Когда отзвенит зима

Феи лесные их в чащу манили И песен волшебных плели кружева. Дети не спали, дети внимали И шли, куда им приказала луна. Звезды танцуют лишь тем, кто моложе, С иными же строже беседы ведут, Чьи высохли души, чья высохла кожа, Кто вечно пеняет на ведьму — судьбу!

Енджун проснулся от страха перед тем, что все, что было прошлым вечером, ему привиделось. И еще, возможно, потому что кто-то подпихнул его под ребра — встрепенул сердцевинную птицу в острогах грудной клетки, и та недовольно гаркнула где-то в районе горла. Енджун испуганно распахнул глаза. Все его тело онемело, словно из него враз выкачали всю жизнь, — лохматая макушка Субина терзала колкими укусами его руку, на животе мурлыкал Бомгю, перебирая сквозь сон пальцами вязку на дымчатом свитере. Локтевой будильник ожидаемо зарылся в пластыри и кровоточивое подпекшееся месиво. Где-то в ногах побрякивали браслеты — ветер терзал их, знаменуя раннее декабрьское утро. Не успел Енджун понять, что он промерзал, как тут же утопал в тепле из лохматого шелка, крохотных пальцев, избитых локтей и ведьминых атрибутов. К этому неожиданно легко привыкнуть — Енджуну потребовалось чуть меньше пары минут в свежести оледенелой мазанки. Хотелось поглубже зарыться в одеяла, простыни, пледы, подушки и куртки, в выкройку из ног и рук, светлых голов. В тайнах — особенно. Енджун мужественно распрощался с отекшей рукой, которая утопала в медвежьей берлоге великана, — сквозь онемение он чувствовал, как Субин горячо на нее дышит и безмятежно пускает слюни. Пришлось даже мириться с трелью бусин, бисера и пуговиц, с заводными постукиваниями о ребра разноцветными пластырями. Если постараться, с крохотным вором солнца и всех цветов мира, утопавшем в дымчатом свитере, — тоже. Что-то клевало его в затылок. Сквозь сонную завесу трудно разобрать, было то умиление человеческому гнезду или пугающе быстрое примирение с самовольностью мазанки. Может, то проклевывалось его здравомыслие, которое четко давало ему понять, что так не бывает. В книжках Твена, Сент-Экзюпери или Кэрролла кипели приключения, ютилось космическое инакомыслие и переворачивалось мироздание; но в крохотной глазастой мазанке с Львиным Зевом на вратах — невозможно. Все, чем были богаты увешанные плакатами, картой мира, рисунками и простынями стены, — четверо детей с Луны и один затесавшийся землянин. Быть может, еще украденное светило. Но они не могли творить миры и рушить вселенские законы, не умели колдовать и писать историю. Не могли, но делали. В это верил Бомгю. И потому в это верил Енджун. Возможно, на его вере четверо лунных обитателей и прилетели к мальчику с Земли? Енджун довольно облизнулся; сквозняк тут же покусал во влажные губы. Что-то вдруг осело на его сомкнутые веки, и Енджун с досадой взмолился — лишь бы не пробуждение. Сон здорово на него влиял: пускал по ручьям дум восхищение и веру в небылицы. Словно он снова ребенок, словно никогда не переставал им быть. Это что-то прожигало тонкую кожу. Енджун терпел, чтобы не расчесать веки. Пришлось сдаться и открыть глаза. Нечто оказалось испытующим взглядом Бомгю. Он лежал на его животе, дышал в реберные остроги и подначивал неуемную сердцевинную птицу. Енджун медленно моргнул, подминая под веки сонливость. Бомгю — пришелец — повторил за ним. Енджун размяк в улыбке, тепля мысль о том, что иногда сдаваться крайне полезно. Бомгю заискрился в ответ. Им подыграл Субин, замычал и шумно подобрал слюни с окоченевшей руки Енджуна. Его вдруг озарило. Бомгю отзеркалил его