Когда отзвенит зима

Если хочешь нарушить тайну, Я легко прочту по глазам. Тишина от чужих укроет – Будем слушать её звучание. Я позволю себе забвение И в ресницах замрёт слеза.

Комната полонилась голосами. Теперь в доме Енджуна так было всегда, даже когда смолкали лунные дети. Иногда их не было вовсе, и дом продолжал ими пестрить — прицепленные наклейки на зеркало в ванной, клейкие стикеры с заметками на каждом углу, море кружек у его кровати, большую часть из которых Енджун ни разу не видел прежде, горшки с цветами и конфетами. Под ногами скучивались кофты, игральные кости и рисунки. Енджун первое время старался их убирать; складывал на подоконник, ближе к солнцу по ту сторону окна дома напротив — боялся не то привыкнуть, не то того, что выроненное колдовство в отсутствии чародеев потухнет. Потом понял, что бесполезно. На содранные наклейки поверх зеркала клеились новые, кофты сплетались в ковер и полностью застилали его комнату. Наверное, их следы прочно вросли в дом. Когда-нибудь и его проглотят. В ногу что-то вонзилось. Енджун, щурясь и шипя, осторожно пошевелился, опасаясь, что случайно раздавил тепличные поцелуи полуночных разговоров. Но нет, то был выкрашенный в розовый ферзь; единственная настоящая шахматная фигура. Единственная фигура, которая ходила согласно правилам. Они лежали спутанной пряжей на енджуновой кровати в один из пятничных вечеров. Кай любил кучковаться и тесноту и раздражался, если они были раскиданы по всей комнате, даже если эта комната не подразумевала наличие целых пятерых детей, выкраденное светило, вездесущие тайны и бесконечную, бесконечную нежность; она и без того казалась совсем крохотной. Енджун и забыл о временах, когда ему думалось, что его комната большая и пугающе пустая — теперь некуда было и ступить. Тэхен укрывался учебником и что-то очень тихо бормотал Субину под ухо. Тот деланно вдумчиво кивал и пыхтел над кольцами, которые никак не налезали на разноцвет конусов. Кай чертил на стене над кроватью сферы и терпеливо молчал. Выдавал свое присутствие лишь частым-частым шмыганием. Бомгю подливал ему кипяченной воды из термоса, и тот периодически окунал в нее кисточку, нечаянно выпивая разбавленную позолоту акварели. Енджун лениво ковырял пластыри на локтях Тэхена, пружиня на кровати. Иногда ему вспоминалось запиханное глубоко-глубоко под нее его прошлое. То почти себя не выдавало — только шуршало плакатами всякий раз, когда кто-то тянулся за уроненным карандашом под кровать или искал там последних живых паучков. Бомгю аккуратным комьем пушистой ангоры сидел рядом, терся о его плечо лохматыми патлами и пятками тарабанил по субиновой спине. Носки привычно разные, на щиколотках позвякивали бусы. Чеканили время. Полезно. Енджун часто забывал, что у времени лишь одно свойство — спешить. Сон витал ненавязчиво, точно аромат свежей выпечки — Бомгю недавно учил маму Енджуна печь бисквит; в первый раз вышло дурно, но с каждым разом — с каждым сожженным противнем — получалось все лучше и лучше. Иногда Енджуну казалось, что ранними утрами Бомгю пробирался в их дом и кашеварил самостоятельно. Пришлось пару раз даже караулить ночами кухню, но никто не пришел. Разве что только в промежутках, когда Енджун бессовестно сопел в кресле. Енджун распахнул глаза — он не спал, просто задумался, — когда побрякивание бус на тонкой щиколотке прекратилось. Быстро окинув взглядом их телесный плед, свитый из рук и ног, понял, что все замерли. Бомгю остановил время. Кай отмер первым. Нетерпеливо мазнул его мягкой кисточкой по ровному носу, оставляя после себя тонкий водянистый слой золота. Енджуну подумалось, что Бомгю идет. —Ну? —Поторопил Субин, вслепую тыкая на кнопки, пока кольца витали в воде — один даже, наконец, улегся вокруг желтого конуса. —Я кое-что принес. —Рассеянно пробормотал он, озарившись так, словно вспомнил, по меньшей мере, что спас мир до того, как появился на пороге дома Енджуна. Впрочем, это