С корнем вырвала

17 октября. Увы, условия, в которых нам всем приходилось существовать в последнее время, способствовали развитию всякой заразы. И вот теперь, стоило с улиц уйти наконец злосчастной песчанке, эта зараза высыпала туда вместо неё и накинулась на выживших с подорванным иммунитетом. Меня стороной не обошло, как ни пытался обезопасить себя. Видимо, не последнюю роль сыграло курение, слишком часто рука тянулась к сигарете со всем этим стрессом, но главным образом – обильно цветущая твирь, и то, чем был пропитан воздух в заражённых кварталах. Странно лишь, что никто из горожан пока не обращался с подобными жалобами. Я ошибочно полагал, что это обычный бронхит. Крайне неприятное заболевание в городе, где при переломе тебе скорее всего предложат аскорбинку и припарки, но не смертельное. Симптомы были налицо и не оставляли поначалу никаких сомнений в верности диагноза: ощущение сдавленности и жжения в грудной клетке, влажный кашель, температура (до 37,8 градусов). Мокрота желтоватого оттенка (к концу второго дня приобрела коричневатый оттенок с кровяными сгустками и горький привкус, очень плохой знак), дыхание с характерной хрипотцой, частичная пропажа голоса. Анализ крови как на первый, так и на второй день протекания болезни, не показал, правда, никаких отклонений от нормы. Лечение, за неимением необходимых медикаментов, est vel canonica: витамины в рационе, большое количество воды, благо хотя бы она теперь не в дефиците, ингаляции. С чистым, свежим воздухом здесь, конечно, проблемы. Нечто из ряда вон произошло сегодня, на третий день. Возможно, я случайно вдохнул или съел что-то, это бред, конечно, но иного рационального объяснения случившемуся найти не удаётся. После сильнейшего приступа кашля я выплюнул на ладонь растение. Росток, если быть точнее – Ева, к сожалению, ставшая свидетельницей, сказала, что похоже на белую плеть, я в степных травах не разбираюсь и спорить с ней не буду. Я максимально подробно описываю всю симптоматику, чтобы в случае чего, Бурах, у тебя осталась хоть какая-то информация об этой новой, возможно, напасти. Ян беспокоится и несёт какую-то чушь, сдобренную вашим степным фольклором, я же опасаюсь паники, которая неизбежно поднимется в городе, стоит только информации о моём странном заболевании просочиться за стены этого дома, потому пока что умолчу о ней даже от тебя. Город слишком устал от эпидемий. Ева тоже будет молчать и передаст эти бумаги тебе, если со мной вдруг что-то случится. Надеюсь, оно не заразно – Ян отказывается переезжать в «Разбитое сердце» на время, а из комнаты порой приходится выбираться за водой. 17 октября, доп. Это тоже какой-то инфекционный процесс? Ввёл дозу пенициллина внутримышечно, к сколь-либо значимым улучшениям не привело. Температура тела поднялась до 38 градусов. Жжение в груди усилилось, страшный кашель. Жаль, в городе нет необходимого оборудования, рентгенологический аппарат дал бы больше конкретики. 17 октября, доп. Ещё два ростка. Может ли степная трава прорастать в теле человека? Если вдохнуть семена, к примеру? Согласно вашей мифологии, она ведь завязана на крови. Были ли такие прецеденты раньше? В таком случае мы все в опасности – срочно необходим карантин, марлевые повязки на лица, в домах не проветривать. По-хорошему – уничтожение всей растительности вблизи города, только сожжение создаст пожароопасную ситуацию, придётся скашивать, приняв все необходимые меры безопасности. Впрочем, я не имею ничего против, чтобы этот проклятый город сгорел. Проклятым я его вовсе не метафорически сейчас именую. Я уже отправил предостерегающее письмо Сабурову, пока без уточнения, что именно нам грозит, но при необходимости он быстро мобилизует все силы для карантина. 17 октября, доп. Температура повысилась до 38,3. Общая слабость, сонливость, апатия. Сердцебиение учащённое, голос совсем сиплый, дышать становится сложнее. Сравнил образцы растения solutus est a corpore с тем, что где-то добыла Ева. В первом больше силы и жизни, но в остальном никаких различий. 18 октября. Спал плохо, лихорадит. Сейчас раннее утро, состояние организма с момента последней сделанной записи ухудшилось настолько стремительно, что становится страшно, даже песчанка была милосерднее. Анализ крови вновь не показывает отклонений от нормы. Кашель с кровью, сгустки тёмные, иной раз содержат небольшие частички этой белой плети, мелкие семечки. 