удивленно-испуганный вид. Глаза из полумесяца обратились полнолунием, и Енджун на всякий случай ухватился за крохотные ладони, запутавшиеся в вязке дымчатого свитера — вдруг и впрямь привиделось и вот-вот пропадет. Но Бомгю лишь робко поделился теплом и томящимся интересом. —Мама, —выдавил Енджун сипло и прокашлялся; горло саднило, —волнуется, наверное. Енджун неохотно поделился волнением. Это означало, что ему надо уйти. Бомгю с минуту помолчал, улегся ухом поверх их сплетенных ладоней. Обжег дыханием его предплечье. Тэхен, перевернувшись, навалился на Субина, и тот наконец выпустил из заложников его руку, по которой тотчас же разлились кровяные ручьи, возвращая той чувствительность вперемешку с колкой болью. Вот он — знак. Ему правда пора. Енджун приподнялся на локтях. Что-то больно впилось в кожу на плече. Подумалось невольно, что локти у Тэхена вечно изодранные, потому что он диванный дух. Почему-то это показалось ему самым неоспоримым предположением. —Хорошо, —прохрипел Бомгю и, шмыгнув, тоже прокашлялся; восхищенно поделился: —В горле словно гирлянда полопалась. Енджун медленно кивнул. В его, кажется, тоже. —Или вчерашний фейерверк? —Защебетал Кай, тряхнув бусинами, бисером и пуговицами. Его голос звучал так, словно его обернули в капустные листья и запрятали на самое дно овощной корзинки. Бомгю понравилась его догадка, он заулыбался, тихонько растряс невидимые крылья за спиной. Помог Каю найтись. Или им с Енджуном — найти Кая. Случайно хватанул Тэхена за лодыжку, приподнял вместе с зебристым пледом. Диванный дух недовольно пнулся, перевернулся вновь и залез с ногами на Субина. Тот сквозь сон тяжело задышал, шире приоткрыл рот и, поняв, что легкие схлопнуты под острыми локтями, дернулся, испуганно раскрыв глаза. Выкройка из рук, ног и светлых голов ожила. Енджун завороженно глядел на солнечные нити — сплетенные пальцы, прижатые друг к другу тела, разделенное на пятерых тепло. Декабрь завыл за стенами мазанки, и Львиный Зев заскрипел на ветру, захлопав клыкастой пастью. Словно вот-вот их сдует прямо в челюсти, и те сомкнутся вокруг них, пока внемлющие глаза нерасторопно оглядываются вокруг, чтобы не допустить свидетелей ужасающего преступления. Бомгю поднялся первым. Мелко задрожал, сорвал с Кая одно из множества одеял и укутался с головой. Рядом пыхтел Субин, пытающийся спихнуть с себя Тэхена. Тот не спал — Енджун видел, как задорно подрагивают его ресницы, — но изящно выполнял роль спящего красавца. Кай, лишенный пожитка, подполз ближе к Субину и уткнулся Енджуну в ребра. Его словно пригвоздило: секундой назад он хотел подняться вслед за Бомгю, а минутами ранее — и вовсе бежать со всех ног домой, пока мама не заявила о его пропаже. А теперь он, точно околдованный, не двигался и даже не дышал, пока курносый нос щекотал грудную клетку. Приходилось догадываться по звукам о том, что там чудил Бомгю. Енджун прикрыл глаза, вслушиваясь. Что-то тихо-тихо зашелестело, гулко ударилось о столешницу, зазвенело и покатилось на пол, — Енджун представил, как галетный мальчик выудил из портфельчика эликсир бесконечности, не удержал в крохотных пальцах, хлопнул им по столу, и что-то упало. Что? Ложка? Вчера их было множество, на некоторых оставались глазурь и крошки, на других — жаркие поцелуи. Шарканье ног, скрип стула, пыхтение, — Бомгю сдержал обещание припрятать магическую жидкость. Что-то щелкнуло — Енджун поерзал от щекочущего дыхания Кая под сердцем. Теперь было трудно разобрать, то было внутри него или наяву. Лоб вдруг поцеловало