было бы вероятно. Галетный вор неуклюже поднялся сперва на колени, уцепившись пальцами за енджуновы плечи, а после, ударив локтем Кая по предплечью — акварель из его ладоней поморосила Енджуну на затылок, — встал на ноги, едва не зарядив Субину по носу угловатой коленной чашечкой. Тэхен неспешно отложил книгу. Вытянутую ногу Енджуна обдало горячим дыханием — то был вздох облегчения Субина. Бомгю уселся к ним спиной, стянул с пола портфельчик и коротко им щелкнул. Попытался скрыть за собой таинственную интригу. Не рассчитал, что за узкой спиной шахматная доска будет отчетливо видна. Енджун когда-то давно играл в шахматы. С отцом. Дар Бомгю впервые сковырнул в нем заживающее прошлое. Они всегда приходили с чем-то. Кай оставлял здесь краски, наклейки и чай. Субин таскал сладости и сигареты, замысловатые пепельницы из жестяных банок, из глины, из старой копилки в форме свинки с подвыбитым ухом. Как-то раз притащил футбольный мяч. Тэхен башлял сладостями, книгами — к ним всегда прилагались самые разные закладки, — и гвоздями; периодически чинил им шкафчики и менял лампочки. Бомгю никогда не угадывался. Енджун ждал его точно Рождество. Однажды он принес коллекцию марок и целую коробку с письменами — долго рассказывал, что писал письма всем-всем-всем, от Санты до Ким Юны; говорил, что однажды ему даже ответили. Говорил, правда, что прелесть как раз-таки в том, чтобы ответа не получить, но радости от одного лишь ответа было немерено. А еще как-то раз принес самодельное мыло, склянки из химического класса, фотоальбом с фотографиями деревьев с подписанными их именами. Енджуну больше всего понравился пластилиновый дом в коробке из-под конфет. Бомгю поднялся — выдали бусы на щиколотке. Легонько пнул шахматную доску вперед. В задранном по солнечное сплетение свитере что-то усердно прятал. Енджун любил гадать Бомгю, но призрачность плоского живота, усеянного родинками, навязчиво ему в том мешала. На кровать, в ноги Енджуна и Кая, немного — за шиворот футболки Субина повалились игрушки из-под киндер-сюрприза. Пушистый ангорский свитер покрыл наготу снежного пустыря с проблесками подснежников. Кай вовлеченно потянулся к залежам игрушек. Взял сразу горсть, как всегда делал это, когда тянулся за конфетами. —Давно мы так не делали, —теплом разлился Субин, откладывая миссию поймать все кольца на потом. Повернулся корпусом к кровати и принялся что-то усердно искать. Бомгю довольно потоптался на месте. Тэхен ненавязчиво подложил ему под ноги плоскую подушку в виде раздутой белки-летяги, — и откуда только такая в енджуновой комнате? — и Бомгю уселся на нее. Медленно разложил перед собой шахматную доску. Достал розового ферзя — он слегка поблескивал в тусклой ржавчине светильника. С громким стуком поставил его на клетку. Кай стек с кровати на пол, зацепившись бусиным браслетом за краешек свитера Енджуна. Наверняка специально. Звал с собой. Субин выставлял семью черепах в ряд пешек. Их немного не хватало, и Субин, недолго думая, стянул из кармана Кая пуговицу. Замкнул ею шеренгу. Тэхен внимательно изучал игрушки. Покрошил случайно сборную фею на подставке, суетливо собрал ту назад. У Енджуна чесались ладони. В детстве он чесал их зубами; сейчас лишь усердно тер ими грубую ткань джинсов. Хотелось приспустить плед — зебру кто-то притащил из мазанки, кажется, — чтобы под кроватью не угадывались коробки. Теперь тайна была у него. Он-то думал, что те, кто имеет больше загадок за пазухой, выигрывают, но все, что он испытывал сейчас, жутко перепугавшись, что кто-то узнает о коробке с прошлым под его кроватью, — тошнотворная уязвимость. Интересно, у лунных детей было так же? Чувствовал ли себя уязвимым Бомгю всякий раз, когда загадочно замолкал и витал в космических пространствах собственных мыслей? Он казался Енджуну легким ровно до тех пор, пока не заставлял задуматься, какой ценой ему обходилась эта пушинчатость. Дорого. Невероятно дорого. У Енджуна от