Любовь графа

      — Ваша светлость, — Я склоняю голову, чувствуя, как холодный воздух коридора обжигает разгорячённые щёки. Думаю, что он сейчас пройдёт мимо, растворится в полутьме графского крыла, направится к Светлане, к её шелкам и уверенным жестам. Но он останавливается. Шаги замолкают. Пальцы, тёплые и сильные, ложатся мне под подбородок, заставляя поднять взгляд.       — Я тебя не знаю. Как тебя зовут?       — Настя, ваша светлость, — Слова застревают в горле, выходят шёпотом, срывающимся на вздох. Он не отводит глаз. В полумраке, подсвеченном тусклым светом факела, его глаза кажутся ещё глубже, ещё пронзительнее. В них нет ни угрозы, ни привычной графской отстранённости. Только какая-то тяжёлая, почти детская усталость и жадное, неосознанное ожидание.       — Настя, — Он повторяет имя, пробуя его на язык, будто пробуя незнакомое вино. — У тебя красивые глаза. Как давно ты в замке?       Он убирает руку, но делает шаг ближе. Расстояние между нами сжимается, воздух становится густым, насыщенным запахом дождя, старого дерева и того самого терпкого аромата вина, что теперь навсегда останется в моей памяти. Сердце бьётся где-то в горле, отдаётся в висках, в кончиках пальцев.       — Чуть больше двух недель, ваша светлость.       — Ты позволишь мне поцеловать тебя? Всего один поцелуй. Уверяю, тебе понравится.       Я хочу сказать, что это неправильно. Что прислуге не подобает. Что он граф, а я — никто. Но его губы уже касаются моих, и все слова рассыпаются в прах.       Он целует не так, как деревенские парни у колодца, жадно и грубо, пахнущие брагой и потом. Его поцелуй мягкий, осторожный, почти вопрошающий. Ладони скользят по моим плечам, по спине, через ткань платья, и я чувствую, как тело отзывается на это прикосновение невольным вздохом. Он прерывается, дышит мне в губы, смотрит в глаза, и я, против всякого смысла, против страха, прижимаюсь к нему, чувствуя, как ноги перестают держать, как мир сужается до точки контакта наших лбов, наших дыханий.       — Не так, не здесь, — Он шепчет, и в голосе звенит что-то надломленное. В следующую секунду земля уходит из-под ног. Он подхватывает меня на руки, и я невольно обвиваю его шею, цепляясь за ткань рубашки, как за единственное, что удерживает от падения. — Продолжим у меня в покоях.       — Ваша светлость, прошу вас, не надо, — Выдыхаю я, когда он ногой открывает тяжёлую дверь. Он сажает меня на край широкой кровати, прикрытой тяжёлым бархатным покрывалом. Воздух в комнате тёплый, пропитанный запахом воска, кожи и едва уловимой горечи табака. Он прикрывает дверь, и замок щёлкает, отрезая нас от остального мира. Его пальцы уже тянутся к пуговицам камзола. — Прошу вас, отпустите меня.       — Ты уверена, что хочешь уйти? — Камзол сползает на пол, глухо шлёпаясь о ковёр. Он остаётся в белой рубашке, расстёгнутой на груди, и смотрит на меня так, будто видит призрак. — Если хочешь — я отпущу. Но если разрешишь поцеловать ещё раз… можно?       Я киваю. Не словами. Просто киваю. И он снова целует меня.       На этот раз поцелуй не нежный. Он будоражит, сводит с ума, пробуждая во мне что-то тёмное, незнакомое, пугающе сладкое. Я не замечаю, как его рубашка оказывается на полу, как его ладони, горячие и умелые, скользят под подол моего платья, как пальцы расплетают тесёмки корсажа. Но когда он начинает стягивать с меня платье, страх возвращается, холодный и острый.       — Ваша светлость, пожалуйста, позвольте мне уйти, — Шепчу я, когда ткань падает на пол, ложась рядом с его рубашкой. Я пытаюсь прикрыть грудь руками, сжаться, стать невидимой, пока он стягивает с меня панталоны. Тело дрожит. Не от холода. От осознания того, что происходит.       — Не бойся, маленькая, — Его голос хрипнет, он целует мои пальцы, разжимает их, отводит в стороны. — Я не сделаю тебе больно. Тебе понравится. Ты ведь, и сама этого хочешь.       Его губы касаются шеи, плеча, ключицы. Потом опускаются ниже, и я невольно выгибаюсь, когда его дыхание касается чувствительной кожи. Из горла вырывается тихий стон, который я тут же пытаюсь подавить, кусая губу. Он поднимает голову, улыбается — криво, устало, почти печально.       — Вот видишь, всё будет хорошо.       Он покрывает поцелуями живот, бёдра, и когда снова возвращается к губам, я не могу и не хочу возражать. Тело живёт своей жизнью, дышит, отзывается, забывая о страхе. Я закрываю глаза, цепляюсь за его плечи, чувствую, как сердце колотится где-то между рёбрами, и в этот момент мне кажется, что я исчезаю, растворяюсь в нём, в его тепле, в его запахе.       — Ты красива, — Шепчет он, отстраняясь на секунду. В его глазах мелькает тень, будто он смотрит сквозь меня, куда-то далеко, в прошлое. — Но не похожа на моего ангела. Жаль.       Я не успеваю понять, что он имеет в виду, как чувствую резкую, жгучую боль. Тело напрягается, дыхание сбивается, из глаз невольно катятся слёзы.       — Что-то не так? — Он замирает, его пальцы сжимают моих бёдрах.       — Я не хочу, пустите меня, — Выдыхаю я, сжимая зубы. Слезы застилают глаза, горло сжимается спазмом. — Пожалуйста.       — Не сейчас, маленькая, — Его голос звучит глухо, почти умоляюще. Он не отпускает. Не может. В нём слишком много вина, слишком много одиночества, слишком много лет, прожитых в ледяной скорлупе. Он начинает двигаться, и боль, острая и неумолимая, постепенно отступает, уступая место странному, всепоглощающему ощущению. Я кусаю губу, чтобы не кричать, цепляюсь за его спину, чувствую, как тело само отзывается на каждое его движение, как страх переплетается с пробуждающимся желанием, как я теряю себя в этом водовороте.       Когда всё заканчивается, он тяжело дышит, опускается рядом, натягивает на нас край покрывала. Я пытаюсь отвернуться, спрятать лицо в подушку, чтобы скрыть слёзы, чтобы не дать ему увидеть мою разбитость. Но он притягивает меня к себе, укладывает голову на своё плечо, целует в висок. Его рука лежит на моём боку, тяжёлая, тёплая, живая.       — Нам с тобой нужно поспать. Восстановить силы. Отдыхай.       Я лежу, стараясь не дышать слишком громко, не шевелиться, ждать. Минуты тянутся, как часы. Дыхание его становится ровнее, глубже. Рука расслабляется. Только тогда я аккуратно, миллиметр за миллиметром, выскальзываю из-под его руки, встаю с кровати. Пальцы дрожат, когда я подбираю платье, натягиваю его через голову, застёгиваю наспех, не глядя в зеркало. Делаю шаг к двери.       — Ангел, не уходи, — Шепчет он в полусне, и я замираю, как вкопанная. — Ты мне так нужна. Я не могу без тебя.       Я возвращаюсь к кровати. Он спит, но лицо его искажено тихой болью. Тёмные волосы растрепались, одна прядь упала на лоб. Я протягиваю руку, едва касаясь волос, запоминая их тяжесть, их тепло.       — Ольга, ангел, прошу тебя, не уходи, — Он мечется во сне, хватает мою руку, сжимает с силой, от которой хрустят костяшки. — Останься со мной. Или забери меня к себе.       — Я с тобой, — Шепчу я, осторожно освобождая пальцы, глажу его по щеке, чувствуя, как горячо бьётся жилка на виске. — Спи, Арсений. Я люблю тебя.       