прохладой. Енджун разлепил отяжелевшие под теплой негой веки — Бомгю, перевесившись через спинку дивана, верх тормашками разглядывал его. Он вдруг почувствовал себя голым: вор солнца зрил куда-то вглубь его сознания. Енджун постарался не думать о том, как ему до тепличных мурашек под дымчатым свитером нравится быть, — вдруг он умел читать мысли? Или, еще хуже, — воровать? Воровал он искусно. Так, что хотелось самовольно отдать все-все-все. На лоб лег солнечный осколок в рыжей кожуре. Тут же взорвался ароматом зимы и мандарина. Бомгю в противовес улыбнулся, перекатывая во рту самое теплое летнее солнце, которое лезло жгучими лучами через снежные зубы. —Корицу любишь? —Осыпалось солнце изо рта Бомгю. Енджун неторопливо кивнул. Бомгю кивнул в ответ, махнул головой в сторону. Теперь Енджун слышал, как закипал чайник. Ему не хотелось думать, откуда здесь электричество — под ногами пыхтел обогреватель, отовсюду мерцали ночники. Все-таки тут колдовали. Почему-то подозрения пали на Кая. Тот, точно услышав его мысли, поднялся — сонный птенец — шумно вдохнул воздух, воруя с Енджуна аромат зимы и мандаринов, вдыхая и запах лета, которое случайно разлил по мазанке Бомгю. —Кассия? —Догадался Кай, опалил вкрадчивостью солнечное сплетение Енджуна. —Кассиопея, балда. —Ругнулся полусонно Тэхен, сунул Субину в приоткрытый рот уголок ворсистого пледа-зебры. Субин отплевался. Почесал раскрасневшуюся щеку, на которой отпечаталась ладонь Тэхена. Устало взмолился: —Не надо нам наводнений. Бомгю тоже ожил — сквозь звон разливающихся рек кипятка по бесконечным кружкам послышалось пугливо-восторженное: —И чудовищ! Енджуна аляписто клюнуло толикой недосягаемости и чародейства. Он подобрался ближе к спинке дивана, выпутываясь из рук и ног, одеял, простыней и пледов. Субин по-великаньи растянулся на диване, закинув ноги на Кая, коснулся пяткой колена Енджуна, стряхнул с себя Тэхена и завалил на него руки. Кай совсем проснулся, уселся в позе лотоса и испытующе разглядывал мельтешащего за спинкой дивана Бомгю. —Да кассия как корица! —Возмутился уже спокойнее Кай. Тэхен недовольно поморщился, скинул с себя субиновы культяпы. Тот понятливо замычал, словно понял — Енджун читал в медовых глазах обратное. Решил сохранить тайну. Уже вторую, родившуюся в мазанке и грозящуюся умереть тут же. Из кухонного уголка — забитого тумбами, столами и стеллажами, морем кружек и одним солнечным вором — прозвучал пригласительный звон кофейной ложечки о стенки стакана. Кай подлетел первым, шмыгнул через спинку, громко грохнулся на ковер. Тэхен только раскрыл сонливые глаза — Енджуна облило пылким свечением. Пришло понимание, почему тот все утро нежился во тьме собственных век. Субин тоже запыхтел. Сперва сел на диване — что-то под ним треснуло, — после перевел великаний вес на ноги. Захлопал босыми стопами на звук. Енджуна пригвоздило к дивану. Его дух — со свечением из ясных глаз и кровавыми локтями — пепелил его взглядом. Не мог, видимо, покинуть обитель, пока в нем оставались посторонние. Они долго рассматривали друг друга: за спинкой дивана уже вовсю плескались голоса, горячительная корица и неторопливая жизнь. А после Тэхен поднялся, подтянул полосатый носок, выкраденный у Кая, и безмолвно протянул ему руку. Знал, наверняка, что Енджуна приковали чарами к дивану. А может, это сделал и сам диванный дух? Енджун ухватился за протянутую ладонь. Тэхен помог встать. На ноги и на путь к ответам на все-все вопросы. Жестяная банка с прорезями чудовищных глаз и горизонтальной тройки