одной-единственной тайны — он себя усердно обманывал, потому что было еще кое-что, что он, возможно, не хотел осознавать, — невыносимо ныло сердце. У Бомгю таких — бескрайняя галактика. Кай поставил в клетку короля толстого пингвина с подтертой у клюва краской. —А почему не лев? —Возразил Субин, помахав в воздухе фигуркой льва. —Потому что пингвин, —Кай завертел игрушкой, ткнул пальцем в выцветшую красную краску под мордочкой, —королевский. —Он скорее императорский тогда, —заметил Тэхен, распластавшись на полу. Кажется, ногой задел термос и разлил немного воды на кофты. —Но лев — король среди зверей, —Субин поставил льва на противоположную сторону доски вместо фигуры короля. —А пингвины любят раз и на всю жизнь. Разве есть что-то сильнее любви? Все молчаливо приняли победу Кая. Они сели играть. Енджун пинал носками стену и считал молнии и пуговицы на стоптанных на полу кофтах, уложив взбитую макушку на краю кровати. Бомгю щекотал вытянутые руки Тэхена, легонько царапая коротко стриженными ногтями. Субин долго-долго думал над своим ходом, а Кай, напротив, действовал столь быстро, что они едва успевали понять, куда пропала пешковая черепашка. Иногда Енджун не понимал и чувствовал себя невероятно глупо, когда приходилось что-то спрашивать или уточнять: —Слоны так не ходят. Кай сосредоточенно поправлял крота в рыжей шляпе. Бомгю восторженно глядел на Енджуна. Так, словно ждал его слов по меньшей мере всю свою жизнь. —А это и не слон, —спокойно ответил Тэхен, приподнявшись на локтях и заглянув в шахматную доску. Свалился обратно, удовлетворив любопытство и вытянув руки на колени Бомгю. —Это крот, —кивнул Кай, —не видишь? Енджун взглянул на рыжую шляпу, под которой сидела крохотная игрушка. Он точно видел, что она стояла на месте слона и сошла прямо. Он, кажется, уловил суть игры. Взглянул на ферзя. А затем на Бомгю, исподлобья, стараясь ненароком. Вор солнца же отвечал без увилок, искрясь изнутри. —А ферзь тогда? —Понятливо поинтересовался Енджун. —А ферзь как ферзь, ходит как надо. —Вздохнул Субин, понимая, что ему утерли нос и затолкали в тупик. Бомгю все еще глядел на Енджуна. Восторженно и переживающе. Енджун очень трепетно собирал эти его взгляды. Каждый — новый, не похожий на другой. В этом снова было неизведанное. Ресницы слегка подрагивали, словно Бомгю переживал. Такое случалось редко — в последний раз Енджуну посчастливилось поймать солнечное волнение в первое знакомство лунных гостей с его пустой комнатой. Всюду тогда привычно валялись коробки, чемоданы, пакеты и сумки. Пылился ветер, забивались в занавешенные окна пустоты. Енджун ожидал увидеть, что они растекутся и здесь. Как сделали это на кухне — заштормили, обуревая собой все пространство. С его комнатой, очевидно, все было иначе. Енджуну было чуточку спокойнее, потому что он, кажется, понимал, почему. Бомгю волновался. Теребил полы свитера Субина, пока тот неловко топтался на пороге. Кай вовсю разглядывал дом напротив — «отсюда он кажется совсем другим!». Тэхен с ним спорил — «дом как дом, просто отсюда крышу видно». Енджун тогда неловко спихнул все коробки к стенкам. Лунные дети, не двигаясь, наблюдали за ним. Ожидали приглашения. —Что с вами, вы ведь не вампиры, чтобы вам индивидуальные приглашения выдавать, —мягко усмехнулся Енджун. Получилось нервно. —Ну, Гю кусается похлеще всякого упыря, —заметил Тэхен. Разрядил обстановку. Первым отмер Субин. По-великаньи шествовал среди пустоты и неуютности, оценивая кофейные стены, ветви за окном и одинокую, затерянную в заброшенности кровать. За ним урвался Бомгю — не успел расцепить пальцы на полах его свитера и случайно стянулся вслед. Плюхнулся на колени пред коробкой и ненавязчиво глотал взглядом ее внутренности. То же самое он иногда проделывал с Енджуном. —Ему правда нужно твое согласие, —Кай обронил секрет в самое ухо Енджуна, проскользнув мимо и шлепнувшись на кровать. Енджуну подумалось, что тактичность не