Я больше не вижу запретов

Сезон дождей

      Его нет. Его просто больше нет. Понимаешь, что слёзы тебе не помогут?       Сам себя спрашивал. И не понимал. День за днём, ближе к вечеру, апатия уступала место слезам, а слёзы перетекали в истерику, пронизывающую насквозь, дёргающую каждый нерв, и в этой невыносимой боли хотелось извиваться, кричать, калечить себя, разбить что-нибудь в конце концов, чтоб хоть как-то утешить то бушующее внутри себя. Руки и ноги, свободные от гипса и повязок, к тому времени уже давно были привязаны заботливыми сёстрами к металлическому каркасу кровати, да так, что не дёрнешься. Это страшно. Это так страшно — оказаться обездвиженным, когда внутри каждая клеточка сходит с ума. Лишиться боли физической и остаться наедине с умирающей душой.       Слёзы горячие. Никогда не замечал до этого, но они правда горячие. Уже потом, на шее, на подушке они становятся неприятной холодной влагой. А катясь по щекам, обжигают.       Спокойствие разливалось по венам. Никогда не замечал во время приступов, когда успевали вколоть успокоительное. Один на один со взорвавшейся болью я слышал только свои крики, видел только тускло освещённый потолок и сходил с ума от невыносимой обездвиженности. Потом, когда силы утекали, оставляя за собой чувство полной опустошённости, прояснялись лица сестёр над глазами, чувствовались их руки, прижимающие моё вялое тело к кровати. Что-то говорили, но слабо доходило до мозга. Хотелось спать. Очень-очень. Словно это и не я минуту назад задыхался, раздирая горло криками и выкручивая из суставов привязанные руки. А утром, под не прошедшим ещё действием уколов, всё та же апатия. Подумаешь, его больше нет. Больно надо. Всё равно не отношения были, а чёрт знает что. И я не любил его. Ни капли.       Трудно себя обманывать, когда действие успокоительного подходит к концу. И как-то незаметно вновь накатывали горячие слёзы и я вновь кричал до хрипоты, до боли в горле, рыдал и задыхался, пока чьи-то невидимые руки не вгоняли в вену иглу.       День за днём всё повторяется по кругу, и я уже давно перестал отличать их один от другого. Сколько я уже так валяюсь, никому не нужный? Неделю? Месяц? Год? Порой кажется, что время тоже запуталось, оно то проносится мимо, оставляя в памяти рваные несвязные фрагменты, то нескончаемо тянется, и кажется, что ничего не изменится до самой смерти. Дни одинаковы. Как в увиденном когда-то ещё в интернате фильме «День сурка»: одни и те же разговоры, действия, одно и то же небо за окном, и ни за что не вырваться из этого порочного круга. А может, я умер, и попал в ад? Нет, это он умер, вознесясь в свой фантазийный рай, а меня оставил дальше гнить здесь, на земле.       Иногда со мной случался взрыв истеричного веселья. Какая ирония судьбы! У него было всё! Любящая семья, друзья, его ждала невеста и счастливое будущее, но он умер. А я, извращенец, отброс общества, сирота при живых родителях, никому не нужный урод без образования и будущего умудрился выжить. Хохочу до слёз, и вдруг всё обрывается. Почему я?! Зачем я остался жить?! Становится вдруг не смешно. Разрываться от боли на части совсем не весело.       Потом это прошло. Словно что-то потерянное вернулось. Здравый смыл. Мне хотелось сдохнуть, а не провести остаток дней в психушке, куда мне с таким поведением скатертью дорога. Или просто выплакал всё, что было. Так или иначе, я решил держать себя в руках. Как больно бы не было, пусть будет внутри. Хватит с меня в этой жизни слёз.       Мой лечащий врач, конечно, заметил перемену. В первый же день. Разулыбался весь. Так и хотелось врезать по его счастливой роже.       