вместо рта покоилась на розовых ладонях Субина, который умудрялся дымить и пить кипяток из кружки одновременно. Бомгю старательно крутил ниточку пакетика чая к ручке кружки, подвешивая душистые травы к ее бортику; очаровательно грел ладошки о пляшущие чуть стертые ветвистые цветы на белой керамике. Кай постукивал бусинами о край столешницы и надрывисто поучал, как отличить кассию от корицы. Тэхен уселся между Субином и Бомгю, вжался в великана и пододвинул к себе кружку с чаем, налитым лишь наполовину. Лохматый курильщик едва не перевернул импровизированную пепельницу, осыпал пепел на штанины и самую малость — в кружку Кая. Тот не заметил, увлеченный лекцией о гневе Посейдона, обрушившегося на Эфиопию. Бомгю спешно отмотал пакетик чая от ручки, подменил кружку Кая на свою и принялся вновь неторопливо обматывать душистые травы — ниточка срывалась, с трудом наматываемая на сколотую ручку. Енджуна вновь околдовали горгоньи змеи — они тут всюду притаились. Тэхену пришлось подпихнуть его и самовольно усадить между ним и Бомгю. Тот зачем-то снова поздоровался. Енджун зачем-то поздоровался в ответ. Его не покидала мысль, что на улице еще не расплылась ночная тьма. Было совсем-совсем рано. А они уже вовсю жили, неторопливо распивали чаи, теплили истории и перепалки. Чай Енджуна, искрящийся корицей — кассией, как выявил Кай, — был распит на двоих — Бомгю сделал глоток рассыпанного по кипятку пепла, смешно откашлялся, рдея ушами, и все застолье выпрашивал по глотку у Енджуна. В итоге выпил весь, оставляя землянину пару скудных глотков и теплые следы губ на бортике кружки. Негромко завывал зимний ветер, колыхал челюсти на вратах и несмело кусал за спутавшиеся друг с другом пятки. Тэхен распластал полосатый носок и бледную ступу на лапах Субина, поверх улеглись малиновые пятки Бомгю — ему пришлось подтолкнуть енджунову ногу, чтобы тот успел впутать ее в человеческую печку; Кай распластал ноги поверх острых коленных чашечек, иногда щекотал пальцами ног набитые мандаринами животы. Посреди стола восседал контейнер с чем-то пышным и сладким — шестой кусочек, надкусанный вилками и ложками то тут, то там. Енджун все гадал, почему шесть. Пришлось нежить мысль о том, что лишним тут ничего не бывает, а если оно и есть, то у этого непременно есть смысл, о котором можно просто не знать или не догадываться. Чай плескался в кружках, которые сотрясались от каждого телодвижения, подливался кипяток, стыл подолгу и вился чабрецом, дольками лимона, кассией и кожурой мандаринов. Степенно печка разбиралась — дети стекались обратно к дивану, рассеянно искали утерянные — выкраденные — носки, натягивали кофты, свои и чужие. Енджунова оказалась натянута на Субина, а его широкая ветровка с линялыми щенятами свисала с Тэхена. На оголенные снежные хребтовые плечья Енджуна лег кардиган цвета какао — запах подсказал ему владельца; лавандовое мыло и порошок для стирки с трудом угадывался под ароматом душистого можжевельника и едва уловимыми сухоцветами. Галетный мальчик. Бомгю пришлось припрятать розовую дискетницу до лучших времен, и Енджун наконец сумел разобрать на ней драные кроссовки. —Куда мы? —Суетясь, спросил Енджун, пока вокруг шелестели куртки и обувь. —Не уверен, —озадаченно протянул Субин, почесав затылок, припорошенный крошками и пеплом, —маршруты обычно рисует Гю. Енджуну пришлось протискиваться через повисшего на Тэхене Кая, которыми, точно звездами, облеплен Бомгю. Тот старательно выискивал шов на свитере, пытаясь разобраться, какой стороной его