Carnival of Lust

Дрожащие пальцы скользят по шее, цепляют горло тончайшей форменной водолазки, тянут до треска — будто оно и есть причина столь мучительной духоты. Холода хочется. Где, мать его, лондонский дождь, когда он так нужен?! Желательно с громом и молниями, пробирающий, мощный — чтобы продрогнуть. И после уснуть без вопросов, в полнейшем понимании и тепле … в какой-нибудь параллельной вселенной. Тонкие ремни ослабляют хватку один за другим. Гарри нервно срывает их, как пиявок, комкает в крепкой ладони, приближаясь к порогу. Его трясет до сих пор. Предплечье с печатями ломит сильнее. Шаг за дверь — в полутьму холла. Портупея и мантия-невидимка летят в угол как ничего не стоящий хлам. Комод открывается с грохотом, Гарри хватает стремительно летящую пачку сигарет, прикуривает, закрывает глаза. Здравствуй, дом. Здравствуй, любимая. Он напряжён как и всё пространство вокруг, но в холле так тихо, что слышно, как потрескивает горящий табак на кончике сигареты. Гарри наконец сдвигается с места, поднимая взгляд на своё отражение в зеркале. На вид с непривычки — зелёный пацан. Ладонь невольно ложится на гладкую физиономию и слегка потирает. Гермиона подступает ещё ближе, когда он поворачивается на неё — закрытая, со скрещенными руками и задранными плечами, тёмные глаза влажно блестят. Как будто смирилась с чем-то внутри, выводы сделала — тихо, опасно — а запала в ней на ещё одну баталию, которую Гарри не факт, что осилит. Он хмурит брови, затягивается молча ещё. Не знает что сказать. Не знает, что сейчас будет. Наверно, ему придётся оправдываться, что немногим лучше мерзкой корки стыда, которую хочется немедленно содрать с себя вместе со шкурой. — Я знаю, где ты был. Всё-то ты знаешь, всезнающая. Гермиона сжимается, смотрит куда-то под ноги, острые плечи поднимаются выше к ушам. Хотя, казалось бы, какого хера ей вообще горевать: избранник совершил героический заплыв в грязь ради неё. Сейчас бы по-хорошему ему убраться к себе, закрыться одному в кабинете или утонуть в ду́ше, осмыслить всё пережитое — даже если, блядь, это невозможно осмыслить! — однако промолчать и уйти крайне чревато. Гарри подходит к ней, поворачивает её лицо на себя. Да, он тоже недобрый. Не ты ли хотела, что бы я прогулялся кое-куда? Дула губы, убеждала в том, что это пиздец как необходимо. И теперь, ну надо же — я виноват, что выполнил просьбу? Всё это остаётся несказанным. Её слёзы дрожат в глазах в свете огней. — И как он? Сипло, с натужным сглатыванием, так, что горячий воздух ополаскивает его гладко бритую челюсть. Что, блядь? И как ответить на этот вопрос? Гарри качает головой, шумно выдыхая. Рука едва терпит болезненную ломоту. Омерзительный! Скользкий! До нутра развращённый ублюдок! Каждый запах, каждый звук сейчас засел в пылающем разуме Гарри. Кожу долбят мурашки даже от мимолётного воспоминания. Или, быть может, рассказать ей про атаку — залп за залпом, остро и жестоко, испепеляюще безумием и с непринужденным таблом истинного хозяина жизни?! Так в наэлектризованном воздухе разливается свежее сизое облачко — пока оба сохраняют молчание. Спасибо, Мальборо Голд. За то, что ты есть. Можно предложить ей воспоминания — это логично хотя бы потому, что на разговоры у Гарри нет сил — а она так хотела заглянуть в тёмный угол. Но его тошнит от одной только мысли об этом. Он аврор. Он выбрал защищать мир, а не ошиваться по тёмным закоулкам замков конченых выродков! Он должен оберегать свою женщину от подобного дерьма, а не подсовывать ей его в пробирке. И ведь она не выбросит, блядь, поморщившись, а с интересом просмотрит — и от этого ему ещё гаже. — Я облажался, — срывается правда. — И я