Уже у двери я слышу его ответный шёпот, тихий, разбитый, полный тоски, которой нет конца:       — Я тоже тебя люблю.       Только оказавшись в своей комнате, где спокойным, ровным сном дышат Марика и Олеся, я чувствую, как колени подгибаются. Опираюсь о косяк, закрываю глаза, и только тогда позволяю себе дрожать. В груди пусто и полно одновременно. Тело ноет, память горит, а в ушах всё ещё звучит его шёпот, обращённый не ко мне.       — Арсений, хватит спать. Там уже десяток жалобщиков тебя дожидаются.       Сергей никогда не утруждает себя стуком и никогда не говорит тихо. И если первое Арсений готов ему простить, то второе сегодня режет по живому, как тупой нож по открытой ране.       — Говори немного тише, — Хрипит Арсений, приподнимаясь на локтях. Голова раскалывается, в висках стучит, язык кажется сделанным из ваты. — У меня ужасно болит голова.       — Ещё бы. Ты посмел выпить две бутылки вина, а меня не позвал.       — У меня повод был.       — У меня тоже — твоя служанка меня отвергла, и мне пришлось спать в одиночестве. Светлана хорошо проявила себя этой ночью?       Арсений наконец садится, приглаживает волосы, морщится от простреливающей боли в затылке.       — Не произноси при мне её имя, — Голос звучит глухо, опасно. — Из-за неё я и напился. Она говорит, что беременна.       — Судя по твоему выражению лица, поздравлять тебя не стоит.       — Бастарды мне не нужны. Ладно. Дай мне пять минут, чтобы привести себя в порядок.       — Так приводи, что я там не видел.       — Имей совесть — отвернись хотя бы.       Сергей отворачивается, усмехаясь. Арсений встаёт, подбирает с пола одежду. Ткань шуршит, пуговицы звенят. Он двигается механически, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли.       — Значит, я провёл эту ночь один, — Бросает Сергей через плечо, — а ты вот как раз нашёл себе на ночь компанию. Ты был прав — к чёрту серьёзные отношения.       Арсений скрывается в туалетной комнате. Вода льётся холодным потоком, смывая с кожи остатки ночи, но не смывая тяжести в груди. Когда он возвращается, полностью одетый и причесанный, Сергей уже повернулся, но его взгляд устремлён на кровать. Он замирает.       — Арс, а твоя компания на ночь, похоже, была девственницей.       — Что? С чего ты это взял? — Арсений резко оборачивается, следуя за его взглядом.       — Вот с этого. — Сергей кивает на простыни. Там, среди скомканных складок, темнело крошечное, но неоспоримое пятно.       Арсений чувствует, как кровь отливает от лица. «Чёрт. Как я мог не заметить?»       — Ты был пьян, — Сергей пожимает плечами, но в его голосе нет насмешки. Только тихое понимание. — Найди её. Извинись. Думаю, так будет правильно.       — Я не знаю даже, как её зовут, — Арсений проводит рукой по лицу, чувствуя, как внутри поднимается липкая волна стыда. — Помню только, что маленького роста. Даже ниже тебя. — Сергей бросает на него недовольный взгляд, но молчит. — Даже цвета глаз и волос не помню. Только… запах. И руки.       — Не пей больше в одиночестве. Тем более, если не умеешь. Ладно, пошли, а то позавтракать не успеешь. А насчёт Светланы — заставь лекаря её осмотреть. Вдруг обманывает.       — Настасья, да что с тобой сегодня такое? — Марфа Ивановна окликает меня, и я вздрагиваю, понимая, что снова пропустила половину её слов. Руки скользят по тарелке, вода плещется на пол.       — Простите, — Шепчу я, хватая тряпку.       