натягивать. Славная картина — призрачная плетенная корзинка, припрятанная в потемках мазанки и исполненная планет, динозавров и ромашек. Ночники тоже забывали дышать — Енджун понял, что это нормально при виде Бомгю — и сбивчиво мерцали; корзинка волшебно расщеплялась в лучших традициях Шредингера и то наполнялась небесными телами, вымершими рептилиями и гадальными цветами, то враз опустошалась. Не пропадала полностью — дразнилась проглоченным светилом и ровной горкой терракотового носа. —Мы ведь тебя похитили, —вслух подумал Бомгю, нечаянно выкрав енджунов не озвученный вопрос, —теперь должны понести ответственность. Прозвучало убедительно. Не лишало бесконечных вопросов, конечно, но вынуждало исключительно верить. Они выбирались через лаз. Енджуну вновь посчастливилось получить по коленке кровавой фразой «Беги, Форрест, беги» на мягкой подошве. Контейнер с подъеденным кусочком сладкого и пышного пару раз хрустнул в громоздком кармане дутой куртки Субина, которому пришлось кряхтеть, собирая ладонями занозы и пошатывая хлипкий ряд деревянного забора. Великан неуклюже спрыгнул на промерзшую землю и всю дорогу забавно подхрамывал, лениво ругаясь себе под нос. Кай внимательно собирал обрывки слов, сжав ведьминские украшения в кулак, чтобы не мешали слушать. Тэхен иногда имел привычку сбегать. Точнее он шел с ними, спрятав ладонь в карманной Нарнии Субина, дребезжал на ветру костями и сминал тонкую ткань ветровки. Но взглядом сверлил абсолютно безжизненным — сбежавшим. Наверное, такое бывает, если разлучить дух от места его обитания? Енджун утопал в догадках. Хотелось немедленно расспросить Бомгю, и он тут же обратил взор на загадочника, но Енджуна подчас сдуло декабрьским ветром, в груди тоже что-то прострелило — проглоченные фейерверки случайно попали в легкие? Там теперь решето; абсолютно кровавое, зияющее червоточинами. Он даже пострашился дышать, а то и вовсе забыл, как это делается. Кровь разлилась по телу, скопилась росинками на обветренных ушах, в которые кусал ветер. Теперь же там скопился жар, ожогами клевавший морозный декабрь в ответ. Бомгю моргнул и вмиг рассеял проклятие. Енджун жадно вдохнул через рот — кровь не хлынула ручьями по подбородку, а проглоченный мороз не потеснил испещренные легкие. Никаких червоточин и крови, даже запаха гари, как от фейерверков. И все, что осталось от случайно переплетенных взглядов, — жаркое марево на ушах. Пришлось проверять, не растопился ли металл кольца в лавовых озерах. Под подушечками пальцев кожа плавилась, серьга суетливо провернулась — пока что нет. Енджун попытался сообразить, что не так. Под взглядом галетного мальчика, в котором плескались прошение, жалобная наглость и искрометная доверительность, было крайне тяжело даже вспомнить, каково это — думать. Субин вдруг притих, и Кай, увлеченный до того словесной жатвой, заполнил зимнее утро собой — выпустил из кулака бусины, бисер и пуговицы, зашуршал фантиками, принялся громко лопать жвачку и вселенские заговоры, теребил надорванный капюшон на куртке Субина, который изредка опасливо трещал. А после рванул вперед, разрывая океаны сухой листвы, весело гогоча и кружась в танце с декабрем. Что-то надломленно осознал — Енджун отчетливо видел это в том, как деревянно накренился Кай, как повернул медленно-медленно голову к ним, вопросил у Бомгю: —А куда мы? —Вернуть полулунного. —Просто ответил Бомгю. Енджун, ослепленный искрящимся отовсюду из одежд галетного мальчика солнцем, не сразу понял, что это значит. Зато уловил Кай: —В гости? —В