Я больше не вижу запретов

Неприятно познакомиться

Израиль, 1996 год       Автобус трясёт по неровной дороге. Счёт времени сбивается. За окнами — лишь пыль, огромный такой столб пыли, взмывающий из-под колес, и бесконечная пустыня. Вдалеке уже виднеется воинская часть: низкие серые здания на квадрате земли за высоким забором с колючей проволокой. Ни дать ни взять тюрьма. Решетка на окне лишь усиливает впечатление, что никакие мы не солдаты, а обычные заключенные. Кто придумал автобусы с решетками на окнах? Парень на соседнем сидении тоже замечает, что мы почти на месте, и довольно улыбается. Что за идиот. Было бы чему радоваться. Отдать долг родине? Пафосная чушь. Израиль не моя родина. Впрочем, был бы я сейчас в России, навряд ли бы горел желанием служить.       В Израиле я с десяти лет. В памяти почти не отложился момент переезда. Родители не объясняли мне, зачем покинули Россию. Гнались за лучшей жизнью, вот только скорости не хватило. Устроиться нормально они так и не смогли, жили на пособие в самом дерьмовом районе с ворами и наркоманами, где каждый первый думал, где бы что своровать, а каждый второй был готов пойти ради этого на убийство. Признаюсь, и я тащил из магазинов всё, что плохо лежало, и не всегда удавалось вовремя унести ноги от охранников.       В общем, с переездом жизнь лучше не стала, как и отношение ко мне. Я всегда был не более, чем ненужным грузом. Мама часто приговаривала, что я загубил её жизнь. Мам, я виноват, что ты родила меня в семнадцать? Мама не слушала. Я боялся её. Всегда нервная, всегда на взводе. Ни дня не проходило без ее истерик. На отца замахивалась редко, а мне отвешивала затрещины по поводу и без. Я ненавидел её и всё же тянулся, глупо, наивно, по-детски бежал к ней всякий раз в поиске поддержки, и всякий раз её не находил.       Отец, и без того любитель спиртного, будучи выкинутым с пятой или шестой работы, запил как проклятый. Доводил себя до беспамятного состояния, блевал по утрам, долго отходил и снова пил. Со временем начала спиваться и мать. Стала орать громче обычного, а я в такие моменты забивался в угол, мечтая убежать из ненавистной реальности куда-нибудь подальше. Естественно, никому не было дела до того, что я постоянно пропускаю школу или прихожу весь избитый. Я же привык со всем справляться сам и никогда не жаловался приходящему соцработнику.       В шестнадцать меня забрали в школу-интернат для детей, пострадавших от домашнего насилия, как называли это место соцработники, а местные обитатели звали его просто — «отстойник». Очутился я там уже пару раз изнасилованный, с прокуренными легкими и порядком избитый. Отделался ещё легко, так как на алкоголь выработалось стойкое отвращение с самого детства, а наркотики, как средство ухода из дерьмовой реальности, я возненавидел после первого приёма, когда мои так называемые друзья пустили меня по кругу. Я почти ничего не запомнил, но последствия ощущал ещё долго. С тех пор я навсегда усвоил, что друзей не существует и никому нельзя доверять. Так бы и жил дальше, если это можно назвать жизнью, пока отца в очередной раз не хватила белая горячка, а я попался под руку. Избил меня до полусмерти. Меня всё же выходили, залечили, что могли. Даже жить захотелось. Хотя никто толком не верил, что из меня вырастет нечто лучшее, чем мои родители. Сами они ни разу меня не навестили. Возможно, их лишили родительских прав, не знаю. Я их больше никогда не видел.       В интернате жилось неплохо, правда, вместо того, чтобы дать нам хоть какие-то знания, на уроках больше впаривали про еврейские традиции, а я был слишком разболтан, чтобы заняться самообразованием. Пожалуй, где я действительно старался, так это на курсах по информатике, но их быстро закрыли. Наше содержание в отстойнике оплачивалось еврейским религиозным сообществом, и в один день там решили, что незачем таким отбросам, как мы, компьютерный класс. Учителя сократили, и делать стало совсем нечего. Так я бездельничал до восемнадцати, пока не пришло время тестирования. Госэкзамен проводили прямо в интернате, и сдать его смогли лишь единицы. Некоторых провалившихся приглашали в религиозные школы и колледжи, но я от такого счастья отказался. За два проведенных в интернате года меня уже тошнило от всего, что связано с религией. Я возненавидел религиозных с первых дней в «отстойнике», когда всех русских скопом заставили сделать обрезание (весьма болезненная и унизительная процедура в нашем возрасте). А ещё они повадились отключать телевизор и видео по субботам из-за долбанных еврейских традиций, так что развлечений на выходных практически не осталось. Мы могли помолиться в синагоге (развлечение на любителя), либо провести день в библиотеке за чтением религиозной литературы (на иврите, ха-ха), либо заняться подвижными играми на свежем воздухе (в сорокоградусную жару), либо просто общаться (докапываться друг до друга или трахаться). Так и развлекались.       