Если враг идёт с тараном,

      Не сказать, что Феликс был умным ребёнком. Его родители чаще называли понимающим. Или хорошим.       Может, если бы он был действительно умным, он бы не позволял другим детям себя просто задирать. Задирал бы в ответ или хотя бы давал отпор. Или, только в самом крайнем случае, говорил взрослым о том, что его задирают. Тогда проблема хоть как-то бы решилась.       Может, если бы он был действительно умным, он хотя бы намекнул родителям, что вместо психолога или всевозможных репетиторов он с радостью бы попробовал заняться чем-то более подвижным и мальчишеским.       Но так как он всего лишь был понимающим, он не протестовал против того, каким его видели родители. И если они хотели, чтобы он попробовал себя в музыке, то почему бы и нет. Действительно, он же ничего не потеряет. Пару недель отдохнёт от учебников, попрактикует английский, освоит что-то новое. Да, звучало всё очень даже неплохо. Феликс понимал, что родители хотели для него как можно лучше: он пробудет там всего лишь две недели вместо четырёх, а потом они полетят на Дайер.       Но так как он был всего лишь хорошим, он молчал. И потому что, хоть грамматика английского далась ему просто, а слова запоминались легко, язык не мог выговаривать нужные звуки. И ладно бы говорить так в Германии, там большинство так говорит, но в Англии это звучало ужасно.       С вожатым пришлось говорить. Тот вежливо спросил, откуда он.       В домике, куда его поселили, уже было трое мальчиков. Один сильно младше, двое других старше. Феликс поздоровался с ними кивком, на что те недоумённо пожали плечами. Но спрашивать ничего не стали. Может, и хорошо, что его приняли за немого?       Феликсу всегда говорили, что притворяться — плохо. Однако папа шёпотом заговорчески добавлял, но если очень нужно, то можно. И Феликс всегда задавался вопросом: очень ли ему нужно?       Вообще, он бы ответил, если спросили. Наверное. В конце концов, он же не притворяется, что у него заикание или что-то в этом роде. И немым он тоже себя не называл.       Разобрав вещи, он сел на кровать. Другие ребята, Майлз, Энди и Тоби, как он услышал, тоже располагались, даже достали инструменты: флейта, скрипка и укулеле. У Феликса с собой была только нотная тетрадь — пианино он с собой ни за что не потащил бы.       На организационном сборе перед ужином он сел один в дальнем углу. Сильно отросшие волосы, почти до плеч, лезли в глаза, но он специально не взял с собой ленты и резинки.       Эта идея пришла ему ночью. Совершенно внезапно вспомнилась цитата из какой-то книги:       Если враг идёт с тараном — строй стены крепче. Да, он не попадёт во враждебную обстановку в классическом смысле. Но волосы могут буквально стать барьером между ним и миром. Оградить его. Спасти. Как стены.       Однако стены могут пасть не только из-за тарана. В теории, ложкой проковырять тоже возможно. Но стены, особенно воображаемые, можно убрать и самому. — Можно сесть с тобой?       Это произошло за завтраком. Он снова сидел один вдали от шумных компаний. Было видно, что свободные места были. Но не ему кому-либо указывать.       Он кивнул. Перед ним сел мальчик примерно его возраста. Улыбался. — Меня зовут Тристан. А тебя? — Феликс. — Ответил он тихо, — приятно познакомиться.       Его спросили — он ответил. Не было причин не быть вежливым. С именем ошибиться сложно. — Ребята сказали, ты и слова ни произнёс, как приехал. Всё в порядке?       Феликс кивнул. Мог бы и ответить. Но было уже поздно. — Не любишь говорить?       Тристан явно был из тех людей, которые вырастают гиперзаботливыми, но из лучших побуждений. И это не было плохо в общем, только сейчас, только в этой ситуации, только для него. — Люблю. Но стыдно.       Он знает, что «л» звучит слишком мягко. — Почему? — Я из другой страны. Думаю, это заметно.       