голосе звенело торжество, намешанное с ужасом. Бомгю перевел взгляд на Енджуна, безмолвно вопрошая у него. К нему снова вернулись червоточивые легкие, исполненные кровью, вновь забылась техника дыхания. Зато вспомнились лазурные мевиус, а следом — и курево Субина, вмиг показавшееся ему самым легким табаком, от которого вовсе не тянуло вывернуть наружу стертые в труху легкие. —В гости. —Рассеянно ответил Енджун. Кажется, до него доходило. То самое нечто, граничащее с осознанием. Вот-вот, перед самым носом — осталось поймать. —А если меня не пригласили? —Ужаснулся побледневший Кай. Голос его казался белым шумом где-то вдалеке отсюда. —Пригласили! —Заверил Субин. —Но это должен сказать сам полулунный! —Обиженно захныкал Кай. Все выжидающе посмотрели на Енджуна. Тот и не понял — сверлил в призрачном виске, проглядывавшем из-под облачной шапки, пути к бескрайним вселенным мальчика с Луны. Бомгю не подавал виду, но Енджун точно знал, что внутри него теплится целая история, свои миры, свои законы. Что-то немыслимо волшебное, что-то ужасающе непостижимое. Внимание принялось кусать его спустя долгую минуту. Енджун, наэлектризованный высоковольтовой ладошкой в своем кармане среди обрывков автобусных билетов, брелков и спутанных наушников, все благополучно прослушал. Зато, наконец, понял, что произошло — ладонь Бомгю легла под его пальцы, скрывшись в карманной берлоге. —А? —Недоуменно озарился вмиг смутившийся Енджун. Тэхен нетерпеливо поежился: —Пригласи же его! —Он ткнул ладонью в Кая, который нервно теребил разноцвет камней на шее. —Приглашаю? —Неуверенно протянул Енджун, не отрывая взгляда от малиновых щек Бомгю. Кай весело полетел вперед. Останавливался на поворотах, выжидал остальных, ловил команду Бомгю и бежал в нужном направлении. —Разве они не знают, где ты живешь? —Енджун склонился ближе к Бомгю и совсем тихо прошелестел — еще чуть-чуть и ветер унес бы прочь. Побоялся, вдруг это еще одна тайна, которую надо сберечь. —Знают, —вор солнца забавно поморщился, —не знают, что ты живешь под носом. Енджун знал, как отреагирует мама — с точностью до каждой складки крохотной морщины на лице. Хотя бы по той причине, что каждый раз видел ее эмоции на собственном лице. Но наблюдать ошарашенный взгляд, в котором боролись волнение, наваждение отчитать и облегчение, все равно было непривычно. На нее смотрели ровно пять алых носов, малиновых щек и улыбок. Четверо сияющих взглядов и один — пугливо-робкий, оголенный и уязвимый. Енджун не знал, что говорить и надо ли говорить в принципе. Он, в общем-то, и не был в таких ситуациях до этого. И неловкость была исключительно в том, что мама тоже об этом прекрасно знала. Енджун выжидающе, с жадностью зверя жевал переливающиеся, точно самоцветы на солнце, эмоции в крапинах родных глаз и морщин. Шелковая сакура легонько трепыхалась, гонимая сквозняком, небрежно собранные волосы орошались на узкие плечи; из глубин дома эхом скакал табачный дым и запах гари — на этот раз сгорели все-таки мамины легкие. Бомгю засуетился, закрутил Субина на одном месте — он забавно подпрыгивал и шипел, стоило ему наступить на подвернутую ногу, — скинул из карманов его куртки пару листьев, пустую упаковку жвачки и руку Тэхена. Наконец, достал контейнер, в котором оледенело прыгал обгрызенный кусок пышного и сладкого. Протянул довольно маме — подношение. Енджун коротко улыбнулся, грея тепло по всему телу. Так вот почему шесть? Бомгю знал заранее? Ответ тут же забился с сердцевинной птицей в реберных острогах — предчувствовал. Енджун