то, чтобы очень сильная сторона Бомгю. Сразу на душе заискрились сцены первых встреч. Он взглянул на галетного мальчика, и тот, учуяв, поймал его взгляд. На мгновенье померещилось лето — знойное, жаркое настолько, что жгло щеки, обгорала кожа на носу и обвисала тонкой пленкой на шее. Немедленно возжелалась зима, короткий декабрьский день и завывание метели. Солнце плясало по лику Енджуна, скалилось совсем, совсем по-дружески. Закатное полотнище мерцало в глазах Бомгю, которые обманутому пленнику мальчика с предчувствием некогда ошибочно казались карими — на самом-то деле в них припеклось тепло, облитое медом и древесной смолой. Наверное, потому-то взгляд и казался липким и тягуче сладким. Енджуна обдало ветром. Проникновенным, но несильным. Тем самым, который спасает в жаркий июльский полдень. Бомгю удалось закупорить в себе и его, чтобы сейчас, улыбнувшись, распоясать и дать глотнуть точно живительную воду. Он сдался в ту же секунду. И рука Бомгю, одаренного безмолвным согласием, легла в сердцевину коробки. Енджун не помнил, как быстро они разобрали его вещи. Не помнил — не знал — и то, куда делась большая их часть. Половина улеглась в шкафу, оставив немного пространства на его дне — Тэхену нравилось иногда там посидеть. Он очень теплил одиночество, даже если все равно приходил в мазанку или к Енджуну. Просто отделял себя от всех за дверцей шкафа. Другая же часть вещей смешалась со следами жизнедеятельности иноземцев. Кофе на стенах покрыли рисунки, надписи, бумажные журавли. Повырастали на подоконниках цветы в глинянных горшках. Был еще чехол из-под гитары, в котором гитары, собственно, не было. Зато в ней ютились шарфы, мандарины и кружки. Пластыри елозили по полу сквозняком. Вокруг Енджуна выстраивался мир. Он состоял из его вещей, помноженные на лунные следы. Хотя честнее будет сказать, что мир вырос не из вещей. Не из материальных, вернее. Енджуну мерещились загадки, улыбки и таинственные символы. Он слышал их голоса там, где их не было. Наклейки на изголовье кровати разговаривали чаячьим смехом Кая. Из шкафа то и дело доносилось внемлющее безмолвие; иногда оттуда выпадали пластыри и тоска по дивану в промерзшей мазанке. В воздухе парил табачный дым, и когда что-то падало, звук сопровождался неловким сиплым бормотанием. А во сне Енджун то и дело обгорал, обнаруживая на утро расчесанные предплечья, в которые целовало чудесатое солнце. Лунные дети прибыли из другой вселенной и были вынуждены выстраивать нужную им экосистему вокруг себя. Они фотосинтезировали прямо посреди декабря, вверяя солнцу, выкраденному с хмурого зимнего небосвода, себя целиком и полностью, зеленели не разбухающимися ароматными цветами — хотя тюльпанами и гардениями были увешаны все окна в доме Енджуна, — но румянцем на призрачных щеках и вздернутых носах. Енджуну было страшно, что в их мире он умрет. Как умер бы на Марсе или на Луне. И всякий раз, касаясь крохотных ладоней, которые не сгорели от касания светила, он ждал, затаив дыхание, что сгорит сам. Что вмиг разучится дышать, что умрет. И умирал. Чувствовал, как предсмертные мурашки — вестники грядущей кончины — рассекали его тело на куски, прорывали дыры в коже, оседали под глоткой, ковали пятки и щекотали сердце. А потом он возрождался. Живительная вода лилась в него улыбками, касаниями и бесконечным доверием. Енджун не до конца понимал, почему его дом стал традицией, а не исключением. Они по-прежнему теснились в холодной мазанке, внаглую прогуливая уроки, облепляли обогреватели и таскали термосы с чаями. Но к пятнице стягивались на его пороге, выгуливая на коротком поводке солнце. Енджун сам видел, как оно, теснясь, втискивалось в его дом. Как обнимало супницу вместо кружки, как учило маму печь блины и шарлотку — жить, по большей степени, тоже. А потом, незаметно для всех, оставалось тут до самого понедельника. Пока в его комнате не показывался сонный лик мамы, оповещавшей о скорых уроках. Они с