Carnival of Lust

— Твоё пребывание в Министерстве в течение целого дня становится непривычным. — Кингсли улыбается, протягивая Гермионе завизированные документы. — Всё готово, нужно только уточнить у юристов пару моментов, там пометки, увидишь. И подумай о пресс-конференции. Дать её сейчас будет лучше всего. Время восемнадцать ноль-три. И Гермионе, в отличие от министра, не хочется улыбаться. Коэффициент полезного действия этого дня равен нулю, количество потерянного времени колоссально, а настроение настолько плохое, что она не собирается это скрывать. Она просто не может. Вместо политкорректного кивка и безропотного выхода вон, Гермиона продолжает сидеть на месте и сверлить взглядом первое лицо государства. Гарри Поттер просто испарился из собственного дома. И, судя по всему ещё несколько, человек в министерстве сделали то же. Гермиона Грейнджер не была бы собой, если бы не выведала всё, что можно было выведать, и не выстроила бы в своей голове картину событий — и это единственное, что можно назвать эффективным за весь прожитый день. — У меня нет шансов узнать, что с Гарри, не так ли? Кингсли не отвечает ни словом, ни каким-либо жестом, просто задаёт встречный вопрос: — Ты уже спрашивала об этом Робардса? Знала ли она, что глава магического мира Британии не добрый дядюшка и бывает необычайно суровым? Безусловно. И на сегодня, кажется, у него новая стадия помешательства на безопасности. Ответ Робардса был настолько невнятным, а поведение настолько неправдоподобным, что вывод сложился в долю секунды: человек, занявший его кабинет — подделка. И Кингсли Бруствер, сидящий сейчас напротив, чей мускул в этом разговоре не дрогнет ни при каких обстоятельствах, знает, что Гермиона знает об этом. Она поджимает губы, не сдеживая язвительного прищура. Настоящий Гавейн Робардс сейчас где-то, где и Гарри. И талантливый новичок Энтони Флинт, показавший феноменальные результаты на последних осенних сборах. И герой прошлого года Питер Салливан, и глава отдела магических артефактов Бенедикт Скрю, и ещё с десяток борцов со злом, выбор которых кажется совершенно случайным, но на деле... Гермиона ритмично барабанит пальцами по собственному локтю. В тишине кабинета этот едва уловимый звук похож на тиканье маятника. Это не рейд, не рядовая командировка, не учения, даже не секретная операция в привычном её понимании. Исчез не один определённый отряд — выбор участников кажется абсолютно случайным. Однако для того, кто мыслит логически так же, как первый помощник министра, становится ясным: группа исчезнувших состоит сплошь из отборных парней. — Дайте угадаю: женам даётся больше прав и они знают хоть что-то? — Совершенно верно, — спокойно отвечает министр. Что ж, на этом можно смело идти. Гермиона поднимается на ноги. Только вот женатых в отряде почти никого. — Благодарю, сэр, — говорит она вежливо. ...что указали мне на моё место.

*****

Одиночество на Гриммо лишено всякого смысла. Без Гарри здесь нет жизни — этот дом не способен полюбить таких, как она. Вывод, неутешительный и до отвращения очевидный, и умница Гермиона Грейнджер умудрилась прийти к нему впервые только спустя двенадцать лет жизни! Гермиона дёргает ногой, намеренно выплёскивая воду из ванны, чтобы брызнуло и нарушило идеально прибранную обстановку. Ближайшая свеча шипит, чудом сохраняя горение. И хочется добавить, чтобы наверняка. Хочется вернуть копчёный чопорный хаос — так будет честнее! Впервые за двенадцать лет она ощущает себя лишней в этих стенах. Раньше, всякий раз как Гарри уезжал на долгие дни и даже недели, она привычно окуналась в работу, не успевала затосковать до его возвращения, а теперь не выходит! Перемены накрывают их с оглушительным грохотом — очевидно, что-то сломалось в самом сердце их миниатюрной семьи. Он её друг, её пара, родной человек, а она так явно чует измену, что не может с собой совладать. Он пришёл другим. Прошептал, что ошибся. Исчез. Гермиону снова ломает. Она выпила зелье для расслабления, налила в воду разных составов, а тело корёжит. Потому что она едва терпит, когда у неё отбирают контроль. Потому что, если знания для неё — это жизнь, то незнание — страшная мука. Вода давит так, словно ванна наполнена ртутью, что заставляет покончить с водными процедурами и немедленно выбраться. Прохлада мгновенно касается кожи, окончательно уничтожая налёт знойного летнего дня. Появляется