Выпросил у медсестры календарик. Всего полмесяца, как я здесь оказался. Не оставляло чувство большого вранья вокруг. Казалось, прошло много-много лет. Приходил психолог, "помочь мне справиться с проблемами". Ха-ха, ему не хватит на это целой жизни. К его счастью, он был быстро понял, где дверь. Приходила и соцработница, которой удивительно быстро удалось вывести меня из себя. Несмотря на все мои отказы, обещала зайти ещё.       Потом в какой-то газете напечатали статью про бедненького русского сироту, который кинулся спасать товарища в горящий автобус и сам пострадал. И мое фото на полстраницы, дурацкое такое, из личного дела. С первой секунды, не ища, не вчитываясь, просто взглянул и увидел. Его имя. Даниэль. Как жаром окатило. В горле встал ком, а в груди неприятно закололо. Дальше не читал, отшвырнул газету от себя подальше. Зачем-то обругал медсестру за то, что она всего лишь подняла её с пола. Женщина решила, что у меня очередной приступ, и через полчаса под действием успокоительных мне было уже всё равно на себя, и на газеты, и на спасенных товарищей. На всё на свете.       А потом повалили письма. На русском и на иврите. В одних были просто тёплые слова и приободрения, в других помимо этого даже предлагали деньги и другую помощь. Я не знал, чему удивляться больше: неравнодушию людей или своему собственному безразличию. Я не ответил ни на одно письмо. Где жить после больницы, чем заниматься и как за все это платить, я даже не думал, на свою жизнь мне уже было наплевать. И вновь наорал на старенькую медсестру, которая пыталась сказать что-то насчёт того, что в моём положении не стоит отказываться от помощи. Правда, быстро опомнился, стал извиняться. Женщина только сочувственно улыбнулась и ласково, как с буйным ребёнком, заговорила, что всё в порядке. Чуть не наорал ещё раз.       Так прошла неделя. Горка брошенных на тумбочку писем росла. Иногда к письмам прибавлялись фрукты и сладости. Пару раз кто-то из таких писателей приходил лично меня навестить, щемились и журналисты, но ко мне никого не пускали.       Среди недели приехал какой-то хрен из правительства. Пообещал, что меня наградят, и укатил.       В один из таких дней следившая за мной медсестра в привычной, так бесившей меня сочувственно-ласковой манере сказала:       — К тебе пришли. Друг.       Уже собираюсь сказать, что никаких интервью давать не буду и никакие награды мне сто лет не сдались, как вдруг доходит последнее слово.       — Нет у меня никаких... — "друзей" так и осталось несказанным. — Женька...       — Как видишь, — улыбается вошедшая девушка и спешит ко мне. — Ну, как ты?       Я только и успел, что сесть на кровати, а она уже придвинула себе стул и затараторила:       — Три часа упрашивала врача к тебе пустить! У меня ещё две недели отпуск, вот, езжу, навещаю наших. Ты же в сознании, что ты такого натворил, что к тебе никого не пускают? Хотя к Даниэлю я вообще не смогла попасть. Да ладно бы ещё врачи запретили, так его собственный папаша из палаты вытолкал! Представляешь? Ещё и столько ласковых слов наговорил. Где таких только берут, с виду приличный человек, а...       Я задыхался. Сердце ёкнуло с такой силой, что на пару мгновений забыл, как говорить.       — Что ты сказала?       — ...м? — обрывается Женя. — Я говорю, папаша Даниэля, старый хрыщ, с виду приличный человек, а такими словами меня полил, притом что я ему ничего не сделала.       — Какого Даниэля? — с трудом выдавливаю из себя.       Женя с подозрением уставилась на меня.       — Саша, с тобой точно всё в порядке? Твой врач ничего не говорил про амнезию. Твой Даниэль. С которым у тебя... — запинается. — Было много всего, в общем.       — Он умер, — только и смог сказать я.       Повисло молчание. В глазах Жени явно читается сомнение в моей нормальности.       — Ты же сам его вытащил. Во всех газетах писали. Он жив.       — Но я... я спрашивал... — в голове смешались все мысли, вдруг начинаю заикаться и кое-как подбираю слова: — Я с-спрашивал, про Даниэля. Мне сказали, что он... — не могу заставить себя произнести это слово.       — Саш, — перебивает меня Женя, — может, тебе показалось? Ну, знаешь, галлюцинации на фоне стресса... Тебе не могли сказать, Даниэля увезли в другую больницу. И он жив, можешь мне поверить. В неважном состоянии, но умирать точно не собирается.       — Но я спрашивал! — я не мог успокоиться. — Медсестра! Ты её видела, она тебя впускала сюда! Она мне сказала!       Зачем-то я попытался выскочить с постели и грохнулся бы с загипсованной ногой на пол, если бы Женя не схватила меня и не заставила улечься.       — Тише ты! Меня же сейчас выгонят отсюда. Всё, успокойся...       Сердце колотилось как бешеное. Обдало жаром, будто первый раз глотнул водки. Жив... жив... Невыносимо казалось лежать. Встать, бежать... Чертова нога! Делать же что-нибудь... Я попытался вновь сесть, но Женя тут же вцепилась в меня.       — Я... я в порядке, пусти. Просто...       — Просто немного не в себе, — заканчивает она за меня, но всё же отпускает.       Я вновь облокотился на подушки.       — Когда ты у него была? Как он?       — Неделю назад, — ответила Женя. — Я же говорю, толком его и не видела. Не успела войти в палату, как его папаша подскочил, разорался, мол просил не входить без стука. Видимо, принял меня за медсестру. Потом понял, что ошибся, и совсем взбесился, нахамил и закрыл дверь перед носом. Сам-то ты как? Я читала статью о тебе, ты же настоящий герой! Там было написано, где ты сейчас, и я сразу...       Я уже не слышал. В голове не укладывалось. Столько дней я его хоронил, сколько боли пережил, чтоб смириться с его смертью. И всё это было неправдой, он не умирал. Дан... И вдруг стало очень страшно. Проснуться или очнуться и осознать, что разговор с Женей мне просто приснился, или что она всё перепутала...       — Саш, ты слушаешь?       — А?.. — я будто очнулся. — А, да... Слушай, это точно? В смысле, ты уверена, что он жив? Мне же сказали...       — Саша, ты дурак? Конечно, уверена! К кому я по-твоему ездила? Не знаю, что тебе там ответили... Да в газете же написано, ты что, не читал? Как ты вообще спрашивал, с фамилией хоть?       А как я спрашивал? Нет, точно не с фамилией. Женя прочитала ответ по глазам.       — Идиот, — серьёзно сказала она. — К твоему сведению, Даниэль — самое распространенное в Израиле. И сам понимаешь, — она понизила голос, — выжили немногие. Скорей всего, с тобой привезли какого-то другого Даниэля.       Нечто тёплое разлилось по груди, в мгновение вытеснив всю злость и горечь, одолевавшую меня последние недели. Я был готов расцеловать Женьку.       — Пошли, — командую я и снова пытаюсь встать, хотя умом понимаю, что сейчас со своими загипсованными конечностями могу разве что поползти. Но какая разница, если он жив! Я ощутил себя здоровее всех на свете.       — Эй... Саша! — Женя всерьез перепугалась и принялась вновь силой меня укладывать. — Ты с ума сошел? Куда ты собрался?       — К Даниэлю, — раздраженно отвечаю, отмахиваясь от настойчивых попыток себя остановить.       — К какому, блин, Даниэлю? — Женя не на шутку рассердилась. — Да улягся ты! Выпишут, и иди куда хочешь. К тому же Даниэлю сейчас не до гостей.       — Почему? — я всё-таки лёг под её натиском. Сердце всё колотилось, и я принялся комкать в руках одеяло, чтоб унять дрожь в руках.       — Слушай, Саш, я, наверно, пойду, тебе нужно отдохнуть... — засуетилась Женя.       — Эй, куда?! — ору я. — Стой!       — Дай знать, когда возьмёшь себя в руки! — она мигом схватила сумку и отскочила от кушетки.       Господи, ну почему все видят во мне сумасшедшего?!       — Женька, — тяну я, пытаясь дотянуться до неё рукой. — Прости. Не уходи. Прости меня, я такой кретин. Я не псих, ты не подумай, просто... Просто... Прости. Столько времени ни с кем не общался. Ты единственная, кому я вообще сдался. Сколько я тут лежу, никто, совсем никто не пришел.       — Потому что к тебе никого не пускают, дурачок, — она вновь опустилась рядом, взяла меня за руку. — Я сама еле-еле уговорила врача пустить к тебе. У тебя же психическое расстройство на фоне стресса.       — Я нормальный! — упрямо возмущаюсь.       — Да? — с издёвкой переспрашивает Женя. — А кто с врачами ругается, на медсестер орёт, есть отказывается, кого во время процедур привязывать к кровати приходится и успокоительным накачивать, кто только что всерьез бежать куда-то собрался, а?       Стыдливо отвожу взгляд к окну. Вот сволочь этот врач. Зачем было рассказывать?       — Ладно, — выдыхаю, — слушай, расскажи мне про Даниэля. Как он?       Женя устало откидывается на спинку стула.       — Я же говорила, его папаша никого не пускает. Потом спрашивала у ребят, которые тоже ездили навещать Дана, он всех посылал, говоря, что якобы Дан сам никого не хочет видеть. Старый пень, сам всё придумал! — Женя на секунду умолкла. — Я поговорила немножко с его врачом. У него сильно повреждены глаза. Скорей всего, он навсегда останется слепым. Вообще, ему повезло, потому что взрывной волной повыбивало стёкла, и почти все, кто был у окон... Ну, ты понимаешь.       Понимаю. Вспоминаю ту девушку с осколком в горле, труп которой Дан пытался мне всучить. Вспоминаю его самого, всё лицо в крови. Даже не хочу думать о том, что бы было, если бы он стоял у окна...       — И он же был в очках, — продолжает Женя. — Наверно, их стёкла тоже выбило... В общем, ему сделали несколько операций, но улучшений нет. Говорят, будут делать ещё одну, но никто не знает, поможет она, не поможет.       Повисает молчание. Смотрю в окно, но перед глазами образ Дана. Как он там? Лежит так же, как и я? Один? Хотя нет, Женя же говорила, с ним его семья. Каково ему не видеть ничего, кроме темноты? Снова колет сердце. Так больно, словно это меня пронзило осколками стекла.       — Жень, ты ведь съездишь со мной? К нему.       — Съезжу, конечно, — без особой уверенности отвечает она. — Но... тебе это точно надо?       Не знаю, Жень, правда не знаю. Но я должен попытаться. Я уже один раз ушёл в порыве злости, искренне веря, что это всё, конец, что буду ненавидеть его до конца жизни. И что в итоге? Готов был умереть от мысли, что его больше нет. Может, и есть этот его бог, и он послал тебя ко мне. Будет что-то или не будет, примет он меня или разорвёт всё навсегда... Я должен попытаться.       — Точно, — отвечаю ей.       Женька вздыхает, критично оглядывает мою загипсованную ногу и остальные повязки на теле. Хочет что-то сказать, но я её опережаю:       — Выпустят. Или сам сбегу. Плевать. Ходил с переломом, дойду и на костылях.       Весь мой пыл сбивает врач. Нет, они не могут меня выпустить прямо сегодня. И завтра тоже не имеют права. И послезавтра мне не суждено покинуть палату. Неделя постельного режима как минимум. И вот не надо возмущаться, иначе неделя превратится в две. И угрожать побегом тоже не надо, не то окажется под вопросом не только моё физическое состояние, но и психическое. Злюсь и затыкаюсь. Женя права. Пора взять себя в руки.       