видом великомучеников степенно поднимались, ковали солнце в шарфы и кофты и тянулись к школе, лениво и неохотно. Легко брались на слабо и вновь шмыгали в лаз, витиевато перепрыгивая лужи и грязь, добирались до мазанки, отсыпались и курили, теплили истории и друг друга. Стягивались в школу к последним двум урокам, чтобы после завалиться в сокровищницу за мороженым и жвачками и вновь спрятаться во всевидящем укрытии. Енджуну нравилось. Ему поистине нравилось быть здесь, среди лунных детей и приставучих тайн. Нравилось делать вид, что прошлая жизнь в коробке под кроватью его не волнует. Быть может, в какой-то момент так оно и было? Или он ловко себя обманул. —Ен, что там? —Выпалил Кай однажды. Нетерпеливо и запальчиво. Так бывает, когда он очень долго сдерживался. Енджуну заранее не нравилось то, к чему все шло. —Что там? —Переспросил он и зачем-то вперился взглядом в Тэхена. Тот нервно дернул плечом и почесал локоть, засыпав вельветовую штанину пластырями. —Ну.. —Кай сник, и Тэхен, ожидаемо, взял его участь на себя: —Под кроватью, —неожиданно злобно пояснил он, —он имел в виду, что там у тебя под кроватью. Все замерли. Енджун почувствовал это по тому, как резко испарилось тепло — некому было его надышать. —Мы заметили нечаянно, —тихонько послышался Бомгю; он подполз ближе к Енджуну и аккуратно уложил подбородок на его колени, —подумали, что ты, должно быть, сам когда-нибудь расскажешь. —Просто у кого-то напрочь отсутствует чувство такта, —раздражился Тэхен, и Енджуну показалось, что тот отчетливо ощущает его негодование, растерянность и страх, словно они были ему родными, если не принадлежали ему вовсе. «А тебя где подобрали?». Енджун нередко вспоминал эту фразу Субина. Снова это эфемерно-призрачное ощущение того, что его эмоции разделяют настолько, насколько это возможно лишь в том случае, если их прожить самому. Вмиг переживания улетучились, оставляя место лишь саднящим догадкам. Тэхен прожигал дыры в Кае. Тот тщетно пытался спрятаться за спиной нервного Субина от пожирающего взгляда. И лишь Бомгю сидел неподвижно и выжидающе молчал. Глядел прямо на него, словно сквозь, в самую подкорку его сознания. Напряжение ощущалось непривычно. Енджуну подумалось, что такого рода ощущение в компании лунных детей и одного полулунного неуместно. —Да, —неожиданно мягко произнес он, и четыре пары глаз прилипли к нему; Енджуна немного тряхнуло от непривычной для него снисходительности — обычно он злился, обижался или хотя бы жутко раздражался, —наверное, когда-нибудь и правда должен был. Енджун слез на пол. Задрал одеяло, стянул на себя коробку. Абрикосовая ткань свитера запылилась, и он поспешил ее стереть. Протянул прошлое на ладони четверым иноземцам, перекатывая пылинки между пальцами от волнения. Кай таращился так, словно ему преподнесли если не клад, то карту сокровищ точно. Субин, все еще нежившийся в неловкости от произошедшего, расфокусированно выискивал в лицах друзей неведомо что. Тэхен прожигал в Енджуне собственное недоверие и что-то еще, что-то весьма сокровенное, отдающее волнением и сочувствием. Словно в этот самый миг разбивалось не его, енджуново, сердце, а тэхеново. И крах последнего звучал тысячекратно звонче, потому что что-то подсказывало Енджуну, что это было не в первый раз. Бомгю очнулся первым. Он стянул абрикосовый свитер. Расправил на коленях и рассмотрел каждую катышку. Изучил этикетку под воротником на спине, согласовал правила стирки на бирке, закрепленной швом сбоку. Подбросил в воздух и примкнул к Енджуну, вцепившись в его плечи крохотными пальчиками. —Тебе идет, —весело поделился Бомгю. У Енджуна от его улыбки на языке закололась горечь. —Гю.. —Аккуратно позвал он, перехватив тонкие запястья. —Примеришь? —Перебил Бомгю; Енджун все собирался с мыслями, чтобы отказать ему, а потом он просто:—Для меня? И Енджун сдался. Сдавался всегда, когда дело касалось Бомгю. Надевать на себя прошлое оказалось странно. Не