Carnival of Lust

Кудри вьются, кудри вьются... Как в одном похабном стишке. Золотистые — их блеск бесподобен! Такой идеально тугой завиток умеет творить только один мастер знаменитого Барберри Бёрст — за баснословные деньги. Драко начинает мутить от сахара, буквально ощущаемого на зубах. Он загнан долгом в душное, вымазанное ванилью чистилище и задыхается. Она слишком красива — точно кукла из воска — облизана гламурными чарами со всех, сука, сторон. Эти локоны на самом деле дурны и нелепы, как у пастушки с картин рококо. Не хватает только соломенной шляпки, ягнят и купидончиков. Минуты плывут как в тумане. Мать говорит что-то о своих распоряжениях, Астория — о своих ожиданиях... кажется. Они как шаблонные подружки из высшего света, приторные, поверхностные и презирающие друг друга, если копнуть чуть поглубже. Драко не замечает, как уходит Нарцисса — как он встаёт из-за стола на автомате вместе с ней и целует ладонь. Как падает обратно на стул, потому что грёбаный спектакль со счастливой невестушкой ещё не окончен. Он не смог бы улыбнуться если бы даже грозили Авадой. Что ты так сияешь, мать твою? Драко видит это, даже глазея по сторонам. Хотя, тут можно и не гадать. За весь этот суетный день он сказал всего пару слов. Радуешься своей власти. Ещё не жена, но победила. Ебать, повод для гордости! Две пары столь похожих голубых глаз наконец нацелены друг на друга. — Я тебя не люблю. Просто чтобы сбить это сияние начищенной золотой идиотки! Спасительная капля сиропа для его чересчур горького джина. Её улыбка спадает, и рот тут же дёргается, чтобы вернуть защитное выражение торжества. — Но это ничего не меняет. Отбивает атаку почти без промедлений. Один-один. Что впрочем не значит, что хоть единый его мускул дрогнет от этой досады. Палец Драко медитативно очерчивает круг кромки бокала. Она изо всех сил делает вид, что всё хорошо. Эти завитушки определённо задумывались для подлиза драгоценной сверкови: посмотрите посмотрите, как мы похожи. Но она перестаралась. Немая пауза длится минуту, две, три. Астория начинает дёргаться, хвататься за сумочку, снова смотрит в меню. Она ждёт, когда он заведёт разговор об их свадьбе, скажет хоть что-то по поводу её гениальных идей. Этого не случится. Драко плевать. — Так что, — не выдерживает она наконец, улыбается до смерти нелепой улыбкой. — Сент-Джеймс или Гайд Парк? Он тянет паузу ещё на пару минут. — Кенсингтон. Но едва ли это что-то изменит, не так ли? Ей неприятно, по личику видно — и поделом! Драко завёл тему любви не для того, чтобы она тут же её заминала. Блядь, ну хоть на секунду подумала бы, каково это — быть нелюбимой. Когда тебя не хотят целовать, не хотят трогать, не хотят забирать себе без остатка, присваивать. Не дышат тобой, не думают ни между делом, ни постоянно — никак! Подумала бы, каково это, когда тебя выбирают от безысходности. Драко цепляет взглядом знакомую официантку. Юная леди не так проста, учится в Вечерней Школе Магической Моды. Он видел её у себя несколько раз. И он не может не воображать, как после очередного вопроса Астории он вежливо устраняется в уборную чтобы подумать и трахает эту прекрасную деву, как одуревшее от тестостерона животное — Я знаю, кто он, — говорит она неожиданно, опустив взгляд. — Ты любишь Тео. Уже очень давно. На её счастье звукоизоляционный барьер остаётся на месте. Такие темы не принято поднимать в общественном месте! В первую секунду Драко собирается возразить, во вторую — решает, что ей лучше думать именно так. Она пожимает плечиками, всё ещё не поднимая своих ясных глаз. — Любая на моём месте услышит то, что ты мне сказал. Но я нужна тебе... На этом уже смотрит прямо, без улыбки, но и без тени горечи на лице. Нужна! Два-один. Драко едва сдерживается от резких движений. Нет, ему не поможет красотка. Даже Нотт не поможет, даже на максимуме своих ублажающих чар, в любимейшей позе — даже если Драко совершит подвиг и придёт к нему сам, нежданно, спустя наверно миллион лет и тот распалится на новые любовные подвиги. Драко встаёт со своего места, небрежно бросает мешочек с деньгами на все её нужды и ещё один галлеон за обед. — Вынужден покинуть. Но ты продолжай. Развлекайся — золото ждёт. Его тоже ждёт золото. Даже если оно пока ничего об этом не знает.