бодрость немножечко побродить, прежде чем принять зелье сна без сновидений и, не дожидаясь заката, забиться в постель. Ноги сами ведут её в кабинет. Снова. Как будто кто-то или что-то в нём на сей раз даст ей ответ. Она ничего не трогала с момента исчезновения Гарри: на столе по-прежнему те же папки с досье, заметки на клочках разметаны как попало, пепельница с покусанными окурками довершает картину; в небольшой нише между полками книг, будто бы наблюдая со стороны, мирно играют холодные блики. Забавно. Гарри часто использует домашний омут памяти, но ни одного воспоминания по делу Малфоя здесь не бывало. Удивлена ли она? Пожалуй, что уже нет. Хотя само дело вот оно — верхняя папка, содержимое которой Гермиона успела выучить наизусть. Она поворачивает голову, фокусируясь на едва различимой фигуре: в углу чуть дальше стола стоит манекен с мантией невидимкой. Тут Гермиона была послушной и заботливой женой — подобрала брошенные Гарри вещи и аккуратно водрузила на место. Глубокий вдох относит её в тот мучительный вечер. Боже, да она знает наизусть, какой он, когда возбуждён, знает как он пахнет в такие моменты, как он дышит, когда не хочет ничего объяснять. Она чувствует даже сейчас, что тёмная магия, прикоснувшаяся к невидимке, ещё не рассеялась. Но для ответов этих крупиц недостаточно. Она ведёт рукой вверх по тонкой волшебной материи, ласково. Над мантией, в том самом месте, где должна находиться голова манекена, парит маска, которую она нашла брошенной на полу кабинета. Она знает о силе, которую содержит в себе этот предмет — нечистая, но надёжная, как Непростительное. — Как бы догнать тебя теперь? — шепчут губы. Чтобы не боялся, не закрывался и не убегал. — Я ведь люблю тебя и прощу за любую ошибку. Как и ты меня. Руки сжимают полы мантии, лоб утыкается в манекен, как в живую грудь любимого человека. Сейчас Гермионе кажется, что она сказала бы именно эти слова. Она несомненно собиралась сказать именно их! Без укоров и болезненных выпадов, и плевать, что извелась от догадок и домыслов, а ревность вымотала всю душу к моменту, как он вернулся домой вместе с этим шлейфом порока — она бы всё выдержала! Она была готова тогда и готова сейчас. Внезапный стук в дверь, доносящийся снизу, обрывает флешбэк. Гермиона моментально обращается в слух, бесшумно шагая к выходу из кабинета, и спустя полминуты звук повторяется вновь. Это Гарри? Она хватает палочку и срывается вниз, прямо босиком и в своей любимой домашней футболке размера XXL, которую небрежно накинула прямо на мокрое тело. Почему он стучит? Он истощён? Почему не в лазарете в таком случае? Вопросы заполоняют черепную коробку до самого верха, но тут же вспыхивают как подпалённые мотыльки, когда дверь открывается. Блядь, Малфой! Гермиона глупо пялится на него из-за двери. Собственной персоной. Как ни в чём не бывало. Через секунду недоумение сменяется гневом, пальцы сжимают волшебную палочку, однако демонстрировать ему сейчас свои эмоции — это последнее дело. Никакой забавы тебе — пошёл к чёрту! — Твоя записка чуть не испепелила меня, — улыбается он одной половинкой рта, поднимая в руке крохотный свиток. — Дорогой Драко, мой портрет твоей кисти — настоящий шедевр. Благодарю во веки веков. Вот эти слова были бы правильными, но увы. — Увы, — сухо повторяет Гермиона, просто чтобы хоть что-то сказать в ответ и не стоять нелепой моргающей статуей. Он подплывает чуть ближе, ненавязчиво протягивая другой рукой красивущую коробку с десертом; его голос льется ей в уши мягко, точно медовый. — Однако, как видишь, я здесь... — Ещё через один шаг воздух между ними наполняется заряженной плазмой, и Гермиона не знает в эту секунду, что её бесит больше всего: малфоевская наглость, его же отточенные до совершенства манеры или её собственное отчаяние, которое вынудило вызвать эту наглую суку сюда, на Гриммо. — Пришёл по первому зову. Он кладёт ладонь на грудь, в жест «от чистого сердца» и деликатно кивает. Гермионе ничего не остаётся как сдвинуться в сторону и предоставить гостю доступ в прихожую. В запах домашних снадобий и мокрых волос вливается шлейф дорогого парфюма. Одет как на парад: с тростью, в белых перчаточках, волосы уложены безупречно. Скользкий мерзавец! Коробка со сладостью стоит половину Гриммо. — Первый зов был неделю назад, — бросает Гермиона голосом стервы. Чтобы не расслаблялся! На что он непринуждённо пожимает