо. При въезде в дом, тут же заявляет о погоде снаружи, расскажет все новости и сплетни, сделает миллион комплиментов и даже попросит номер у кого-нибудь из горничных. Ему было до жути скучно в Японии, ибо возможности влиться в социум, судя по всему, не выпадало. Достоевский же, наоборот, сторонился людей. Фёдору вообще осточертело общество, и он надолго закрывался в своей комнате, перечитывал книги, много думал и переодически брался за кисть. Картины хранились в мастерской, мастерская — отдельное, огромное помещение, пропахшее разбавителем и краской. Единственное, что раздражало больше общества — перепачканные акрилом руки. Творить что-то на холсте нравилось, отвлекало от слишком тяжёлых мыслей. Несмотря на постоянную апатию и усталость, Достоевский лишь здесь мог по-настоящему чувствовать. Чувствовать что-то, что люди именуют вдохновением и наслаждением. Досуг приносил больше эмоций чем то же чтение, только вот книги больше давали пищу для размышлений, нежели подобие эмоций. Фёдору чужда человечность, чужды ему и чувства. Достоевский не понимал людей, не любил праздники и торжества. Необходимость в комфорте — вот чем объяснял Федор стремление людей к роскоши, но не более, и не всегда. Ненавидел захламление и лишние вещи, терпеть не мог дешёвый табак и сигареты, зато любил вино, переодически выпивая больше нужного. Вставал рано и ложился поздно, а спал чертовски мало и доктора всегда советовали свежий воздух, прогулки и прочую ерунду. На слова врачей Федор ничего не отвечал. Он вообще мало говорил, и очень много думал — то было его неизменное кредо. Молчание висело в воздухе и сейчас. Молчание приятное, будто бы им обоим есть о чем молчать. Осаму рассчитывает каждый возможный ход Фёдора и наслаждается общей тишиной. Ему нравится абсолютно все в этом доме, начиная от наследника, заканчивая молчаливой игрой в шахматы. Немая сцена так бы и продолжалась, если бы ее не прервал стук в дверь. — Господин, приехал староста, вас видеть хочет. — Зачем? Однако в комнате виснет пауза. Тишина звенит, замыкает слух и мысли, мешает думать и сосредоточиться. Маленький мир, разделённый на двоих в миг рушится посторонними звуками. Достоевский, так же как и Дазай, терпеть не может посторонних глаз в их личном, филигранно вырисованном мире. — Для... — Заметив сидящую фигуру Осаму, слуга тут же теряется, отвечает не впопад. — Кажется, да, и в правду ничего… Дворецкий мешкается, в моменты такой неловкости он имел привычку шоркать ногой. Как и сейчас, он водил носком ботинка по полу из стороны в сторону, стыдливо млея от одного присутствия столь важных людей. — Так для чего я ему нужен? — Не меняя положения головы спросил Достоевский. — Жалобы. По поводу лошадей, разумеется. Быт и рутина раздражали, и все проблемы решались как правило через старосту, но и тому, иногда приходилось отчитываться Достоевскому об особо тяжелом положении дел. Устало глядя, Федор лишь кивал, иногда давал пару указаний, но в целом, ему никогда не доводилось слушать жалобы. Не доводилось, до сегодняшнего дня. — Письмо от одного господина. Тот уже долгое время пользуется лошадьми с вашей конюшни, — Мужчина тут же с шелестом разворачивает бумагу, — Порода, которая ему приглянулась, плохо справляется с перевозкой грузов. Просит поменять. Федор лишь молча кивает, продолжая смотреть на шахматную доску. — Он назначил встречу. Завтра утром, ближе к полудню. Обещает оплату в несколько раз больше, лишь бы обменять. — Уж так сильно хочет этот тип увидеть самого Достоевского, что тут же готов распрощаться с деньгами? — Осаму тут же залился смехом, картинно постукивая рукой по ноге, — В жизни не поверю, что ему нужны лишь лошади. — Он прав, — Федор кивает в сторону неугомонного парня. — Быть может, ему вообще нужен и не я, а кто-нибудь другой. — Достоевский, как бы невзначай, делает акцент на последнем слове, косясь в сторону Дазая. — Ты сама скромность, Федор. — Осаму расплывается в слащавой улыбке, тут же под столом поддевая носком ботинка ткань чужих брюк, задирая штанину, оголяя острую бледную щиколотку, — А я, как ни погляжу, видеть здесь тебя желают многие… Достоевский лишь усмехается, тут же откидывая голову назад. Затылок упирается в