не знаю, какими будут последствия. Так всем будет проще. Она обнимает себя так, словно ей холодно. Руку Гарри сковывает новый спазм, и он такой явный, что его уже нельзя игнорировать. Он смотрит на предплечье, сжав зубами фильтр сигареты, морщась от дыма. Нужно немедленно разобраться, что так сильно горит — защитные чары, новая печать или что-то другое. Если Робардс почувствовал, что Гарри превысил свои полномочия, то это ебано. Он достаёт палочку чтобы высветить метки. Главная печать аврора пульсирует красным на фоне остальных, хорошенько растревоженных этим вечером. Это вызов командования? Нужно срочно проверить, нет ли новой совы. — Так как он? — снова говорит Гермиона. С выше поднятой головой, с улыбкой боли, будь она проклята. На этом Гарри наконец прорывает: — Ты не могла бы не задавать мне идиотских вопросов? Она кладёт руки ему на лицо, ласковые, тёплые, выводит сладким напевом: — Мой прекрасный, гладкий и юный, сменивший образ точно к дате, ответь: твою бороду случайно забрали как сувенир при выполнении служебных обязанностей? Да дьявол, это именно так! До чего же бредятина! Липкий налёт унижения ещё назойливее под её внимательным взглядом. А ведь на какую-то секунду он перестал его ощущать. — Возможно ты не поняла меня, Гермиона. Но я был раскрыт там, где не хотел находиться. Она ухмыляется снова, отмахиваясь от его слов. — Зачем ты пошёл туда? Где-то здесь Гарри перестаёт что-либо соображать. Спустя всего секунду он зол до такой степени, что руки сами находят хрупкие плечи, чтобы сжать и тряхануть её как следует. — Шутишь? Скажи, что ты шутишь. Её глаза напротив такие пронзительные. — Зачем ты пошёл туда именно сегодня? Она спокойна, словно удав, а её вкрадчивый вопрос ощущается смачной пощёчиной. Зачем? Такой простой вопрос, но он вдруг обнажает, заводит в тупик или, лучше будет сказать, в собственноручный капкан. Она всё-таки чертовски умна. Зачем, блядь?! Сегодня, в его юбилей. Зная о готовящемся торжестве, сложив вместе все слухи, манеры, привычки. Зная о том, что в поганой оргии не будет ни зачатка здравого смысла. Зная о том, что охрана будет убойной. Она смотрит, не отрываясь — названная жена — и выдержать это сложнее, чем все порно-конструкции во главе с белобрысой напомаженной шлюхой. Зачем пошёл, зная, как сильно эта самая шлюха бьёт в ответ на вторжение? Так сильно, сука, что в глазах до сих пор резь от тех бешеных всполохов. Я мудак, прости, не подумал — можно было бы это сказать, только она не поверит. Зачем пошёл?! За грёбаной правдой? Как и тогда, где-то между зачарованным ожерельем и отравленной медовухой, побрёл в Выручай-комнату по горячим следам. Гарри загонял это воспоминание раз за разом всё глубже в недра памяти, но оно вдруг вырывается с силой, разворачивается перед глазами, постыдное, животрепещущее. Для них тогда уже многое поменялось. Это был уже не старый знакомый навязчивый идиот, не задира, у которого вечно нагажено на языке, не трус из Дружины, не богатенький выродок. Гарри успел вкусить и ту ядрёную злобу, и хруст собственного носа, и шлейф хладнокровия, почти-готовности убивать. Он чуял опасность, пробираясь всё дальше — она его нехило так заводила. Шаг за шагом, под стук сердца в тишине зала, заваленного магическим мусором под самые своды. Как и сейчас мелькают те ледяные глаза, когда Гарри был обнаружен. Он решил не сбегать, встал упрямо, как вкопанный, когда Малфой сделал несколько плавных шагов навстречу и развёл руки с гадкой улыбочкой. — Вот он я. Раз всё не отстанешь, то так и быть, на, бери. И распахнул свою рубашку рывком. Гарри не помнит, что хотел на это сказать — яркая вспышка сбила с ног быстро и