сопротивление

ежедневная возня, таблетки и поезда много дел, много грязи, я Antichrist Superstar статус Gold, князь тьмы, оближи меня всего и возможно я когда-то заберу тебя с собой

душно. в клубе душно; неоновый свет бьёт по глазам, пока тело лихорадочно пытается двигаться под музыку. ноги заплетаются, голова болит от самого пошлого и тупого трека, что только можно было включить. на языке тает любимая аскорбиновая кислота, оставляя после себя лишь мимолётное послевкусие — азик улыбается шире, ведя пальцами по собственным плечам, изгибаясь в спине. шёлковая рубашка неприятно липнет к спине, но сейчас это вовсе не важно — важно только чувствовать на себе голодный взгляд, в котором похоть перекрывала благоразумие. важно слышать едва уловимый шелест крыльев, которые хозяин уже не в силах сдерживать. митрохина ведет, митрохину жарко и плохо, митрохину кажется, что мир разваливается на части, а он вместе с ним; митрохина уже ничего не заботит, кроме ангела за барной стойкой. в крови нет алкоголя или наркотиков, есть только дурацкая аскорбиновая кислота и усталость. азик подходит ближе, прикрывая глаза и позволяя наконец себе остановиться. тени прошедших дней ложатся верёвкой на шею: побитая варя, живущая у него в квартире и неловко готовящая завтрак по утрам; демьян с огнем в глазах, что убил самого сатану; галя, которую творец вернул к жизни; даниэль, что остался с азиком до конца. даниэль, сейчас облизывающий свои бледные губы и явно думающий о том, как бы отыметь азика прямо на этом же танцполе. даниэль, явно желающий закутать азика в заботу, как в пушистое одеяло. даниэль, который вдруг решил, что азик любви достоин — и достоин именно его, ангельской. самой чистой и невинной, о которой мечтают всю жизнь. — мурзилка? — лукаво тянет митрохин, за одну секунду оказываясь рядом с ангелом. острое колено, обтянутое узкими джинсами, сразу же ложится между чужих ног. даниэль заторможенно моргает, тут же смотря на танцпол. никто не обращал на них внимание, и широкие ладони ангела легли уверенно на чужие ягодицы. — азик? — вопросом на вопрос, пока падший льнет ближе к рукам. так, словно от этого зависит вся его бесконечная жизнь, состоящая из возни и заботы о ком-то. словно даниэль собой может заменить абсолютно все: наркотики, алкоголь, секс, сон и еду. все то, чем пытался заглушить проблемы азик. митрохин знал, что никто и никогда не полюбит его. не полюбит само падшее нутро, не полюбит то, что останется после того, как смоют макияж и снимут дорогие шмотки; он ошибался, потому что данечка любил его, несмотря ни на что. и азик боролся. азик оказывал ебанное сопротивление самому себе и своему желанию послать все к чертям. оказывал сопротивление своему желанию закричать, выставить ангела за дверь, напиться до беспамятства и рыдать навзрыд от того, что сделал. оказывал сопротивление всему миру, богу и сатане, которые решили, что эти чувства неправильные; азик современная супер звезда с золотым статусом, персональный проводник в мир всех плотских утех. он сам учил варю, что за свое счастье стоит бороться. даже если главный твой враг — ты сам. азик накрывает чужие губы своими — даниэль настойчиво тянет его на себя, заставляя сесть на бедра. демон накрывает руками крепкие плечи, скользит кончиками пальцев под воротник, ощущая как по фарфоровой коже расползаются мурашки. данечка всегда такой, данечка всегда так трепетно отвечает на ласки — данечка всегда так по-блядски целуется, старательно вылизывая рот митрохина, и сцеловывая все всхлипы. — поехали ко мне? — сбивчиво шепчет азик в ухо ангела, прикусывая мочку. зализывает тут же, руками шаря по груди и сжимая в пальцах светлую рубашку. в голове белый шум, мыслей нет, есть только надежда на то, что варя решила навестить брата. она же сама об этом говорила, что-то еще про семейное счастье и подготовка к свадьбе, что-то глупое людское. — решил забрать меня с собой?

***

вечность пахнет как асфальт, разлагаюсь на куски лучше отъеби меня, но не еби мои мозги.