*****

Драко ненавидит прессу с каждым годом всё больше. Его максимум — выйти, ответить строго на те вопросы, которые ему интересны, и забыть о журналистах ещё на долгие месяцы. Он решил, что обойдёт эту пресс-конференцию за милю, он не может быть здесь по различным причинам, у него наконец есть жёсткий контракт. Но одна, по которой ему очень хочется, отметает все самые разумные доводы. Ему пора жить. Она буквально влетает в кабинет бодрой походкой и останавливается. Она устала, но даже не думает приманить своё уютное кресло и сесть. Ему необъяснимо хочется, чтобы она хотя бы скинула туфли, но она стоит с непоколебимой осанкой, будто наизготове. Драко готов затормозить магией дверь, но не чувствует сопротивления. Она просто не парится, держит её открытой у себя за спиной, словно приглашая своего тайного гостя. Драко стоит за барьером невидимости еле дыша. Его чары надёжны как гоблинская магия Гринготтс — Грейнджер его точно не видит — но это, судя по всему, и не требуется. Медленный поворот на каблуках. Шаг. Она переносит вес тела на одну ногу, склонив голову набок. Она издевается? Определённо всё так. Драко почти готов подать голос, когда она поднимает кверху раскрытые ладони и говорит: — И долго ты там будешь стоять? Через пару секунд Драко переступает порог, покидая зону невидимости. – Сигнальные чары или блестящая интуиция имени золотой умнички? — спрашивает он с лёгкой улыбкой. — Твоя предсказуемость. Она чуть отходит назад к краю стола, использует его как опору и перекрещивает ноги. Драко находит её позу соблазнительно выжидательной. А комната потерпела существенные изменения с тех пор, как Драко бывал здесь в прошлый раз. И сама Грейнджер тоже. Запах её мокрых волос и футболка въелись в его извращенскую память как кислота. Это была почти беспардонная дикость — посметь открыть ему дверь вот так, домашней и возмутительно сексуальной. Он чувствовал себя обнажённым пока она оборонялась, и после, когда приоткрыла ему свою слабость, обнажёнными были уже они оба. И устоять перед самим собой здесь, в Ладлоу, видится куда как более сложной задачей, чем тогда, на Гриммо. — Эрнест Хоукворт задавал мне каверзные вопросы всю неделю. Говорил, держитесь, это только цветочки. Обещал устроить мне парную со своими ручными писаками. Джонни Флинт обхаживал Скитер в прошлую пятницу, разумеется неспроста. Адриан Боунс, тот самый, который заявлял мне открытым текстом, что мои делишки грязны, буквально потирал ручки на наших последних переговорах. Все они ждали моей крови сегодня, и вуаля... ни один не пришёл. — Она смотрит пристально, выдерживая паузу в пару секунд, и повышает голос. — Ни один из моих врагов не пришёл и не прислал заместителя! Только удобные вопросы, овации, похвала. — На её лице вспыхивает наигранное удивление, а голос шепчет: — Как в сказочном сне. Драко лишь пожимает плечами, размеренно шагая по кабинету, смотрит себе под ноги, как истинный скромник. Что тут сказать? Она и так знает, чья это заслуга. Она фыркает, небрежно дёргая воздух. — Они хотя бы живы? Драко лениво рассматривает свои аккуратные ногти. — Скорее всего. Но ты ведь не расстроишься если нет, правда? Она не очень хорошо подавляет улыбку в ответ, опускает глаза. После, когда он прекращает блуждать и наконец фокусируется на своей собеседнице, она поднимает голову, тряхнув волосами. — Всё понимаю, милость не бесплатна и свои вопросы ты всё же задашь. — Разводит руками. — Что ж, я готова. А где Поттер? Драко делает глубокий вдох и бегло оглядывает кабинет. — Картина, которую я тебе подарил, она... — Не имею понятия, — отрезает Грейнджер, не давая договорить. — Я попросила Кикимера навести порядок. Это всё, что я помню. Она лжёт. И ей некомфортно от этого разговора. Драко намеренно шагает ближе, не сводя с неё