бархат, и ему вдруг так хочется спустится вниз, укатиться прямиком под стол, спрятаться ото всех и снова уйти в себя, лишь бы не вспоминать о всяких проблемах, закрывшись в свой внутренний мир. Разве что, Осаму можно было прихватить с собой, только ради интереса. Ради интереса, который последние дни был к нему уж очень высок. Этот парень, обдающий ароматом каких-то кедров, корицы и цитруса, пугает, завораживает и…чертовски привлекателен. Федор никогда не питал сильного интереса к людям, ему в целом было безразлично их существование в этом мире. Земля была явно создана для куда более благих целей, чем расселение ходячего удобрения, называющего себя человеком. Однако нашёлся же человек. Пускай странный, со своими чертями в голове и на обоих плечах, только вот выглядел он куда интереснее большинства, что довелось встретить. Теперь, этот парень сидит с ним за одним столом. Наверняка в Москве он надолго, а это значит только одно: таскать придётся его везде. Следовательно, без интереса никак не обойтись, а раскрыть такого человека не так просто. Если Осаму Дазая можно вообще назвать человеком. Порой, Достоевскому казалось, что это существо обладает куда более мощной силой и умом, чем показывает. Будто Осаму — сцена, постановка, и он же в ней режиссёр, актёр, сценарист, художник. Захочет — спляшет. Захочет — рассмеется. Все в нем крылось и приоткрывалось, манило и отталкивало, кипело контрастом. Фёдору любопытно, а если что-то и интересует Фёдора, тогда он проникнется, заставит себя прочувствовать каждый импульс, чтобы понять, повертеть объект с разных сторон. Для понимания простых вещей иногда недостаточно лишь взглянуть на них, прощупать, попробовать на вкус. Нужно отталкиваться от разных точек зрения, воображать себя не простым человеком, а, скажем так, другим существом. Пускай даже Богом, если так угодно. Только вот религия пугала и была непонятна Достоевскому и по сей день. Откуда вообще человек нарисовал себе образ Бога, стал поклоняться чему-то неведомому? Парадокс на парадоксе. И даже тот факт, что мозг боится всего неизведанного, в то время как Бог — самое скрытое существо, самая настоящая несуразица. Если страх лишь блеф перед властью Бога, тогда господь сам желает, чтобы мы оставались в каких-то рамках. Будто ограничивая сознание и силу человека, представляется возможным его остановить. Ни за что. Фёдора, по крайней мере, не устраивала роль обыкновенного смертного. Наскучило, понимаете? Невозможно оставаться долго на одном месте, играть одну и ту же роль, хотелось вкусить чего-то нового, только так, чтобы не выдать себя, иначе пойдут неприятности. Эта новизна в виде сопоставления себя с чем-то могущественным казалась безумием, аморальностью любому другому человеку, но не Фёдору Достоевскому. Рассматривать религию с позиции Бога, рассматривать людей с позиции Бога. Возведение себя на пьедестал, быть может, принесёт в эту жизнь что-то новое. Надежда на получение новых мыслей, пищи для размышлений, была сильнее любого другого чувства. Все новое — влечёт. Осаму же, не был новым, но интересовал, и хотелось тоже повертеть этого человека с разных сторон, и таскать за собой, есть за одним столом, даже выиграть партию в шахматы. — Значит, завтра едем на встречу? — Пальцы утягивали бинты на запястьях. Руки Дазая, по-прежнему перемотанные, выглядели тоньше обычного. Парень сильно похудел за время отсутствия. — Надо лечь пораньше, ехать долго. Осаму молчит. Почему-то, именно в сумерках молчание кажется более уместным любых фраз. Все вокруг сворачивается в какой-то кокон, даже бабочки не хотят раскрывать крылья и вылезать из своей тюрьмы. Так и сейчас, они вдвоём, наблюдая дождь за окном, стоят посреди огромного зала. Вокруг полно шкафов с книгами, пару бархатных кресел и потолок, узоры которого больше напоминали Сикстинскую Капеллу. Все тёмное, бордовое и местами чёрное, такое густое и мягкое. Издалека сразу можно было понять, кто хозяин такого большого дома. Такой же тёмный, носящий чёрные рубашки с ажурными манжетами и жабо, чередующий белый с тёмными оттенками. Довольно высокого роста, с длинными, шелковистыми волосами и невероятными глазами. Красив, молчалив и хитер. Такой же, как и Осаму.