касания. их слишком много. настолько много, что азик теряется, и лишь подставляет шею чужим и мокрым губам; настолько, что азик надрывно скулит, сильнее вжимаясь в даниэля — а тот лишь крепче обнимает его, пряча от всего мира. крылья за спиной раскрываются, закрывая собой бледный свет из окон — митрохин вплетается в перья, сжимая белоснежные перья в пальцах, чувствуя ответную дрожь ангела. — тебя что-то тревожит. — даниэль отрывается от чужой шеи, приподнимаясь и только после садясь между раздвинутых ног демона. накрывает губами колено, даже не морщась от неприятного трения с тканью. азик с обреченным стоном откидывается на подушки, понимая, что влипли. данечка не успокоится, пока не узнает, что беспокоит чужую душу (пускай её и не имеется.) не успокоится, пока не за залюбит до беспамятства, показывая, как азик любим и нужен. митрохин не против и того, чтобы его просто-напросто трахнули, забыв о чувствах и комфорте. только так не будет, потому что они занимаются любовью. и где-то внутри азик сгорает от благодарности, которую невозможно выразить словами — он одним движением закидывает ногу на голое плечо даниэля, тут же чувствуя едва уловимый поцелуй в выпирающую косточку. — меня беспокоит только то, чем я заслужил такого шикарного и самого лучшего парня. — практически мурлычит падший, уже начиная ерзать. ну же, мурзилка. не тупи, хватит, стяни уже эти дебильные джинсы, откинь к своему свитеру, прижмись крепче, практически ломая полые кости. с губ не срывается ни единого слова — даниэль словно что-то обдумывает в голове пару минут, прежде чем хмыкнуть довольно и вытряхнуть азика из джинс. митрохин сразу почти тянется к чужому поясу, но его прерывают уверенные руки на бёдрах — демон моргает всего один раз и почти сразу же захлебывается в стоне, как только чужие пальцы уверенно проводят по резинке белья, приспуская её. азик прикусывает губу, кажется, до крови; чувствует её металлический привкус, и толкается в руку ангела, как только его пальцы на пробу скользят по члену, размазывая естественную смазку и обычную. в голове белый шум, митрохин даже не хочет улавливать момент, когда данечка — его чертов любимый данечка — успел все это сделать. — не плачь. — ангел вдруг прижимается губами к мокрому виску, успокаивающе и по-родному. азик не понимает, к чему вообще все это было сказано, пока не чувствует, как по щекам медленно стекают мокрые дорожки. это все касания. их слишком много, и это уже не похоть и жажда получить разрядку — это уже что-то чистое, из разряда святого, сплетаются не тела, а души. — танцевали, теперь и плакать можно. — шутка срывается с языка, и в этой атмосфере звучит совершенно не смешно. азик прикрывает слипшиеся ресницы, чувствуя, как даниэль с каждой секундой все более смелее. все более смело смыкает пальцы плотным кольцом, все более смело обводит головку большим пальцем, слегка надавливая на уретру. все более смело выцеловывает чужую шею, острые изгибы ключиц и мягко накрывает губами соски; азик плавиться, горло болит, а он сам, кажется, охрип. достаточно еще одного гребанного касания, чтобы даниэль сцеловал с чужих губ собственное имя, сорвавшееся во время оргазма. азик моргает часто-часто, поджимая пальцы на ногах — резко становится холодно даже под взглядом золотых глаз. он сделал что-то не то? да. он снова подумал только о себе. утонуть в этом отвратительном чувстве не дают чужие руки — даниэль мягко усаживает его, обтерев руку о собственный свитер. азик пытается уловить связь с миром, приоткрывает рот, чтобы хоть что-то сказать, но его тут же прерывают. — ты устал. тебе бы поспать. — данечка настоящая блядская святыня, и не поверишь, что у него самого член до сих пор стоял. митрохин отрицательно качает головой, опять лезет целоваться; несмотря на то, что ангел по комплекции больше, опрокинуть его на спину не составляет труда. крылья растекаются по постели жидким золотом, а азик лукаво улыбается, позволяя глазам на долю секунды блеснуть красным в темноте. — говори со мной. — выходит сдавленно. голос сорван, в нем еще стоят слезы, непонятно из-за чего пролитые. даниэль отрицательно мотает головой, перехватывая тонкое запястье. азик как птица, казалось, сломать его не составит труда. только вот он все равно самый лучший, самый сильный. все их чувства можно списать на альтернативное безумие; на альтернативное безумие можно списать и азика, старательно пропускающего член в горло; на альтернативное безумие можно списать и собственные громкие стоны даниэля, что оказался в месте, получше райских садов. и только когда в окно уже слабо пробивается свет, а касания азика, полные какого-то странного желания не отпускать даниэля, становятся более слабыми, только тогда ангел прижимается губами к чужой макушке. митрохин уже не успевает уловить этого, проваливаясь в сон. зато для даниэля эти три слова значат слишком многое — это нерушимая клятва, то, что уже не вытравят из его головы. — я люблю тебя. — сонно бурчит азик в ответ, неожиданно улыбнувшись довольно. у даниэля сердце пропускает пару ударов. в конце концов, это нормально. в конце концов, каждый из них проходит это сопротивление. это войну, о которой никто не знает. но стоит бороться хотя бы за тихое «я люблю тебя».