неприятно, но грустно. В нем сразу взревели воспоминания и сожаления, которые тотчас же смешались с приятной ностальгией, запахом нероли и пятничным футболом с отцом под сырный попкорн. —Розовый тебе идет, —просипел Субин. —Это скорее цвет «бедра испуганной нимфы»! —Восторженно возразил Кай, и Бомгю подхватил его воодушевление: —Нет же, он бледнее, а этот — цвет «пощекочи меня»! Бомгю навалился на Енджуна, неуклюже тыкая пальцами под его ребра. Енджун, в общем-то, щекотки не боится. А вот внезапной близости — еще как. Он и сам не понял, в какой момент решил ответить. И вот они все, извалявшись друг в друге, бездыханно трепыхали грудные клетки — свои и чужие. Смех все еще звучал эхом по всему дому, сводило скулы от бесконечного хохота. Под кожей впечатались пальцы; возможно, цвели синяки. —Я думал, это абрикосовый, —внезапно разоткровеничался Енджун, повернувшись набок и взглянув на Бомгю, который подрагивал на груди у Субина. —Легко спутать, —утешил его мальчик из галеты. —Но это точно «Пощекочи меня». —Тогда мне нравится. Коробка была разобрана еще не скоро. Первым делом развесились плакаты и фотографии. Кай виртуозно лепил их к кофейным стенам, а Тэхен выверял на аккуратность и ровность. Бессмысленно, на самом деле, Кай все равно то и дело норовил их скосить. А потом среди запакованного кислого мармелада, бейсбольного мяча и совместных фотографий в покоцанных рамках с деревянной окантовкой нашелся конверт. Енджуну пришлось пожертвовать вырвиглазными червячками в шуршащей упаковке — их Бомгю любил более всего, — чтобы успеть припрятать письмо. Читать что-либо от отца казалось ему чересчур. По крайней мере, при лунных детях. Те каким-то образом все поняли и настаивать не стали. Енджун мельком глянул на Тэхена. Тот смотрел с неумолимым переживанием. Намекал на глубину предстоящего разговора. Он не знал, как он это понял. Просто Тэхен всегда был безразличен. Ленивая участливость не делала его поистине заинтересованным, и, между тем, он был пригвозден к ним. К мазанке, к сокровищнице, в которой они могли пропадать целыми днями, даже к дому Енджуна. К Бомгю, Каю и Субину. К Енджуну, казалось, тоже. Он не был похож на них — те были диковинными и немыслимыми, исполненные инородной жизни. Тэхен же был приземленнее. Играл роль остова, безмолвной и не требующей ответной реакции заботы. Добровольной услужливости. И вместе с тем его затишье было совсем иным, проникновеннее и, если честно, куда более пугающим. Он больше был похож на Енджуна — исключительного землянина. И тем казалась горестнее его участь: нет ничего печального в том, чтобы быть человеком на Земле; но быть человеком, которого принудительно спустили на извращенную, чужую планету с другой галактики, — трагедия. Тэхен это понимал. Возможно, потому он истекал кровью и бесконечно замалчивал боль. Потому что дети, спустившиеся на Землю, оставались лунными и инородными, диковинными и дикими. Самобытными, исполненными исключительным инакомыслием. Их пришествие не было наказанием или проклятьем — только добровольным интересом. Казалось, им было куда вернуться. А у Тэхена не было выбора. Он был недостаточно лунным для народа Луны и недостаточно заземленным для людей с Земли. И дороги назад у него тоже не было. Енджун чувствовал это, и ему было неутомимо страшно. —Потому что ты тоже через это проходишь, —поделился тогда Тэхен. Он перегнулся через перила на крыльце енджунова дома. Подобрал к груди тощие оголенные ноги и накрыл их полами растянутой кофты — субиновой, кажется. Дом источал смех; на улицу вышли они лишь вдвоем. —Что это значит? —Голос у Енджуна дрожал при виде раздетого Тэхена, костлявое тело которого трепыхалось в декабрьском ветре. Тэхен помолчал. Протянул вперед изящную ладонь, усыпанную пластырями и влагой. Енджун не сразу понял, что от него хотят, и тогда Тэхен потянулся в его карман за пачкой лазурного мевиуса. Енджун запоздало подумал, что слишком осмелел для