плечами. — Не мог сидеть и нормально ходить после своего дня рождения. Тебе должны были доложить, что мне не здоровится. Боже! Отвращение мгновенно перекашивает лицо. Сукин сын носит свою распущенность, словно медаль! И он не был бы собой не улыбнись он на её реакцию сладкой улыбкой. — Выдохни, Грейнджер. Ходить я смог уже на следующий день. Всё остальное время я открывал подарки, которые мне подарили. Неделю? А чего же не месяц? Гермиона пользуется моментом, пока Малфой оглядывается, и от души закатывает глаза. После чуть отстраняется, давая ему минуту, чтобы рассмотреть обстановку. Ей нужно перенастроиться и быстро подобрать тактику, как получить информацию, не спрашивая ни о чём, без эмоций и дурацкого флирта. Пришёл на территорию чужого мужчины и вот так легко шутит! Значит ли это, что он в курсе, что Гарри нет дома? Он изворотливый и обезоруживающе дружелюбный. Нелепый портрет — единственный повод напасть на него, однако Гермиона уверена, что он сделает всё, чтобы вывести эту тему в мирное русло. Это же подарок. Так мило, мать его! Упрекнуть во вторжении? После вторжения Гарри? О, чёрт. Гермиона проводит пальцами по волосам и незаметно дует себе на лицо, когда Малфой снова подаёт голос: — Мне нравится, как здесь теперь стало. По мне простовато, но... жизнеутверждающе. — Он снова переводит взгляд на Гермиону. — Так что Поттер? Спустится поприветствовать гостя? Улыбка Малфоя в этот миг слишком тонка, чтобы высмотреть в ней похабный намёк. Милейший, присыпанный сахаром родственничек, без тени коварства, но Гермиона готова ставить, что это обман! — Настоятельно советую не издавать лишнего шума. Твоя задача предельно проста: убрал и убрался. Грубо и максимально не гостеприимно, но видит Мерлин, по-другому здесь невозможно. Гермиона указывает рукой в сторону лестницы, где так и висит злополучный портрет. Как же он методично подгадал, чтобы напомнить ей о своей власти! Гермиону трясёт до сих пор. Этот человек на тысячу, на миллион процентов не может быть добрым! Строит из себя порядочного с удивительной лёгкостью, стоит сейчас, любуется картиной как какой-то иконой. Со стороны как блаженный. Гермионе даже слегка не по себе. — Пытай меня Круцио, но эта картина прекрасна, — невозмутимо заключает Малфой, стягивая с ладони перчатку. — Нелепа и унизительна. Не хочу её видеть. Он склоняет голову набок как старый приятель. — В чём унижение, позвольте, миледи? Тончайший как паутина, ювелирный подъёб. Ну просто браво. Нарушить пункт о неразглашении обстоятельств сделки, без нарушения как такового — вопиющая наглость! Тело Гермионы прошибает грёбаный электрический ток. — Золото слишком буквально. Мне не нравится то, что оно означает. Малфой улыбается шире. — Ты серьёзно? Цвета Годрика Гриффиндора — багровый и золотой — буквально цвета кровожадности. Я обошёлся без крови, как видишь. только лучистое, словно солнышко, золото. Сила, свет, дарующий жизнь. И амбиции. Я уважаю амбиции, Грейнджер. Очень. Очень ладный рассказ. Только обстоятельства появления картины всё отменяют. Он мог бы прислать посылку ей в Ладлоу, вручить по-человечески, но сделал всё под шумок, пока их с Гарри не было дома, воспользовавшись какой-нибудь немыслимой магией для взлома защиты Гриммо. Чтобы что? Вызвать вопросы, посеять раздор? Или, быть может, он хотел, чтобы его пригласили? Вариант «порадовать Гермиону Грейнджер» вообще не рассматривается. Он сволочь — смотрит сейчас взглядом ребёнка, сделавшего подарок от чистого сердца, и это выглядит настолько достоверно, что части Гермионы хотелось бы всё оставить как есть, улыбнуться в ответ и отступить. Но этот портрет слишком уличающий, интимный, слишком принадлежащий двоим, и в этих двоих не входит тот, кому принадлежит этот дом! Этот портрет — сокровенная тайна. Контракт, созданный ради сухой выгоды и всеобщего блага, скреплённый неподобающим способом, о котором никто не должен узнать. Они с Малфоем замерли друг напротив друга, глазами в глаза, и Гермиона понимает, что чувствует сейчас свою обнажённость слишком явно: на ней по-прежнему лишь футболка, едва доходящая до середины бедра, и ничего больше. А он такой весь из себя, запакованный в люкс, пахнущий большими деньгами и властью. Хочется прикрыться или сбежать, хочется прогнать его прочь. Хочется выключить своё тело, которое реагирует на стоящего напротив мужчину слишком неправильно! Он