Осаму такой же, как и он.

Дазай шагает ближе, стараясь заглянуть в лицо Достоевскому. Такое же фарфоровое, бледное, с лёгкой тенью под глазами. В таком освещении Федор казался чем-то нереальным, будто перед ним стоит вовсе не живой человек, а подобие нечто. Самое настоящее нечто, пришедшее в этот мир под красивой маской. Осаму знал, что маски больше его прерогатива, и Фёдору совсем не нужен весь этот спектакль. Именно потому, в сумраке, в темноте, под шум дождя он смотрит в глаза без улыбки, без прежней шутливости и огня во взгляде. Спокойное, пустое выражение лица сталкивается с подобным ему — таким же размеренным и холодным лицом. Все кажется им таким правильным, и никто не смущён и не пытается сбежать. Достоевский открыто смотрит в бездну. Но, если в бездну смотреть долго — она начинает смотреть на тебя. Карие глаза захватывают, съедают все вокруг своей непроглядной тьмой. Сейчас они кажутся особенно бездонными и пугающими, но этого не менее красивыми. Даже пустота, пугающее небытие может стать таким родным. Они продолжают смотреть. Два бездонных взгляда сталкиваются. Тогда, когда сталкиваются две нескончаемые единицы — рождается сингулярность. Эта сингулярность, общая апатия, холод и схожесть сшивали их намертво. Не распороть швы, проскальзывающие меж двух одинаковых людей. Все взаимосвязано. Они взаимосвязаны. Осаму едва заметно касается кончика чужого пальца, на что в ответ получает мягкое, такое же незаметное касание. Будто бы потребность в друг друге резко возрастает в подобные вечера. Даже те люди, которые не нуждаются в касаниях и таких взглядах, грешат прикосновениями. Им кажется это не столь необходимым, сколько интересным. Лишь любопытство, что они делят на двоих, позволяет Достоевскому и Дазаю касаться друг друга. Все это одна большая игра, которую затеяли случайно и никак не могут поставить в ней точку. Точка здесь, должно быть, ни к чему, раз им нравится сплетать пальцы рук, класть ладони на талию, касаться плеч, волос, все также спокойно смотря друг другу в глаза. Осаму плавно переводит холодную перебинтованную ладонь с шеи на талию Достоевского, увлекая парня в танец. Плавные движения и стук ботинок о мраморное покрытие растворяют в себе шум улицы, заглушая ливень ритмом. Глаза неотрывно смотрят друг на друга, видят свое отражение. Все смешивается, существуют сейчас только они, движения, взгляды и касания. Федор и Осаму изучают друг друга, прижимаясь друг другу, смотря друг на друга, касаясь друг друга. Дазай чуть надавливает пальцами, и этого оказывается достаточно, чтобы завершить танец привычным квадратом, концом которого станут объятия. Касаться Фёдора так непривычно, так странно и так приятно, что отпускать совсем не хочется. Даже через ткань чувствуется холод тела, хрупкость и элегантность. Достоевский слаб физически, и Осаму этим может активно пользоваться. Пользуется, потому что знает — Федор не будет против. Если Дазай кружит его в вальсе, танго, приподнимает и прячет в своих руках, значит так должно быть. Достоевский и сам не против лишний раз коснуться кудрей, провести пальцами по линии скул, от уха до подбородка, надавить большим пальцем на нижнюю губу, заставить рот чуть приоткрыться. Притянув лицо Осаму чуть ближе, он видит едва заметные веснушки, густые тёмные брови, крапинку в шоколадных глазах. Федор чувствует запах кедра, цитруса и человека. Человек пахнет всем и сразу, и у каждого этот запах особенный, но что касается Дазая…его аромат невозможно передать. Достоевский чувствует эту смесь лишь на таком близком расстоянии. Осаму, совершенно не похожий на человека, пахнет как-то по-человечески, слишком человечески. Слова не нужны, никто не нужен. Нужен только Осаму, его руки на плечах Фёдора и не мигающие карие глаза. Игра, которая затянулась, и