В этой стране, если тебе восемнадцать, ты либо учишься, либо идёшь служить. С моим знанием языка я легко провалил экзамен по ивриту, и вариантов не осталось. На призывной пункт нас привезли прямо из интерната, чтобы мы не сбежали по дороге и не растратили выданное государством пособие на выпивку и наркотики. Будущим ворам, шлюхам и наркоманам, как шепотом называли нас учителя и воспитатели, доверять нельзя! Хочу сказать, что они были правы, и я сбежал бы при первой возможности, было бы куда. Потому что меньше всего на свете мне хотелось служить в армии.       Из всех раскинутых по стране воинских баз меня распределили в какую-то дыру на границе с Сектором Газа, практически посреди пустыни. Делать нечего, выйти некуда. Из одного «отстойника» в другой.       — Ребята, мы уже близко! — радостно кричит мой сосед. В ответ ему проносится одобрительный гул.       Морщусь. Ненавижу крики, с детства. Смотреть в окно надоедает, и я поворачиваюсь к салону. Все такие возбуждённые, охваченные предвкушением. Кто-то, как и я, едет впервые, кто-то возвращается из побывок. Всеобщее веселье меня только раздражает. Два года на базе... Стараюсь об этом даже не думать. Раз в месяц солдат отпускают домой, на так называемые побывки, но мне возвращаться просто некуда.       — Даниэль, но лучше просто Дан, — протягивает мне руку сосед. Улыбается.       — Александр, можно просто Саша, — пожимаю его ладонь.       — Са... Сащ... аш... — Даниэль пытается выговорить моё имя на иврите. Знаю, слишком сложное сочетание букв. — Алекс, ок?       Киваю. Сойдет.       — Русский? — спрашивает сосед, окидывая меня взглядом.       Вновь киваю. Тут и спрашивать не надо, по мне видно. Рыжие волосы. Голубые глаза, что редко для местных. Бледная кожа. В России меня считали евреем из-за происхождения отца, в Израиле же «еврейство» передаётся по материнской линии, и я стал русским по всем критериям.       Бросаю взгляд на своего соседа. Вот он типичной израильской внешности. Темноволосый, загорелый, с глубокими тёмными глазами. Очки, но ему идет. Кажется слишком взрослым для своих восемнадцати, или сколько ему там, максимум двадцать. Высокий, под военной формой — гора мускул.       — Хотел попасть в боевую часть, а не взяли, зрение... — жалуется Даниэль, откидываясь на спинку сидения. Наверно, впервые за весь путь. Что он только не делал до этого: шатался по автобусу, знакомился с новичками, общался со старыми приятелями. Слишком шумный, слишком веселый, слишком жизнерадостный. Почему меня так это бесит?       — Придурок... — отворачиваюсь к окну.       Пусть заткнётся, пусть все оставят меня в покое.       — Что ты сказал?       Чёрт, откуда он знает русский?       — Да ничего, — отмахиваюсь я, но Даниэль и не думает отвязываться.       — «Придурок», так ты сказал? Это же ругательство, да? С чего вот так сразу? Давай, мне интересно, — распаляется парень.       Думаю про себя, что только настоящий придурок мог сам призваться служить, да ещё и захотеть в боевые войска. По обыкновению, думаю одно, а говорю другое:       — Все вы верующие придурки. Тупые фанатики.       Я слышал, что он рассказывал. Про отца, про деда, которые, как я понял, какие-то важные религиозные шишки. Про сестер, про колледж, в который он пойдет после армии. Пустой трепет, пропитанный религией. Его мозги этим забиты до отказа. Я не верю в Бога. Верил, когда просил его сделать так, чтобы папа меня больше не бил. Я был глупым ребёнком, который вправду верил. Но время шло, а синяки с моего тела не сходили.       Мой сосед возмущён до глубины души. Аж перекосило всего от злости. Первый раз за несколько недель хочется смеяться. Меня забавляет его злость. Спасибо, мама. Твоё ведь любимое занятие — играть на нервах.       — Я просто образец терпимости и всепрощения, — выдавливает сквозь зубы Даниэль, окидывая меня презрительным взглядом.       Меня это ничуть не трогает: за восемнадцать лет привык. Только сейчас замечаю, что на нас смотрят. Вернее, на меня. Просто прожигают взглядами, некоторые даже привстали с мест. Ну что я за идиот. Знал же, что среди евреев на тему религии лучше не открывать рот. Отлично, ещё не начал служить, а уже вляпался...