же, сука, всё это чувствует. И более того, он возбуждён тоже. Гермиона отворачивается резче, чем следует, снова глядит на картину. Она не будет повторять упрямо «Сними». Просто отходит. С одним ударом крохотной молнии полотно падает, ударяясь о пол. Малфой уставился на свою палочку, тонко сжав губы, и Гермиона не можешь не видеть, как он восхитителен в эту минуту — тонкий, сосредоточенный, с ласкающим глаз хмурым изгибом бровей. Да, дьявол, искушение выглядит как-то вот так. Выстоит ли неравнодушный? Гермиону пугает то, что она не знает ответ. — Мне стоит только догадываться, как бы ты сам отреагировал на непрошенный подарок в твоём доме, — нарушает она затянувшуюся тишину. — Я? — Он смотрит на неё из-за плеча; в открытом взгляде светлых глаз ни тени иронии. — Я был бы счастлив. — Он поворачивается, возведя кверху взгляд и томно вздыхая. — Если он буквально приходит сам, такой желанный, прекрасный, лучший из лучших, а ты его вовсе не ждёшь... Я никогда не откажусь от такого. Каждое слово заточено, бьёт точно в цель. В груди, в том самом месте, где находится сердце, разбивается ампула с ядом. Если это не то, о чем она думает, то ей нужна помощь. Гермиона закрывает глаза. Пожалуйста, нет! Она не может не думать об этом — что между Малфоем и Гарри образуется особое магическое поле, когда они рядом. И так было всегда. Всякий раз, у всех на виду. Возможно, Гермиона сама слишком охвачена мыслями о Драко Малфое, и всё напридумывала, но ведь известно, что в девяти случаях из десяти, если тебе что-то кажется, то тебе не кажется... И вот он — прямой текст. Буквально ответ. От жжения трудно вздохнуть, а эмоции больше не в силах сидеть взаперти. Господи! Ей столько лет, а она, оказывается, так и не научилась держать удар в том, что касается личного. Пальцы без конца крутят волшебную палочку. Малфой пытается подойти ещё ближе, но она быстро выставляет жёсткие руки, закрывает глаза. Стой, где стоишь! — Грейнджер... Она поднимает голову резко: — Тебе пора. Он не торопится, продолжая разглядывать её, сжавшуюся во взрывоопасный комок. — Один вопрос. Любой, какой тебя интересует. — Его голос будто приправили успокоительным. — Самый безумный и откровенный, и я отвечу, как есть. Спасибо, о, ваша милость. Хочется прыснуть и нервно расхохотаться: они тут двое — босоногая растрёпа и принц. По иронии у него даже больше прав быть в этом доме! Он — наследник, она — не-до-жена. И Гермиону это совсем не устраивает! — Где твои границы в причинении боли другим? Удовлетворишься ли ты, просто отобрав то, что хочешь, или придёшь посмотреть, как другой человек плачет, потеряв что-то важное? Я полагаю, прийти в чужой дом с добродушной улыбкой куда увлекательнее, когда у тебя за пазухой притаилась змея. И ты не просто подбросишь её и уйдёшь, ты дождёшься, когда она начнёт жалить. Он качает головой, опуская свой взгляд. Боже, всё так! Он только что пообещал не лгать, и он действительно не может солгать! А она, между прочим на секундочку поймала себя на надежде, что человек, который коллекционирует и читает людей, не любит их разрушать. — Конечно, мать твою. Можешь не отвечать. — Я никого никогда не рисую... Что? Гермиона морщится демонстративно. Он подбирается к ней наконец — она позволяет, будто ей не нечего больше терять. Позволяет ему говорить с ней чувственным шёпотом. — Ни одной живой душе не дано узнать, что происходит в моей сокровенной обители, когда мне вдруг хочется немножечко поиграть красками. Я хотел бы сказать, что никто никогда не получит от меня ни мазка, но я больше не могу так сказать. Гермиона не успевает осмыслить ни слова, потому что из-под освобождённой бархатной шторы Вальбурги внезапно прорезается визг. — Как ты смеешь, мерзавка! Бей её! Бей эту погань, чего же ты ждёшь?! Ходит тут как у себя дома! Она... Едва Гермиона поворачивается в сторону источника звука, как бесшумная вспышка Малфоя сносит ветхий покров, затыкая старуху. Начерченный следом квадрат поджигает полотно по периметру — холст вспыхивает с тихим хлопком и тут же разлетается в чёрные клочья; последующий взмах срывает со стены обгорелую раму, и та обрушивается на нарисованную Гермиону. Три секунды буквально шороха магии — и в доме Блэков наступает небывалая тишина. Гермиона не верит происходящему. По костяшкам её сжатой ладони невесомо скользит большой палец, и до уха доносится тёплое: — Сладких снов, Гермиона.