Я больше не вижу запретов

Шаг во тьму

      Мир темнеет на глазах. Свинцовые тучи затягивают небо, поглощая последние проблески солнца. Резкий ветер гонит пыль по улице, словно нарочно прямо в глаза. Моя бумажечка с адресом у Жени. Я посмотрел мельком. Только название. Реабилитационный центр.       — Не слышала о таком, — Женя отдала мне бумажку.       Я тоже.       — Нам бы карту... — сказал я.       — Нет, так мы сто лет искать будем, и не факт, что найдем, — вздохнула Женя. — Нам бы интернет.       Я слышал про интернет, но никогда не видел. В интернате класс информатики слишком быстро закрыли, а на базе вход в сеть был только для офицеров. Тогда нам нужен компьютер. Где мы его найдем? Я беспомощно посмотрел на подругу. День меня вымотал, хотя мы толком ничего и не сделали. А может, в том и дело, что ничего не сделали. Столько дней ожиданий, сколько нервов по дороге сюда, такое напряжение и вдруг... Всё лопнуло, как мыльный пузырь. Разочарование горчило на языке. Поглощенный в свои мысли, я не заметил, как Женька свернула в сторону одного из зданий. Интернет-кафе. Я и не знал, что такие существуют. Женька по пути рассказала, что их недавно пооткрывали во всех больших городах Израиля. Что бы я без неё делал. Платим и усаживаемся за свободный столик. Только сейчас чувствую, как устал. Руки с непривычки болят, не успевшие ещё срастись ребра ноют.       Женя вводит название с листка, пробивает адрес по карте. Не близко, но и не далеко. К счастью, Израиль всего пятьсот на сто тридцать километров. Опять ехать в другой город. Смотрю на часы, Женя ловит мой взгляд:       — Даже не думай, у тебя вечерние процедуры через три часа.       Вспоминаю про дурацкие процедуры, таблетки и лечебную гимнастику и становится тошно. Ну зачем она сказала? Я готов бросить всё и ехать хоть на край света, но Женю не переубедить. Она старательно изучает карту, попутно записывая на обратной стороне листка, какие автобусы и с какой остановки идут до нужной нам точки. Напоследок смотрим расписание автобусов назад, к моей больнице, и мчимся на остановку. Вернее, она мчится, подгоняя меня, а я, как могу, ковыляю следом. И вновь бездумно смотрю в окно по дороге назад. Почти ничего не видно: окна заливает дождь. Женя сокрушается по поводу того, что у нас нет зонтов. Мне всё равно. Сжимаю в кармане толстовки бумажку с адресом и расписанным Женей маршрутом, и все мысли об одном.       Кажется, все тучи мира сплылись над нашим городом. Когда выходим из автобуса, льёт как из ведра. Ещё есть время до пересадки на другой, прямиком до больницы. Соображаю, что можно прямо сейчас купить билеты на завтра. Женя, как обычно, опережает мои мысли. Пока я ючусь на узком пространстве под крышей остановки, она бежит к кассе и возвращается вся мокрая.       — Держи, — протягивает мне билет.       — Один? — тупо пялюсь на листок. — А ты?       — Это мой последний день. Я-то ещё на службе.       Блин, как я забыл. Она же только в отпуске.       — Слушай, Саш... Если хочешь, я могу вернуться. Продлю ещё на неделю, это реально. Но нужно разобраться с накопившимся и передать дела сменщику. Подождёшь недельку?       Качаю головой.       — Нет, Жень, ты и так многое для меня сделала. Даже не представляешь, как я тебе благодарен. Я завтра сам.       — Тогда, пока.       — Пока, — рассеянно отзываюсь. — Подожди, а...       — Мне в другую сторону, — с улыбкой поясняет она. — Не сомневайся, Сашка, ты принял правильное решение. Не позволяй никому говорить, что у ваших отношений нет будущего. Просто будь счастлив.       — Иди сюда.       Как могу, пытаюсь обнять её, не уронив костыли. Замечаю, что на нас смотрят все, вся остановка и даже те, кто укрывается под зонтом вне её. Женя отпускает меня.       — Ну, ладно. Мне пора. Пока.       — Пока.       Женя, кое-как прикрываясь руками, скрывается в занавесе дождя. Подъезжает мой автобус, тормозя колесами в луже и обрызгивая по колено всех на остановке. Возмущенная толпа вносит меня в салон, и я без труда отыскиваю себе место. Уже стоя на пороге больницы, долго не могу упиться прохладным вечерним воздухом с запахом сырого асфальта. Две самые дорогие мне вещи — бумажка с адресом и билет — слегка промокли в кармане джинсов. Это ничего страшного. Подожди, Дан. Я скоро.       Дождь лил всю ночь. И наутро была та же ерунда: серые тучи, противный моросящий дождь, всего плюс двадцать по Цельсию. Начало израильской зимы. Я вытерпел все процедуры, выслушал врача. Моя последняя неделя в больнице, потом переведут в какой-то реабилитационный центр. Мне всё равно, в одной палате сидеть или в другой. Медсестра заметила, что я куда-то собираюсь, заволновалась, принялась отговаривать. Напоследок даже попыталась впихнуть зонтик. Огрызаюсь, едва не ору. Куда я на костылях и с зонтиком?! В зубах его что ли держать? Только спустившись в вестибюль понимаю, что она просто заботится обо мне. Беспокоится, как о ребёнке. Как никогда не беспокоилась обо мне родная мать. С давящим чувством стыда выхожу на улицу, прямо под проливной дождь. Живот вновь сводит от волнения, приходит чувство лёгкой тошноты, и уже жалею, что позавтракал. Вот дурак... Волнуюсь, как перед ответственным экзаменом. Вот только все экзамены в своей жизни я провалил.       Из автобуса бегом на другой автобус. Снова ехать часа два. Что я скажу ему? Не знаю. Сотни раз прокручивал это у себя в голове, и всё такая чушь. И выдавлю ли я из себя хоть слово, когда наконец его увижу? Если увижу... В голову лезут дурные мысли. Больше всего боюсь, что и там его не окажется. И даже раздобыв новый адрес и приехав туда, я вновь его не найду. И так будет по кругу, буду искать его призрачные следы день за днём и всякий раз опаздывать.       Господи, ну что я такое думаю... Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Повторяю про себя как заклинание и с каждым разом верю себе всё меньше. Кажется, перед тем, как он меня бросил, я твердил себе тоже самое.       Почему-то начинает напрягать всё: неторопливые беззаботные разговоры в салоне, мерное биение дождя по стёклам, даже лёгкая музыка из кабины водителя. Откуда-то на меня находит непонятное чувство какой-то чрезмерной медлительности, словно вот-вот — и я снова куда-то опоздаю.       Нет, успокойся. Успокойся, твержу себе. Никуда он за пару часов не денется. Никуда.       Из автобуса вылетаю почти пулей, проклиная загипсованную ногу и костыли. Спешу на следующую остановку, словно опаздываю на последний автобус, но сам автобус никуда не спешит. Ещё минут десять топчусь на одном месте, с замирающим сердцем всматриваясь в номер каждого подъезжающего автобуса, но всё не мой. И, наконец, целую вечность еду, отсчитывая про себя эти девять остановок, пока двери не открываются прямо напротив центра. Высокое белое здание стоит словно внутри настоящего парка. Дорожка к главному входу обсажена пальмами. Почти курорт в сравнении с моей больницей, если бы не проливной дождь. Биение сердца наращивает темп с каждой ступенькой к дверям. Неужели это всё, последний пункт назначения?       Возле справочной небольшая очередь, и я снова начинаю дрожать в ожидании. Когда передо мной остаётся два человека, мужчина впереди, окинув меня взглядом, задержавшись на костылях, жестом пропускает меня вперед. Спустя полминуты уже припадаю к окошку. Запинаюсь, называя имя, переспрашивают ещё раз. Немолодая израильтянка что-то долго высматривает в журнале, отлистывает назад и вновь внимательно ведет пальцем по списку пациентов. Нет, быть не может, он не мог...       — Семьсот тридцать первая, — наконец говорит она.       Вспоминаю, как дышать.       — Спасибо, — шепчу в окошко и отхожу.       Несколько раз нервно оглядываю помещение, прежде чем на самом видном месте обнаруживаю лифт. В его блестящих металлических стенках разглядываю размытое отражение себя. Уже не так плохо, как было, когда только привезли в больницу, ещё не так хорошо, как раньше. Критично оглядываю лицо, приглаживаю неровно торчащий ёжик на голове. Почему меня так беспокоит внешний вид перед встречей с ослепшим человеком? Седьмой этаж. Тридцать первая палата. На открывшемся втором дыхании продвигаюсь по коридору. Последний рывок. И вот уже нужная дверь. Мне кажется, сердце делает все семьсот ударов в минуту, когда я стучу. И ускоряется ещё на тридцать один, пока жду ответа. Но за дверью ни звука. Стучу снова, и снова тишина. Закрыто? Прислонив костыль к стене, тянусь ручке. Она без труда поддаётся, и дверь открывается. Заглядываю в палату, забывая про свой костыль. Никого.       Никого, мать вашу! Отчаянно смотрю на заправленную кровать и на сложенные в порядке вещи на прикроватной тумбочке, но... какого чёрта, где он?! Занавески раздуваются от ветра. Наконец замечаю то, что как настоящий слепец не увидел сразу. Приоткрытая дверька за шторами и фигура на балконе. Прямо под дождем, капли градом катятся с тёмных волос, по лицу. Не сразу различаю повязку на глазах.       — Дан... — почти беззвучно выдыхаю, замерев в проходе.       Он не слышит. Просто стоит, оперевшись на низкую, едва ли ему по пояс, ограду. Я не в силах пошевелиться. Не в силах оторвать взгляда от его силуэта за прозрачной шторкой. Он всё такой же. Высокий, сильный, красивый. С замиранием сердца ловлю каждое его движение. Как он откидывает голову назад, позволяя дождю окатить лицо, как откидывается сам, прогибаясь в спине.       — Дан!!! — ору как сумасшедший и бросаюсь к нему.       Второй костыль падает у двери. Бегу, задыхаясь от боли с каждым шагом на загипсованную ногу. Бегу этот десяток шагов, которые разделяют нас, непозволительно долго. Предметы расплываются перед глазами от непроизвольно выступивших слёз. Как в замедленной съёмке вижу, как он вздрагивает, поскальзывается на мокром полу, взмахивает руками, будто пытаясь ухватится за воздух, переваливается назад через хилый заборчик и летит вниз с седьмого этажа.       — Нет! — ору, продираясь через чёртову шторку, которая как стена встала между ним и мной. — Не успел... не успел... — эта мысль пульсирует у меня в голове. — Нет... — выдыхаю ему куда-то на уровне ключиц. Показалось. Просто показалось.       Судорожно, что есть силы, вцепляюсь в его футболку, тяну на себя, забывшись, вновь наступаю на больную ногу, спотыкаюсь, и, путаясь в проклятой шторке, падаю на пол палаты, утягивая и его. Грудная клетка взрывается болью, когда оказываюсь прижатым к полу. Кажется, моим несчастным рёбрам доведётся срастаться ещё на пару месяцев дольше. Но какая ерунда. Всё так же, намертво вцепившись в футболку, прижимаю его к себе. Мокрого, очумелого. Живого. Мне просто показалось.       — Алекс? — кажется, к Дану вернулся дар речи.       — Придурок, — хриплю я. Дыхание сбито к чёрту. — Ты такой придурок, Дан. Зачем ты туда полез? Свалиться захотел?       — Алекс... — уже зовёт, а не спрашивает он.       Минуту просто лежим друг на друге. Я перевожу дыхание, он словно в прострации. На меня падают капли с его волос. Даже предположить не могу, о чём он думает. Белая повязка на глазах. Так непривычно. Чувствую его пальцы, скользящие по моей шее всё выше, по подбородку, мимолетно касаются губ, поднимаются к щеке, задерживаются на неровности от ожога.       — Что это? — тихо спрашивает.       — Да так, — отвожу его руку.       Неожиданно накатывает что-то, сжимая сердце и скручиваясь в узел внизу живота. Касаюсь губами его пальцев, целую ладонь. Даниэль замирает. Обхватываю его свободной рукой за шею, тянусь губам. Даниэль словно приходит в себя. Уже сам целует меня, прижимает к себе. Сносит крышу. Голова кружится, все мысли выбиваются напрочь. Весь мир — это он. Весь мой мир. Он первым отстраняется, тяжело дышит. Слабо соображаю, возмущённо мычу, когда он пытается встать. Не отпущу. Ни за что. Мой.       — Алекс, — треплет он меня, — всё в порядке?       — Да... — на автомате отвечаю. Не даю ему встать, вцепляюсь с новой силой. — Нет. Куда ты?       — Никуда, Саш-ша, — выдыхает он мне в макушку. Наверно, долго тренировался произносить моё имя. — Больше никуда. Давай просто поднимемся. Что у тебя с ногой?       — Гипс.       Встаёт сам, помогает подняться мне. Дождь всё так же льёт, несчастная шторка, которую мне-таки удалось сорвать с половины петель, парусом треплется в балконном проёме. Плюхаюсь на кровать и только сейчас начинаю чувствовать, как болит нога. Мой врач меня убьёт. Даниэль отводит штору, на ощупь находит ручку дверьки и закрывает балкон. Оборачивается ко мне.       — Веришь, я за время здесь изучил эту комнату вдоль и поперек. Но сейчас я с трудом вспоминаю где и что.       — Я здесь.       Даниэль идёт на мой голос, замирает в нескольких десятках сантиметров от кровати. Опускается на колени передо мной. Скользит рукой по моей здоровой ноге, задерживается на колене. Склоняет голову.       — Почему ты не спрашиваешь, что я здесь делаю? — я не выдерживаю первым.       — Понятия не имею, что ты здесь делаешь после всего, что я сделал и наговорил. Я почти уверен, что это мой очередной сон. Или что я всё-таки умер и встретил тебя в Раю.       — Не ты ли мне пророчил Ад за мои содомистские наклонности? — усмехаюсь. Опускаю руку ему на голову, позволяю себе легонько схватиться за волосы.       Даниэль молчит. Что-то думает. Вдруг тихо спрашивает:       — Ты простишь меня? За всё, что я сделал?       — Да-а-ан, — склоняюсь над ним, неловко пытаюсь обнять. — Не начинай, ладно?       — Алекс... Ты здесь. Ты всё-таки приехал. Боже, не могу в это поверить. Но... — он говорит все тише и тише, отстраняясь. Последние слова можно разобрать с трудом. — Я теперь беспомощный инвалид. Мне нужно всему учиться заново. Зачем тебе такая обуза? Даже моя семья отказалась от меня. Если ты делаешь это из жалости, то... лучше уходи... Уходи сейчас.       Слушаю весь этот бред и чувствую, как во мне нарастает злость. Он снова накрутил себя и пытается решать за нас обоих. Нет, Дан, в этот раз я не позволю тебе всё разрушить!       — Замолчи! Хватит! — кричу на него. Дан вздрагивает и застывает в изумлении. — Конечно же, я из жалости бросился спасать тебя из горящего автобуса, искал тебя по всему Израилю и прискакал к тебе на костылях!       — Так это был ты, в автобусе, мне не показалось... — попытался вставить Дан, но я не дал ему договорить.       — Прекрати! Я не дам тебе всё испортить ещё раз! Ты нужен мне. Почему ты никак не можешь поверить, что я тебя люблю?!       Робкая улыбка осветила лицо Дана вместе со слабыми лучами зимнего солнца, пробившегося сквозь тучи.       — Я тоже тебя люблю. У меня было достаточно времени, чтобы осознать это, — сказал он, прижимая меня к себе и целуя в правое ухо. — Я благодарю Бога за то, что дал мне шанс сказать тебе это.       Я счастлив. Просто счастлив. Я верю, что мы со всем справимся и всё преодолеем. Мы будем вместе, несмотря ни на какие запреты.