глаз. Выводы, которые он успел вычитать в обстановке и в самой Грейнджер начинают тихонечко плавить. Она живёт здесь, в Ладлоу, и с того самого дня, когда он снёс Вальбургу Блэк со стены, она больше не была на Гриммо. Так где Поттер? — Ещё один вопрос, который давно меня мучает: почему вдруг Афина и Посейдон? Это так странно. Да, они равны по силе, одинаково почитаемы, родственны, но между собой холодны. У них сложные отношения, их часто изображают соперниками, но они точно не пара. Её глаза как чёрные острия. – Не думай, что кто-то придавал большое значение твоему карнавалу. — Она выпрямляется и шагает ближе, ужесточаясь в лице. — И не надейся. Я никогда его не брошу, и он меня — тоже. Мы оба сироты. Мы с ним слишком одно целое, а наша любовь не только в сердцах. Она в костях, в хребте. В крови, если хочешь. Мы стои́м плечом к плечу уже много лет, и мы всегда, всегда смотрим в одном направлении. Её жаркий выплеск достигает его, как предупреждающий выдох дракона. Драко близок к ознобу. Но тем не менее она здесь одна. Она одна уже долгое время. Он известный развратник, он прекрасно знает людей. Он знает и всегда чувствует голод — голод волшебника, голод волшебницы, то как гудит и беснуется магия от тоски по любви. С такой внутренней силой, как у неё, этот симптом намного опаснее. Именно поэтому Драко отчётливо видит, как её тихонько трясёт. Она явно избегает резких движений, не дёргается, не втыкает палочку в грудь, чтобы отстал. Её глаза горят сумасшествием, жар кружит голову — обе головы, которые неумолимо сближаются в тишине. — У него есть имя? — тихо говорит Драко. Его рука медленно поднимается вверх. — У этого направления, м? – Его согнутый указательный палец невесомо скользит по щеке. — Куда смотришь ты. Куда смотрел он... Она молчит, когда рука гладит по лицу намного смелее. Он чувствует как разлетаются дальше мурашки по обоим телам. Конечно, конечно, конечно! Шах, королева. Подушечкой большого пальца ей по губам — и она приоткрывает их, будто специально, чтобы он прошёлся пальцем уже между ними. Она закрывает глаза. Какая обманчивая покорность! Драко знает об этом, когда она позволяет его пальцу проникнуть к ней в рот, медленно медленно, слегка задев края нижних зубов. Он не в себе и стремительно теряет контроль, когда её губы мягко обхватывают. Он выдыхает сексуально-возбуждённое ах... и её зубы резко смыкаются. Дьявол! Но он ожидал, что так будет. Пиздецки больно, словно угодил фалангой в сигарную гильотину — из глаз едва не сыпятся искры. Карие радужки прожигают насквозь. Злая до нутра, и это сносит башню к херам. Его рука на её подбородке и захваченный палец, вопреки голосу разума, устремляется глубже. Он здесь — тот самый портрет! Драко намешал в краски столько своих жидкостей, что не может не чуять! Она забрала картину и переехала в свой новый замок, и за этой стеной есть ещё одна комната. Он не сдастся — прямо сейчас, когда в мире больше нет никого. Её зубы давят сильнее, кость горит, но он слишком нуждается в том, чтобы быть с этой женщиной. Драко Малфою слишком нужна честность с собой. Его лоб находит её лоб и напирает. Она шумно сопит, продолжая кусать. Это длится целую вечность: его напористое проникновение, боль, жар кожи обоих. Она дрожит всё сильнее, на его глаза накатывает влажная пелена, палец кажется ледяным от давления, когда она неожиданно отпускает. Он не спешит покидать опасное место, мажет мокро по нижней губе. Она поднимает глаза. — Поцелуй меня. Этот требовательный шёпот берёт его в плен. Драко старается ровно дышать, чтобы не спятить. — Если я сейчас поцелую тебя, ты знаешь, что будет. На этом столе, и в кресле, и у стены, и за стеной — максимально везде. Горячо, исступлённо, рвано, бессовестно и охуенно. Она повторяет упрямо. — Поцелуй меня.