Принимаюсь за посуду, но в голове только Арсений. Его руки. Его голос. Момент боли, сменившийся странным, всепоглощающим теплом. Его шёпот в темноте. Всё произошедшее пугает, будоражит, оставляет во мне пустоту, которую хочется заполнить чем угодно, лишь бы не чувствовать себя разбитой стекляшкой. Очень хочется спросить совет. Но к кому? К Олесе? К Марике? Они посмотрят на меня как на шлюху. Как на ту, что продалась за тёплую постель.       — Всё, моё терпение лопнуло, — Марфа бросает полотенце на стол, подходит, хватает меня за локоть и, не говоря ни слова, тянет из кухни в свою комнату. Дверь закрывается, отсекая гул замка. — Рассказывай, что с тобой произошло? Ты то трясёшься, глядя в сторону господского крыла, то улыбаешься без причины, то смотришь в одну точку, будто призрак увидела. — Всё хорошо, правда…       — Не обманывай меня. — Она усаживает меня на табурет, сама садится напротив, смотрит в глаза. Взгляд её тяжёлый, но не строгий. В нём я узнаю что-то родственное, давно забытое. — Послушай, девочка. Я рассказала тебе историю своей жизни, и это многим известно — граф не скрывал того, что было, между нами. Но об одном никто не знает. Даже граф не знал, что в день его свадьбы я родила дочку. Маленькую, темноволосую девочку.       Я смотрю на неё, не веря своим ушам.       — Была, — Продолжает она тихо, глядя на свои руки, покрытые шрамами от ножей и ожогов. — Мою малышку унесла та же зараза, что и невесту его светлости. Болотная лихорадка. Она умерла через неделю после своего четырнадцатого дня рождения. Ты на неё похожа только цветом волос, но рядом с тобой я постоянно о ней вспоминаю. Поэтому если тебя кто-то обидел — скажи мне. Не бойся. Я не сделаю того, что навредит тебе. Я слишком хорошо знаю, каково это — быть одной в этом мире.       Глядя в её добрые, уставшие глаза, я наконец-то ломаюсь. Слова вырываются сами, сбивчивые, горячие, полные страха и стыда. Я рассказываю всё. С той минуты, как впервые увидела его в лесу, до его шёпота в темноте, до слова «ангел», которое разбило мне сердце лучше любого крика.       — Я теперь падшая женщина? — Шепчу я, когда замолкаю, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Вы меня выгоните из замка?       — Ну что ты, девочка, конечно нет, — Марфа вздыхает, проводит ладонью по моей щеке, вытирая слезу. — Граф вчера много выпил. Скорее всего, Светланка ему сказала, что дитя ждёт. Из-за этого и пил — до рождения законного наследника бастардов быть не должно. Он искал забвения, а нашёл тебя. Не кори себя. И не вини его слепо. Он не зверь. Он просто мужчина, который давно забыл, как жить.       — Я про неё забыла, — Я всхлипываю. — Она меня возненавидит. Он же её… возлюбленный.       — Деточка, забудь про неё. Граф твоё имя знает?       — Да. Он спрашивал.       — Мог и забыть. Не напоминай о себе. И сама к графу не ходи. Если будет искать — я ему подскажу, но до этого сиди тихо. — Она ждёт моего кивка. — Его светлость не был с тобой груб? Сейчас ничего не болит?       — Нет. Больно было только сначала. И всё… быстро прошло.       — В первый раз всегда больно, — Она улыбается, но в улыбке больше горечи, чем радости. — Эх, дорого бы я отдала, чтобы увидеть лицо Арсения Сергеевича, когда он узнает, что ты была девушкой. Мужчины часто думают, что знают женщин, пока не столкнутся с той, кто отдаёт им не тело, а часть души. Даже если сам того не просил.       Арсений с огромным трудом вникает в слова стоящего перед ним высокого парня. Голова всё ещё гудит, но разум уже работает чётко, как отточенный клинок. Зал суда в замке невелик, но эхо здесь усиливает каждый вздох, каждый шёпот.       — Ваша светлость, он мою сестру оставил, когда она в тягости была, и уехал в город развлекаться, — Парень стоит прямо, плечи расправлены, глаза ясные, хоть и полные боли. — А когда она перебралась в мой дом с только рождённым сыном, чтобы не умереть с голоду, приехал и избил её.       — А ты почему не вступился за сестру?       — Так меня же не было, ваша светлость. Я в поле был, работал. Дома жена моя была, да сестра. Вот он этим и воспользовался. При мне-то в дом не сунулся бы.       Арсений невольно кивает. Молодец. Заботится о близких. А вот муж сестры, стоящий поодаль, потупивший взгляд, полный живот, суетливые руки — доверия не внушает.       — Тебе слово. Что можешь сказать в своё оправдание?       — Ложь это всё, ваша светлость, — Мужчина тараторит, не поднимая глаз. — Он меня оболгать хочет, чтобы дом мой сестрице его достал. Девке гулящей.       — Не говори так про мою сестру! — Парень сжимает кулаки, но сдерживается, делает шаг вперёд. — У неё никого, кроме тебя, не было!       — Ваша светлость, я на заработки уехал, а она с парнями местными всё время проводила, потом вообще к брату своему сбежала — сына мне видеть не даёт!       — Обвинение в неверности — очень серьёзно, — Арсений говорит тихо, но каждое слово падает в зал, как камень в воду. — Ты знаешь, что ждёт твою жену в наказание за измену? Есть ли у тебя свидетели?       — Мои мать и сестра видели, как она с другими парнями на сеновал ходила, хотя живот уже на нос лез. Они говорили ей, что мужняя жена так себя вести не должна, да куда там, разве эта женщина кого послушает?       Арсений бросает взгляд на Сергея. Если слова мужа об изменах правда — женщину забьют камнями. Закон суров. Но закон не должен быть слепым.       — Пусть свидетели прибудут сюда. Их тоже нужно заслушать. — Он поворачивается к парню. — А ты привези сестру. Ей тоже будет дано слово.       — Ваша светлость, но женщины не имеют слова…       — Здесь это решать только мне. Или ты боишься, что будешь уличён во лжи? Тогда камнями забьют тебя.       Мужчина мотает головой, кланяется, пятится к двери. Зал вздыхает.       — Ваша светлость, — Арсений уже встаёт, оборачивается на голос. — Я клянусь вам, что моя сестра не совершила грех и не изменяла мужу. Мария — моя младшая сестра. Я растил её после смерти родителей и заботился о ней.       — Не переживай, — Арсений кладёт руку ему на плечо, чувствуя, как дрожь пробегает по телу парня. — Я во всём разберусь.       Сергей едва поспевает за ним, пока они идут по коридорам. Стук каблуков, шуршение плащей, гул замка, который кажется живым, дышащим существом.       — Первым делом направлю доктора к Светлане, — Бросает Арсений через плечо. — Пусть её осмотрит. А потом надо выяснить, кто была та девушка. Пара часов у меня есть точно, пока не привезут свидетелей.       У своих покоев он перехватывает куда-то бегущего лакея, приказывает прислать доктора, а после подать им с Сергеем что-нибудь перекусить. Лакей кивает, убегает. Арсений смотрит ему вслед, но видит не его. А коридор. То самое место. Девушку у стены. Её дрожащие руки. Её глаза, полные слёз и чего-то ещё, чего он не смог тогда разглядеть.       — Арс, ты чего? — Сергей останавливается, смотрит на него с лёгким беспокойством.       — Я её вчера здесь встретил, — Шепчет Арсений. — Она стояла на этом месте. А я как раз выходил. Невысокая. Тёмные волосы. Зелёные глаза. А ещё её зовут… Настя.       — А возле губ крошечная родинка? — Арсений кивает. — Вот что ты за человек, а? Это же та малышка, что я для себя приметил. Она от меня вчера убежала. Даже поцеловать не успел. Хотя раз она была девственницей, то это неудивительно.       — А я успел, — Голос Арсения звучит глухо, почти безэмоционально, но внутри всё сжимается в тугой узел. — И не только поцеловать.       В голове всплывают обрывки ночи. Её вздох. Её слёзы. Её шёпот: «Пустите меня». Он был пьян. Он был слеп. Он искал Ольгу в каждой тени, в каждом прикосновении, и нашёл другую, которая отдала ему то, чего не просил.       — Я её практически изнасиловал, — Выдыхает он. — Хотя она не раз просила отпустить.       — Ты был пьян, — Сергей кладёт ему руку на плечо. — И поверь, если бы она хотела — убежала бы. Меня она не побоялась оттолкнуть.       — Может, она испугалась? Я не знаю, что и думать.       — Давай поедим, решим текущие вопросы, а потом вернёмся к этому. Тем более я знаю, где её искать. Вечером провожу тебя.       Обед проходит в молчании. Еда кажется безвкусной. Вино не подносят. После они возвращаются в зал.       — Арс, а как этого парня зовут? Брата этой женщины?       — Иван. А сестру его — Мария. А мужа — Фёдор, — В зал вводят всех, кого он звал. Дверь закрывается. Тишина становится осязаемой. — Фёдор, ты продолжаешь настаивать, что жена была тебе неверна?       — Да, ваша светлость. — Он показывает на стоящих в отдалении женщин. — Вот мои мать и сестра. Они всё видели и готовы подтвердить.       — Говорите. Я вас слушаю.       Та из женщин, что постарше, несмело выходит вперёд. Арсений невольно морщится — запах немытого тела, дешевого масла и страха чувствуется даже на расстоянии.       — Ваша светлость, мы с дочерью не раз видели, как она… — Женщина машет в сторону Ивана и стоящей за его спиной девушки. — С парнями деревенскими на сеновал бегала. Уже пузо на нос лезло, а всё не остановить было. Вся в мамашу свою.       — Да как вы смеете так говорить?! — Иван делает шаг вперёд, но сестра обхватывает его руку, и он замирает, сжимая кулаки. — Наша мама никогда…       — Тихо, — Голос Арсения режет воздух, как лезвие. — Мы сейчас обсуждаем Марию, а не её мать. Лишнего прошу не говорить. Вы или ваша дочь лично видели, как Мария изменяла своему мужу?       — Ну свечку мы не держали, — Женщина мнётся, опускает глаза. — Но ведь всем известно, зачем девка с парнем ночами на сеновал ходят. Сын мой, когда вернулся, я ему и рассказала. А он по праву своему поступил — гулящую жену побить. Долг мужа.       — Я вас выслушал, — Арсений переводит взгляд на вторую женщину. Та лишь мотает головой, пряча глаза в пол. — Дочь ваша что-то хочет добавить? Нет. Иван, пусть твоя сестра выйдет и расскажет, что должна.       Девушка выходит вперёд. Арсений слышит, как сзади тихо охает Сергей. На красивом когда-то лице нет живого места: губы разбиты, скула опухла, под глазом темно-багровый синяк. Но глаза смотрят прямо. Ясно. Без страха.       — Ваша светлость, ей говорить больно, — Иван кивает на разбитые губы сестры. — Я бы сам рассказал, но, если вы настаиваете…       — Я сама, — Её голос хрипит, но звучит твёрдо. — Ваша светлость, я мужу никогда не изменяла. Фёдор уехал, едва узнав, что у нас ребёнок будет. Если бы не брат и жена его, я бы с голоду умерла. Болела весь срок, пока сына вынашивала, работать не могла. Когда вернулся, выждал момент, чтобы Ивана дома не было. Пришёл и сказал, чтобы я сына брату оставила и с ним в город уехала.       — Бесстыжая! Как ты можешь такое про меня говорить?! — Фёдор срывается с места, но стражники тут же преграждают ему путь.       — Тихо, — Арсений не повышает голоса, но зал замирает. — А зачем же ты с парнями на сеновал ходила? Или врут свидетели?       — Ваша светлость, ходила, — Она морщится от боли, но не отводит глаз. — Но не за тем, про что они говорят. Сосед наш помочь попросил. Корова его телилась, да телёнок выходить не хотел. Мы ведь не одни там были. Жена его да сын с нами были.       — Что же ты родственникам своим об этом не сказала?       — Говорила я им. Да только они и слушать не стали. Им правда не нужна. Им нужна была причина, чтобы руки развязать.       Арсений закрывает глаза на секунду. Внутри поднимается тяжёлая, горькая волна. Он открывает глаза, и в них уже нет усталости. Только сталь.       — Мне всё ясно. Фёдор, — Он произносит имя чётко, как приговор. — За то, что поднял руку на жену, обязан будешь выплатить ей компенсацию в десять золотых. И далее будешь выплачивать каждый месяц сумму в четверть своего дохода — на воспитание сына. Более вы не будете жить вместе. Брак ваш я расторгаю.       — Ваша светлость, но как же…       — Радуйся, что тебя и твоих родственниц не приговорили к смерти. Ты ведь для супруги бывшей этого просил. Иван, — Он поворачивается к парню, — завтра жду тебя здесь.       — Да, ваша светлость! — Иван кланяется, и на его лице проступает такое облегчение, что Арсений невольно улыбается.       — И Мария, — Он смотрит на девушку, — если тебе нужна будет работа, приходи тоже. Скоро освободится место на кухне.       — Спасибо, ваша светлость. Приду обязательно.       Через несколько минут зал пустеет. Остаются только Арсений и Сергей.       — Вот мерзавец, — Сергей качает головой, глядя в закрывшуюся дверь. — Бедная девушка. На ней живого места нет.       — А ты держись от неё подальше, — Арсений смотрит на друга с лёгкой усмешкой, но в глазах нет веселья.       — Да я же о другом. Как можно поднять руку на женщину, родившую тебе ребёнка?       — Такие, как этот Фёдор, всё могут. Крайне неприятный тип.       — Хорошо. А что насчёт места, которое скоро освободится у тебя на кухне?       — Я всё думал, что могу сделать для Насти, — Арсений подходит к окну, смотрит на двор, где моросит мелкий дождь. — Предложу ей на выбор: или стать моей любовницей и занять место Светланы. Или куплю ей небольшой домик, дам вольную и забуду. Меня оба варианта устроят. Главное — чтобы она не чувствовала себя обязанной.       — А Светлана?       — Она в любом случае уедет отсюда. Если на самом деле ждёт ребёнка — отправится в дальнее поместье до родов, а после выйдет замуж. Если обманула — выдам за первого встречного, но с приданым, чтобы жила, не заботясь ни о чём.       — Ты не настолько жесток, — Сергей, вопреки словам, смотрит с сомнением.       — Конечно нет, — Арсений вздыхает. — Всё равно выдам её за состоятельного старика. Чтобы могла жить. Чтобы не бегала по кухням в поисках тепла.       — Ваша светлость, разрешите? — Дверь приоткрывается. В зал заглядывает доктор. — Я осмотрел даму, о которой вы говорили.       Арсений кивает. Доктор не спеша проходит в центр, раскладывает на столе свиток, но не открывает его. Смотрит прямо.       — Что вы можете мне сказать?       — Ваша светлость, она совершенно здорова. И может выносить не один десяток малышей. Но в данный момент она не в тягости.       — Прекрасно, — Арсений ловит на себе удивлённый взгляд доктора. В груди что-то разжимается, отпускает. Он кивает. — Вы можете идти.       Дверь закрывается. В зале повисает тишина. Арсений смотрит на свои руки. Думает о девушке с зелёными глазами, которая плакала в темноте. Он знает, что должен найти её. Не чтобы взять. А чтобы отдать. Справедливость, которую он только что вернул в зале суда, теперь должна прийти в его собственные покои. И в его собственное сердце.