воровато покосился на нее. Та неуверенно и очарованно приняла дар, поймала взгляд сына и под едва заметную мольбу в сжатом кивке отступила, пропуская четверых инопланетных мальчиков и одного замаскировавшегося под них. Куртки порядочно вручались Субину, а тот криво-косо вешал их на крючки. Одежда теснилась, то и дело падая. Енджун стянул свою куртку, ухватился за капюшон и в порыве заметил блеснувшую ядерно-желтым змейку. Присмотрелся, стараясь привести в чувства сердце, которое заранее замерло. Все правильно, ему не показалось — над надорванной черной петелькой цвела бережно пришитая желтая, усыпанная блестками и ароматом мандаринов с можжевельником. Енджун ухватился за нее пальцем — куртка крепко повисла на нем. Пришлось искать встречи со взглядом солнечного вора, чтобы благодарно отвесить глупейшую сердечную улыбку. Бомгю ей в ответ очаровательно смутился; Енджун пожалел, что не может поблагодарить и за нее. Мама замерла в дверях, легко покачиваемая на ветру вместе с открытой дверью. Грязь от обуви расплылась по порогу, всюду валялись перчатки и шапки, шарфы, кофты. Енджун прошлепал по грязевым лужам к дверям, гулко хлопнул ею и легонько дотронулся до листьев сакуры на плече. Он, по-видимому, научился колдовать; мама тотчас же отмерла, одарила его изумленным, неимоверно теплым взглядом. Енджун даже поверил, что его не будут ругать. —А вы?.. —Она по-рыбьи приоткрыла пухлые губы и сомкнула их обратно. Тэхен на всякий случай прикрыл Каю уши — тот боязливо подобрался, страшаясь тому, что их все-таки не приглашали. —Друзья, —закончил за нее Бомгю, уверенно и непоколебимо. Совсем уж очаровательно. Мама взглянула на Енджуна, и тот перехватил ее легкую восторженность с отблеском недоумения. Подумать только — за сутки пережил эмоции, каких не испытывал всю свою жизнь. Она кивнула, легонько сжала предплечье сына и сильнее запахнулась в шелковую накидку. —Чаю? —Предложила она уже из кухни. Помимо голоса там струились французские песни и грохот. —С гибискусом, земляникой и розовым перцем! —Попросил Кай. Енджуну не надо было видеть маму, чтобы знать наверняка, как та забавно оторопела. Поискала даже, зная о том, что такого в их скромных пожитках точно не сыскать. —У нас только кофе с кардамоном, зеленый и черный чай. —Смутилась она. Бомгю метнулся к курткам, похлопал по карманам — своим и чужим. Выудил деревянную шкатулку, увешанную рисунками, наклейками и надписями. Хлопнул ею, выпустил древесно-лаковый запах и зашелестел пакетиками, обвязанными канцелярскими резинками. —У нас с собой, —робко поделился Бомгю, неуверенно заглянув в кухню, разложил на столе мешочки и принялся поочередно вертеть каждый в руках. Кай присоединился. —Вот, —он передал через Кая пакетик поменьше, в котором душисто перекатывались чаинки. Субин по-медвежьи топтался в дверях, смущенный до ужаса неведомо чем. Тэхен уже распластался на диване, спрятавшись под стол. Что-то беспрестанно звенело — его пальцы постукивали по спрятанным под сиденьем банкам, обвитым пылью и паутиной. Енджун вжался в кухонный гарнитур, неуклюже снес цветочную салатницу, которая осыпалась крупицами пепла — наспех скрытые следы преступления. Он умело сдержал себя; он не вправе судить ее, когда сам сбежал на целые сутки. Мама выглядела уязвленно и вместе с тем окрыленно. Ей было страшно, любопытно, хорошо и грустно. Тонкие пальцы путались в четырех кружках, крохотном заварочном чайничке и поглощающих с головой эмоциях. Енджун аккуратно накрыл ее ладонь своей, случайно обжегся о