поставить точку просто невозможно. Потому что соединение двух пустот — сингулярность. Потому что Достоевский — невольное продолжение Дазая, ровное, блестящее чёрное зеркало, и Осаму для Фёдора — свой необходимый эпилог. Восстановленный второй том давно забытой книги, сливающийся с каноничной историей воедино и так гармонично, что дух захватывает. Дыхание замедляется, сердцебиение сбивается. Когда чувствуешь что-то человеческое, так бывает. Когда Осаму касается губ, так бывает. Поцелуи Дазая сначала коротки, едва уловимы, тот желает поймать Фёдора на крючок. Прекрасно осознавая, что тот поймает и его в ответ. Достоевский целует в уголок губ, проводит языком от одного края к другому, чуть проникая внутрь. У Дазая от такого все вспыхивает, и он попадётся — целует долго, обхватив лицо Фёдора обеими руками. Жадно вдыхая запах друг друга, они не замечают, как расстояние стремительно стирается. Не замечают они и того, как дождь усилился. Не замечают и бархата, оказавшегося под ними. Федор опирается на руки, стараясь облокотиться на сиденье кресла, но в итоге усаживается на пол, не отрываясь от чужих губ. Язык Осаму касается верхней губы, проскальзывает в рот, проходясь по дёснам и затрагивая внутреннюю сторону губ. Когда языки сплетаются, стон тонет в мокром, долгом поцелуе, а пальцы стискивают чёрные вьющиеся пряди на голове Осаму. Федор позволяет перевернуть себя, тут же оказываясь сверху, на коленях Дазая. Перед глазами все плывет, пока перебинтованные руки скользят от лопаток к талии, а бедра сами подаются вперед. Касания горячих рук на холодной шее ощущаются как раскаленное железо. Дазай кусается, оставляя небольшую дорожку лиловых пятен на бледной коже. Достоевский тут же жадно вдыхает воздух, лишь сильнее зарываясь пальцами в кудрявые пряди. Осаму целует тёмные следы, слегка прикусывая кожу зубами. С каждым укусом, с губ срывается рваный вдох, заставляя все тело Достоевского изгибаться, подаваться на встречу чужим рукам. Но Осаму мало. Слишком тихие, рваные вздохи его не устраивают, и он отстегивает пару пуговиц на чёрной рубашке, оголяя острые линии ключиц. Язык скользит от кадыка к небольшому углублению, куда тут же приходится пара мягких поцелуев. Руки крепче обхватывают талию, плавно перемещаясь на бёдра. Ткань брюк тут же натягивается под чужими пальцами, пока Осаму всем телом прижимается к Фёдору. — Не боишься? — Шепчет Дазай, вновь прильнув губами к тонкой бледной коже. Достоевский отрицательно кивает, откидывая голову назад. Мягкие губы продолжают целовать шею, спускаются на ключицы, пока тонкие пальцы расправляются с оставшимися пуговицами. Тайна, что зарождается сама собой, как правило — самая страшная тайна. Сейчас, они оба ходят по тонкому льду, рискуя потерять прежний статус и вид в глазах других. Люди могут думать что угодно, но если их увидят… Осаму подхватывает парня за бедра, чуть приподнимая. Тот крепко обхватывает руками плечи и позволяет себя нести. Куда подальше от посторонних глаз, которым явно не желательно видеть расстёгнутые пуговицы и синяки на шее. Федор тут же падает на мягкую кровать, утягивая за собой Осаму. Ткань рубашки летит в сторону, оставляя обнаженное тело теплу и поцелуям. Ладони Осаму оглаживают грудь, проходятся по выпирающим рёбрам, впалому животу, а пальцы оттягивают ткань брюк, проскальзывая под белье. Достоевский изгибается, чувствуя, как внутри все заполняется жаром. Никогда прежде он не испытывал столько эмоций и чувств одновременно. Казалось, внутри наполняется огромный шар, готовый вот-вот лопнуть. Все чувства, что прежде так редко выражались на лице, выливаются наружу, затуманивая разум, оставляя место лишь инстинктам и желаниям. Федор чувствует силу в перебинтованных руках Осаму. Пальцы пересчитывают позвонки, ладонь