18 октября, доп. Оно растёт прямо внутри меня. Вытягивается, расправляет листья и колоски, горчит, как твои травяные настойки. Неясно, где корень – в лёгких или же прямиком в сердце? Выдрать не получается, спровоцированные рвотные позывы не помогают избавиться от дряни. Готов глотать гербициды, будь под рукой хоть что-нибудь, но увы. Возможно, на их основе удалось бы даже создать лекарство, что не сильно вредило бы человеческому организму при употреблении. Скорее всего оно не заразно, у меня не осталось ни сил, ни голоса, чтобы спровадить Еву из комнаты, и чувствует она себя нормально. Принесла от младшего Ольгимского какую-то книгу. В степном фольклоре об этой болезни действительно имеются упоминания: ханахаки, бич нерешительного влюблённого. Как бы абсурдно не звучало, но я даже почти готов поверить, имея за душой подобный грешок. Amor tussisque non celantur, как говорится. Ева умоляет сказать, кто. Не она. Чувствую себя ужасно, но ещё в сознании, сил едва хватает на то, чтобы думать и писать, но уснуть не получается, а рассматривание потолка не самое интересное времяпрепровождение. 18 октября, доп. Это глупо. Пережить столичные гонения и чуму, а умереть из-за тебя, Бурах. Даже не за тебя, а… К дьяволу. В этой книге написано, что спасением могут служить лишь ответные чувства со стороны любовного интереса. Этот город лишил меня даже возможности самостоятельно распоряжаться своими чувствами – либо признавайся, выставляя себя круглейшим идиотом, либо отправляйся в могилу. Впрочем, даже если бы я сейчас и решился, сил на нормальное признание совершенно не осталось. Я люблю тебя, Артемий. Довольствуйся этим и убирайся к чёрту, степь. 18 октября, доп. Надо подняться и сжечь эти листы. *** — Дурак ты, ойнон. Там Сабуров весь город на уши поставил, а чего стоим — никто не разумеет. Бурах с лёгкой, чертовски обидной, стоит признать, улыбкой отложил смятые листы в сторону и вновь присел на кровать к больному. Его приволокла сюда Ева – сжечь записи Даниил ожидаемо не сумел, прикрыв глаза на минутку и провалившись в часовой бредовый сон, потому их отыскала девушка и, расшифровав ставший совсем кривым к исходу почерк, побежала к виновнику всех бедствий, заполучив наконец вожделенное имя. Больной, хмурый, взъерошенный и закутанный по самый подбородок в одеяло, бросил в сторону менху колючий взгляд и отпил горячего отвара из всученной в ладони чашки. Отвар травяной, но сладкий и с едва заметной лимонной кислинкой, успокаивал разодранное кашлем горло и приятно согревал изнутри, стебли белой плети, впрочем, не уничтожая – сами вышли. Вон она, на столе, рядом с беспорядочно раскиданными медикаментами и книгами, перестала наконец мучать истощённый организм. — Это совершенно ненаучно. Степь эта ваша — дурная. Ничего хорошего из неё не выходит, только болезни и смерть. Голос после пережитого всё ещё ужасно хрипел, но по крайней мере вернулся, и говорить теперь стало не так больно. Развивалась болезнь дней пять, а ушла полностью за один неполный, и не понадобились даже никакие лекарства, Бурах просто пришёл, обнял, и долго-долго шептал на ухо что-то на своём, степняцком, непонятном, но успокаивающем. И сон под его горячим шёпотом из лихорадочного превратился в лечебный, глубокий и спокойный. Данковский был зол – на степь, на Уклад с его фантасмагорией, на город, на неправдоподобность всего произошедшего, но злость была глухая, ленивая, то ли из-за самочувствия плохого, то ли из-за смирения. Ну, происходит здесь иногда такое вот. Зато какое поле для научных изысканий. — Она не зла тебе хотела, эрдэм. — Артемий вновь улыбнулся, на сей раз добродушно, устало малость, и встрепал ещё сильнее волосы на чужой макушке, огладив тяжёлой ладонью. — Степь лучше нас всё видит и чувствует. Знала, что линии наши сплелись накрепко, а первый шаг никто сделать не решался. Вот и подтолкнула под лопатки, с заботой почти материнской. — Вот и подталкивала бы тебя. Откуда мне знать, что эта чертовщина означает? — Тут прогадала, конечно. Только вот у нас все знают, что трава, произрастающая из самого сердца, означает. Самое искреннее признание, которое не будет отвергнуто. — А у нас в столице все знают, что вскрытия умершего по неясной причине должен проводить квалифицированный хирург, что трупы во время эпидемии безопаснее сжигать, и что в населённом пункте должен иметься хотя бы один функционирующий госпиталь, обеспеченный беспрерывной подачей чистой воды, минимальным набором обязательной аппаратуры, и хотя бы небольшим штабом квалифицированных врачей. — Данковский, выговоривший весь воздух из лёгких, глухо закашлялся и вновь приложился к чашке. — Что с ней сделаешь? На тинктуры свои пустишь? — Нет, это для меня. На всю жизнь сохраню. — Бессмысленная и беспощадная степная романтика. — Даниил изогнул губы в кривой усмешке, снисходительно фыркая. Вместо ответа Бурах лишь придвинулся ближе, приобнял за укутанные плечи и без лишних прелюдий приник губами к чужим, искусанным и сладким от травяного настоя. И не оставалось никаких сомнений, что не оттолкнут, ответят – степь с корнем вырвала.