Тристан задумался. Анализировал то, что уже услышал. Вспоминал. Искал, что не так. — Да не особо, если честно, — солгал ведь, с горечью подумал Феликс, — но если ты хочешь не выделяться, то тогда тебе надо больше говорить. — Как научусь, так буду, — прошептал он, а Тристан звонко рассмеялся. Беззлобно, вроде — Откуда ты? — Германия. — Нет смысла просить тебя что-то сказать на немецком, да? — Тристан улыбнулся, а Феликс кивнул. И тоже постарался улыбнуться.       Это не стало началом великой дружбы. Это даже не было началом каких-либо перемен. Просто. Этот мальчик стал иногда подходить к нему, чтобы спросить, всё ли в порядке, не нужно ли ему что-то.       Ему бы любовь к музыке, но она либо есть, либо нет. И кто-то другой это дать не может.       Музыка для него — ритм и механическое повторение того, что ему показали. Он не слышит и не чувствует звуки. И не знает, хотел ли бы. На последней странице нотной тетради он тайком рисовал башни, которые видел на заброшенном храме на острове в их с родителями последний визит. И делая это, Феликс чувствовал себя куда счастливее, чем сидя за пианино. — Ты как Дэвид, — заметил как-то Тристан и показал на мальчика в чёрной толстовке, — его тоже сюда родители отправили. И музыку он не любит. Но он любит меня, — спокойно сказал он.       Феликс притворился, что понимающе кивнул, но понимания не было. Откуда в таком возрасте можно знать, что такое любовь?       И знал ли Дэвид, что Тристан его любит? Потому что вёл он себя так, как ведут те, кто не знает любви — он делал больно.       Он боли не боялся. Знал, как сделать так, чтобы задиры теряли интерес. Сперва только нужно было немного потерпеть. Вряд ли он услышит что-то новое о себе.       Сперва задиры ищут слабое место: внешность, ориентация, манера говорить, имя или фамилия, что-то, связанное с семьёй, или зависимости.       Он знает, что его длинные волосы не останутся незамеченными. Как и то, что худой. Как и то, что он молчит. И то, что он из Германии. В общем, поле для подколов — бесконечное. И он готов.       К физической боли тоже. Задиры обычно не причиняют серьёзного вреда сразу. Но с такими, как он, им скучно — никаких ответных реакций, никакого внимания к ним. Всё, что им нужно — внимание. И никак по-хорошему они его получить не могут.       Так что, он был готов. Феликс легко пережил недружелюбную манеру говорить, легко пережил пинок по ноге и даже не дёрнулся. Уже не так легко было с тем, что Дэвид дёрнул его за волосы. Он в принципе не любил, когда его волосы трогали, парикмахеры, разве что. Стало легче после пинка по колену, хотя точно останется синяк. Всё равно, колени — что-то менее личное.       Но Дэвиду, кажется, действительно было плевать на слово «личное» в целом.       Здание, где были душевые, куда он выбирался ночью, когда там никого не было, было единственным местом, где он мог быть собой в большей степени.       Душевые, вообще, это то место, где люди оказываются в чуть ли не самом уязвимом виде — раздетые. Ему повезло, что он успел одеться хотя бы в пижаму. — Выглядишь, как мокрая крыса. Знаешь, белая такая. У них ещё глаза красные.       Феликс вздрогнул. Дэвид слез с подоконника и подошёл к нему. Очень близко. А они были одни. — Выглядишь, как очень подозрительный тип, который подглядывает за одногодками в душе.       Он умеет быстро думать. Он не боится боли. Не боится Дэвида. В чистом холодном свете тот выглядел не как тот, кто хочет причинять боль. Феликс не мог сформулировать, что именно чувствовал по отношению к нему в этот момент.       Дэвид шагнул в его личное пространство и толкнул к стене. — О, так ты всё-таки умеешь говорить. — Никогда не утверждал обратного.       Перед такими людьми нельзя показываться слабым или напуганным. Однако и нельзя и чувствовать себя слишком уверенно. Нужен баланс. — Думаешь, самый умный?       Феликс не назвал бы себя умным. Или внимательным. Потому что если бы он действительно был внимательным, то обратил бы внимание на то, что Дэвид всё это время смотрел только на его губы.