надавливает на спину и Достоевский прогибается, вцепляясь в простынь. Холод фарфора и жжение бинтов вызывают мурашки по всему телу. Длинные пряди проскальзывают меж пальцев, пока рука наматывает тёмные волосы. Осаму тянет на себя, заставляя Фёдора моментально откинуть голову назад. Приятная боль, сила, с которой Дазай тянет за волосы, заставляет все внутри сжаться в один большой тугой узел. Ком в горле не даёт сорваться стонам, на глаза ложится пелена, а дрожь в теле никак не унимается. Достоевский не может контролировать себя как прежде. Осаму имеет куда большую власть над его телом, разумом, чувствами. Сейчас он не властен над ощущениями, и не особо желает возвращать контроль. Фёдору нравится поддаваться, нравится грубость Дазая, шлепки, синяки на шее и бёдрах. Укусы в спину и в плечи, поцелуи и то, с какой силой Осаму стягивает волосы в кулак. Как Дазай касается, жмётся к нему, словно пытаясь забрать в себя весь холод тела без остатка. Достоевский сильнее прижимается к паху шатена, слегка виляя бёдрами из стороны в сторону. Влечение, нестерпимое желание захлестывает с головой. Дазай удивленно вскидывает брови. — У нас не так много времени, — Осаму изо всех сил вжимается в Фёдора, мысленно ругаясь на препятствующую ткань. — я прав? — Д-да. — Как бы Федор не старался, унять дрожь в голосе не удаётся. В то же мгновение, он чувствует, как руки Осаму соскальзывают чуть ниже, ощупывают внутреннюю сторону бедра, проходятся по каждому изгибу и останавливаются на… — Стой. Дазай склоняется сверху, кусает за оголенный участок кожи, лаская языком мочку уха. Слегка стиснув зубы на коже, ему удаётся сорвать с губ Фёдора тихий стон. — Не хочешь продолжить? Достоевский мешкается, так и не решаясь на ответ. Осаму медлить не любит, и продолжает медленно стягивать брюки. На оголенную кожу бёдер тут же приходится пара легких шлепков. Стиснув зубы, Достоевский стыдливо утыкается в простынь, надеясь сохранить контроль над собой. Эмоции, чувства — все это казалось таким чуждым. Теперь его переполняет что-то неведомое, от чего хочется изгибаться сильнее, позволять касаться тела и кусать себя. Все новое кажется таким пугающим, непривычным. — Зря сдерживаешься. Осаму кладёт руку ниже, растирая выступающий эякулят. Слюна стекает с указательного пальца, пока рука Дазая сковывается в кольцо. Плавные движения вверх-вниз сопровождаются вздохами, плавно переходящими в тихие стоны. Голос Фёдора теряет прежнюю глубину и холод. Каждый стон звучит нежно, ласкает слух. Пальцы Осаму мокрые, длинные, касаются самых чувствительных точек, иногда ослабляя хватку. Дазай размыкает кольцо, проводит рукой вдоль всей длинны, распределяя смазку от кончика к основанию. Когда пальцы снова смыкаются в круг, плавные движения переходят на быстрый темп, охватывают лишь верхнюю часть, почти не касаясь живота. Внутри все сжимается, становится жарко, совсем нечем дышать. Федор лишь сильнее прогибается в спине, чувствуя, как чужая рука стискивает бедро. Руки сжимают простынь, растрёпанные волосы спадают на белую ткань, скрывая побелевшие костяшки. Тело не слушается, и Достоевский сам подаётся на встречу подставленной руке. Хочется больше, быстрее, ощущать прикосновение пальцев, это возбуждение. Осаму ускоряет темп, и этого оказывается достаточно, чтобы в тот же миг почувствовать тёплую жидкость, вязко стекающую по руке. — Молодец, — Поцелуй влажным следом остаётся на шее Достоевского. Дазай ещё раз целует в щеку, проводит языком вдоль скулы и кусает. Пальцы скользят по бёдрам, пока губы Осаму целуют лопатки и выпирающие позвонки. — Я пойду, нам рано вставать. — Шепчет Дазай, развернувшись к двери, но тут же чувствует руку, стискивающую запястье. — Что такое? — Останься, — Едва отдышавшись, бросает Федор, — мы ведь ещё не закончили.