того, чтобы курить прямо перед домом, когда в нем мама. Возможно, он осмелел для разговора с Тэхеном тет-а-тет, а храбрость перетекла и на вредную привычку. Он не был уверен. Уже ни в чем. —Они не предупреждают перед тем, как войти, —Тэхен с сигаретой вмиг сделался античным мыслителем, —но так оно и выходит, что то, в чем ты действительно нуждаешься больше всего, ты изначально никогда и не ждешь. Ты можешь этого даже не осознавать, и тогда оно совсем застанет тебя врасплох. Он стряхнул пепел с сигареты, и Енджун, путаясь в мыслях, попытался вспомнить, видел ли он до этого хоть раз, как курил Тэхен? Впустил ли он в легкие бесов рака и пневмонии впервые или они тайком частенько там трапезничали? —Я вот думал, что вовсе в них не нуждаюсь, —продолжил Тэхен, поняв, что Енджун отвечать что-либо не намерен, —они навязчивые и прилипчивые, лезут, куда не просят и изворачивают тебя наизнанку без твоего на то согласия. Енджун улыбнулся. Тэхен частенько ворчал, но сейчас это звучало особенно любовно. Тот тоже смягчился, обронив робкую улыбку и глубоко затянувшись. —У меня вообще-то не принято лезть в чужое пространство, —говорил он уже чуть менее раздраженно, —дома так вообще наказуемо. Мы все ходим по струнке, особенно когда дома отец. Это случилось впервые. До этого с Енджуном о своих жизнях никто не говорил. —А они в первую же встречу разворошили меня и мои принципы. Я никогда так не был близок к счастью, как в тот день. Мне было хорошо, а потом я вернулся домой и понял, что любая беззаботность наказуема. Тэхен притих. Енджуну подумалось, что ему необходимо было собраться с мыслями, и замолк тоже. Накрыл оголенные колени своей курткой, сложил на коленные чашечки предплечья. —Было тяжело. Они разубедили меня в этом, и тогда я подумал, что такова цена за то, что могу быть собой рядом с ними. И дело даже не в них, хотя ты тоже наверняка это понял, —Тэхен поднял на него свой взгляд и попытался заглянуть в душу; Енджун испуганно заметил, что нечаянно оголил ту для него, —они странные. Енджун тихонько кивнул, проникновенно и смазано затушив сигарету о бортик перила. «Странные». Таковыми они были. Не в плохом, но и не в хорошем смысле. Понимание этого слова они ухватили с собой с далекой Луны, и ни одно человеческое изречение не могло правильно его трактовать. —Дело не в том, что они странные, —продолжил между тем Тэхен, слепо поглядывая на тлеющую сигарету, —а в том, что рядом с ними ты тоже становишься таким. Меняешься, чувствуешь, как метаморфозы проходят через все тело, и перерождаешься. Перестаешь думать о странных вещах как о чем-то неправильном. И себе ты тоже больше не кажешься неправильным, при этом все еще оставаясь странным. Не таким, как они, но по-своему. Енджун понимал. И от этого ощущения — непривычного, но вкусного — сводило ноги. Залпом лилось щебетание сердца, которое тянулось в протянутые ладони Тэхена. Они словно срастались, сплетались телами и душами. Ему нравилось это ощущение. Вернее сказать, оно больше его не пугало. —Как ты понял.. —Начал было Енджун, и Тэхен залился смехом. Смеялся он приятно и редко. Вот так громко — впервые. —Бомгю не приводит иных, —просто ответил он, —он у нас маяк для тех, кто нуждается в нас. Я раньше тоже не верил, потому что был последним, а теперь я вижу то, что видели они, когда пришел я. «А тебя где подобрали?». Вот что имел в виду Субин? Вот почему он понимал, что чувствует Енджун, когда они только впервые встретились? Вот почему Тэхен прожигал его взглядом все то время, что Енджун проходил через свои первые метаморфозы? Тэхен медленно потушил сигарету — Енджун мельком заметил, как тот замешкался, едва не прикоснувшись тлеющим концом к предплечью, а после затушил о подошву ботинка и припрятал бычок в ладони. —Пойдем? —Тэхен искрился нежностью. У Енджуна от одного его голоса слезились глаза. —Спасибо. —Мягко произнес он перед тем, как его ухватили за руку и уволокли в недра тепличного дома.