День за днем сгораю от ожидания. Исправно позволяю делать с собой назначенные процедуры, глотаю пилюли, усиленно ем под строгим взглядом Женьки. Она приходит каждый день. Пришлось вести себя паинькой, чтобы врач дал добро меня навещать. Не знаю, что бы я делал без неё. Мне кажется, ей моя жизнь нужна больше, чем мне. Как она в первый раз орала, когда я рассказал, что выгнал соцработника. Её саму чуть не выгнали из палаты. Успокоившись, она принялась мне объяснять, за что и что мне полагается. От службы меня, как и всех пострадавших, досрочно освобождают. Далее, как пострадавшему от террора, мне полагается социальная выплата. Не просто так, конечно. На всё нужны документы.       Вокруг меня развернулась бумажная волокита, в которой я без Женьки сошёл бы с ума. Она просто святая. Помогала мне писать запросы, бегала ради меня по инстанциям, переводила документы, иногда, между делом, заводя разговор о Даниэле. Ты уверен? Ты точно решил? Может, передумаешь, зачем тебе к нему, разве мало ты пережил? И что будет, если нас не пустят или его отец вышвырнет? Раз за разом приходилось её, порой грубо, обрывать. Я не знал, как это ей объяснить. Он стал для меня слишком многим, чтоб просто взять и забыть. Эта мысль, что скоро я его увижу, она подпитывала меня каждую минуту, я был зависим от неё, как от наркотика. Наркоманам ведь плевать, умрут они от передоза или нет. И мне было совсем плевать, отвергнет ли он меня вновь, добьёт ли он мою душу парой грубых фраз. Я должен был попытаться.       В один день, после моего очередного вопроса, когда меня наконец выпустят, мой врач с явной неохотой сказал, что мне уже можно съездить навестить товарищей. Почему-то не нахлынуло счастье. Я так долго ждал этого, представлял, прокручивал в голове сотни вариантов нашей встречи, и вот, в решающий день я не почувствовал эйфории. Мне было страшно.       Вскоре пришла Женя. По глазам было видно, что врач ей успел доложить. Я уже был готов вновь прервать её «зачем» и «подумай еще раз», но она, словно приняв это как неизбежное, не стала меня отговаривать. Ходить на костылях по улице оказалось совсем не так просто, как по идеально ровным коридорам больницы. На меня всюду пялились, словно инвалидам только в больнице и место. От постоянных взглядов вдруг вспомнилось, что у меня ещё от щеки до шеи красный след от ожога и остриженные волосы торчат неровными прядями во все стороны. Живот сводит от волнения, хоть нам еще почти три часа ехать на рейсовом автобусе до центра, где держат Даниэля. Не иначе, как на деньги отца. Меня и остальных развезли по обычным областным больницам.       Набираюсь воздуха, переступая порог больницы, пока Женька держит для меня дверь. Больница больше и новее нашей, но я не замечаю ничего. Почти выпадаю из реальности, волочась за Женей к справочному окну. Да что же такое... Соберись! Соберись, дурак, ты же так близко. Женя быстрее доходит до окна, переговаривается с сидящей там девушкой-медсестрой на иврите. Я стою чуть в стороне, высматривая лестницу или лифт. Мне всё равно, ехать или ковылять, да хоть на десятый этаж, скажи только номер палаты, я доберусь.       — Саш... — Женя оборачивается ко мне. Явно огорчена. Только не говори, что он всё-таки решил умереть.       — Что? — нетерпеливо спрашиваю.       — Его перевели. Его здесь нет.       Отпускает. Ерунда, доехали сюда, доедем ещё куда-нибудь. Я даже почти рад, что встреча откладывается.       — Куда?       Женя пожимает плечами.       — У них нет информации, — Женя передразнивает деловой тон медсестры.       — Как нет?       — Да есть, конечно. Они просто не имеют права говорить.       — Женя, блин, — захватывает то ли злость, то ли отчаяние. В глазах Жени «я так и знала». Нет, нет, нет! Я не сдамся. — Жень, пожалуйста, поговори ещё, попроси... Денег что ли предложи!       — Саш, всё не так просто... — Женя качает головой. — Это правила. Я бы на её месте тоже отказала.       — Женя, пожалуйста!       Она вздыхает, но возвращается к окошку. Молюсь, краем уха прислушиваясь к разговору, но девушка по ту сторону стекла непреклонна. Грозится вызвать охрану. Мы с Женей поспешно отходим.       — И что теперь? — спрашиваю.       — Саш, наверно, просто не судьба, — она пожимает плечами. — Пошли.       — Эй! — кричу ей вслед. — Ты что, правда собралась уйти?       — У тебя есть другие варианты?       Я набираюсь воздуха. Пусть меня выталкивают силой, сам я не уйду! Молча разворачиваюсь и ковыляю обратно. Слышу Женин голос позади, даже не оборачиваюсь. Плевать я хотел на их правила.       Девушка в окошке смотрит с подозрением.       — Вы с ней? У нас нет никакой информации. Всего доброго, — отрезает она, даже не отрывая взгляд от компьютера.       — Простите, я... — запинаюсь, сбиваюсь с мысли. — Я... Вы не понимаете, это очень важно...       — Ничем не могу помочь, мы не располагаем информацией, — с напором повторяет девушка.       — Пожалуйста, Вы даже не представляете, как это необходимо...       — Прошу Вас покинуть здание больницы! — почти кричит она.       — Она беременна, — вдруг выдаю я. Девушка удивленно замолкает. — Вы простите её, она как узнала, вся на нервах, да и я тоже. Она моя сестра, а этот парень, Даниэль, её жених, они любят друг друга, она на втором месяце. Его родители с самого начала были против, они уже собирались сбежать, как вдруг эта ужасная история. Мы так долго искали его, и вот, приехали, а его уже, оказывается, увезли...       Выдав всю эту околесицу, останавливаюсь, чтоб перевести дыхание. Девушка выглядит немного растеряно. Пользуюсь мгновением, оглядываю ее. Карие глаза, тёмные волосы, но какая-то она всё-таки... Неожиданно замечаю бейдж. Анастасия. Русская! Как чувствовал.       — Настя, — перехожу на русский. — Я Вас умоляю... Мы уже не знаем, что нам делать. Его родители совершенно чокнутые люди. Они ей пытались всучить деньги на аборт, сказали, чтобы забыла про него! Я почти уверен, что они наговорили ему, что она бросила его, как только узнала, что он теперь инвалид. А всё потому, что она русская, а им непременно нужна невеста из еврейской семьи. А он ведь даже не знает о том, что она беременна! Это наш последний шанс, когда его выпишут, нам точно его не найти.       Девушка глубоко вздыхает. Тронута. По глазам вижу. И всё же мечется в сомнениях, подбирает слова.       — Мне, правда, очень жаль, но это закрытая информация... — лепечет она.       — Никто не узнает! — заверяю её. — Пожалуйста. Ребёнку нужен отец.       — Ладно, — сдаётся она.       Что-то быстро набирает на клавиатуре, просматривает на мониторе. Через минуту спешу к Жене с адресом на бумажке, зажатой в руке.       — Что ты ей наго...       — Тише!.. — шиплю ей. — Ты беременна. Пошли.       — Что?!       — Я говорю, ты беременна, — повторяю, когда мы выходим из дверей больницы. — Поехали к папаше.       Женя с секунду смотрит на меня в упор и вдруг заливается смехом. Сначала не понимаю, но незаметно сам заражаюсь от неё. Наверно, впервые за несколько недель искренне смеюсь. Небо над нами темнеет, в воздухе пахнет грозой. Говорят, знак беды. А для меня запах счастья. После нескольких месяцев духоты и пекла наконец-то дождь.