больно, палочка выпала и отлетела куда-то, а ведь он был уверен, что готов к схватке. Гарри полз за тонким звуком удара древка о пол, когда был застигнут, скручен, придавлен. Возможно он всё-таки успел достать палочку и как-то ответить — это уже не имеет никакого значения. — Что у нас здесь? — Гарри ожидал удара в лицо, хруста конечностей, боли, но не того, что последовало. Длинная нога внезапно перекинулась через бедро, опрокинула на спину, колено нацелилось в пах, а цепкие пальцы стянули волосы на затылке. Гарри на миг перестал трепыхаться. Он никогда не ощущал парня так близко и так явно — чтобы буквально слышать сердцебиение, чтобы дыхание смешалось с его, чтобы можно было разглядеть тонкий ободок ледяной радужки вокруг расширенного зрачка. Как сейчас Гарри помнит свои плотно сжатые губы, связанные магией руки и безвольные ноги. И его над ним — ослеплённого гневом, с обезумевшим взглядом. — Ммм, стои́т, — душным шёпотом в ухо. — Стоит так охуенно. Для чего? — Мерзкая рука легла на ширинку, мазнула размашисто вверх и вниз. Гарри чуть не захлебнулся от отвращения и от собственной беспомощности. — О чём ты думаешь прямо сейчас? Быть может, ты бы хотел ощутить мои губы? Или мой зад? — Губы Малфоя почти коснулись его губ: — Знаешь, каково это, м? Жар чужого тела, и ты проникаешь в него туго, и ещё, и ещё. Ты поэтому ходишь за мной, да, Поттер? Гарри затрясло, когда он продемонстрировал это проникновение — языком в ухо, горячо, мокро и нестерпимо. Мурашки облепили всё тело. Кажется, это продолжалось херову вечность, когда он умирал от невозможности ударить, ответить, банально наорать, и было так тесно, грубо, жестоко: Малфой, его запах и голос, давление тощего тела, настолько жёсткого, будто бы то отлито из стали, пальцы на шее, ладонь на ширинке, и это бесконечное трение, играющее с его телом против воли и разума. — Как жаль, что я занят и у меня нет сейчас времени на тебя. Не могу вот так просто. Как, сука, жаль. Прошептал это надломанным голосом истерички, ошпарив дыханием — на лбу и на шее так красочно вздулись сосуды — и тут же магия выдавила Гарри за дверь. Волшебная палочка нашлась зажатой в руке. Время спустя она высекла Сектумсемпру, порезала без колебаний — выродок знатно прополоскал своей чистой кровью пол в забытом толчке! Так зачем было это сегодня, если давно отомщён, давно нахлебался опасностей по самое горло, давно поклялся забыть? Гарри фокусирует взгляд в настоящем. В предплечье по-прежнему боль, даже голова закружилась. Пульс настукивает срочно бежать, и он невольно шагает в сторону лестницы, минуя все необходимости и вопросы. — Не закрывайся от меня, Гарри, прошу. Гермиона касается локтя, слабенько пытается ухватить, когда глаза Гарри распознают в привычном убранстве их дома совершенно новый предмет. Он смотрит на него уже несколько минут неотрывно: невиданная доселе картина висит не где попало, а налеплена прямо поверх бархатной шторы, скрывающей старуху Вальбургу. И нарисована на ней не кто иная, как Гермиона. Какого?! Оба замирают как вкопанные перед портретом: похоже для неё это тоже сюрприз — она переменилась в лице, замолкла и потускнела. А на холсте она яркая, отливающая золотом, с гротескными остриями клыков; в распушённых словно львиная грива волнистых волосах играются жёлтые искорки, а переливы света в радужках так подозрительно напоминают два галлеона. Похоже, кто-то переиграл нас, родная. Так некстати Гарри забыл, что когда этот чёртов ублюдок хочет уебать, он это делает. Их мучительный супружеский диалог на этом закончен. Гарри устремляется вверх, ступень за ступенью, и за три шага до двери он уже знает, что его ждёт прямо за ней.