душистый гибискус в чайнике, стянул с верхней полки широкую супницу и подставил к недостающим кружкам. Мама благодарно сжала его пальцы. Что-то ему подсказывало, что благодарила она вовсе не за оказанную помощь в быту. —Прости, —шепнул Енджун, потопив кипятком в супнице щедрую горку чаинок, —я не сбегал если что. Точнее, не хотел, просто так вышло. —Ничего, —с надломом ответила она, и Енджуну показалось, что она вот-вот заплачет, но та шустро развернулась, подхватила кружки и расставила их на столе, —только у нас нет сахара, —обратилась уже к расплескавшимся теплом по кухне лунным детям. —А сахарная пудра? —Спросил Бомгю, и вместе с удивлением на лице мамы забурлила жизнь. Щекочуще неизвестная, но уже немыслимо родная. Вкрадчивая, сносящая все со своего пути, звеневшая смехом, французскими песнопениями, бусами и бисером, шмыгающим терракотовым носом, фантиками, шелестящим шелком сакуры. Енджун медитировал. Среди кухонного беспорядка, с бедламом в голове. В голосистых историях, мигании лампы, завывании декабря за окном. Его осторожно щекотали в ладонь — крохотные розовые пальцы, по которым струились громоздкие рукава свитера. Енджун вдруг вспомнил, что благоухает галетным мальчиком, светит в глаза кардиганом цвета какао и беззастенчиво рассматривает белые крапинки в пушистых волосах. Вокруг них всего четверо голосов, просьбы представиться и попытки заткнуть Кая, пока тот не завел любовную шарманку с именами, разделенными на пятерых, — он был точно уверен, что то была тайна, которая взрослым противопоказана не из вредности, а потому что они уже не поймут. Енджуну повезло больше — он запрыгнул в последний вагон. Еще чуть-чуть, и уже не успел бы. А пока его щекотали крохотные пальцы и смех мамы. Тэхен беспрестанно бренчал банками под сиденьем, Субин кусал зубочистку, а Кай ложками жевал мед. В четырех кружках и одной супнице расплывалась сахарная пудра. Кухня превратилась в огромный-огромный тайник — то тут, то там прятались фантики, свертки и пуговицы. Ронялись кольца, закатывались в дальние углы жвачки и конфеты. На уголок кухонного гарнитура аккуратно сложена деревянная шкатулка в рисунках, наклейках и надписях — Енджун спрятал ее наверх, когда Бомгю в четвертый раз не сумел допрыгнуть. В морозных окнах кухни расплывались теплом пальцы и рожицы, куда-то исчезли трупы мух, смахнулась паутина — обнаружилась на коленке Тэхена дымчатой пленкой. На уголок стола ловко и незаметно приклеена глянцевая грозовая туча, чуток надорванная сбоку. Енджун не успевал дышать — лунные гости расписались всюду. Обживались, роняли свои следы. Напитали комнату собой, космической магией и простой человеческой любовью. Его комната была следующей на очереди. Енджуна это радовало — вынуждало забывать о залежах прошлого под кроватью. Под ребрами, если честно, тоже. Жужжащим роем лунные лики скрылись на втором этаже. Мама неспешно плюхнулась на стул, попыталась дышать — Енджун помнил, что это нелегко в первый раз. Аккуратно ее приобнял, положил подбородок в шелковую макушку, с теплом заметил, что и та пропахла можжевельником. —Спасибо, —пробормотала она, мазнув губами в его предплечье. Енджун постарался не думать, за что — за то, что вернулся или за то, что его вернули? Может, за то, что привел в пустой дом жизнь? А может, это было сказано и не ему вовсе, и благодарили за то, что жизнь привели в Енджуна? А вместе с ним и в нее? Енджун пригладил сакуру на хрупкой спине. Сошелся на том, что благодарили его за щедрое пополнение в их скудной чайной коллекции.