Кто ты?

      Юнги так торопился, что дважды едва не вписался в бампер машины перед ним: какого хера мудила за рулём еле плёлся! Сонхун жил не так уж и далеко, всего в двадцати минутах от него, и раньше Юнги считал это хреновым просто из-за самого факта пребывания подобного ушлёпка поблизости, а теперь — потому, что и у Хосока не заняло бы много времени добраться до его дома.       Казалось бы, с хера ли Хосоку знать, где живёт Сонхун?       …да Хосок дохуя всего знал. Особенно — того, чего ему знать не полагалось и не стоило.       Отсчёт шёл на секунды. Юнги буквально мог физически ощутить его у себя внутри, этот беспощадный часовой механизм, отсчитывающий время до взрыва. Это было паршиво. Это нервировало, превращало его в один огромный сгусток тревожности. Если он был прав… если его худшие догадки оправдывались на глазах…       То он мог предотвратить очередное убийство.       Или стать его свидетелем.       Или опоздать.       На этой мысли Юнги сжимал зубы и запрещал себе развивать её дальше.       Он ехал, ехал, ехал, и в голове его проносилась целая тысяча мыслей и воспоминаний, похожих на вспышки молний или удары током: Хосок, целующий его в шею; Хосок, холодно улыбающийся вместо ответа; Хосок, шепчущий ему: «Вот так, Юнги, вот так, я люблю, когда ты такой послушный»; Хосок, сверлящий его равнодушным пронзительным взглядом и рассказывающий про смерть своих родителей; Хосок, сидящий на стуле возле его койки и держащий его за руку так, будто боится потерять; Хосок, Хосок, Хосок…       Десятки и сотни разных Хосоков — отстранённых, безразличных, жадных, нетерпеливых, разъярённых.       Мог ли он в самом деле лгать Юнги всё это время?       …и что Юнги для него значил?       Он ехал целую вечность, а добрался до пункта назначения — как-то враз, совершенно внезапно. Едва не пролетел мимо нужного поворота. Выругался, в последний момент выкрутил руль влево, въехал в узкий переулок между двумя безликими серыми домами.       Сонхун жил на втором этаже. Юнги бывал у него однажды — очередная гениальная идея Намджуна по налаживанию отношений. Намджун воистину был святым человеком, но крупно объебался, когда решил, что Пак и Мин не сцепятся в первые две секунды пребывания вдвоём в замкнутом пространстве.       И всё же сейчас эти его нелепые попытки заставить их примириться с существованием друг друга оказались как нельзя кстати: каким ещё образом Юнги узнал бы, где живёт этот мудила?       Он всё ещё надеялся, что ошибается. Что Сонхун просто дрыхнет или застрял с утра в душе, предаваясь размышлениям о смысле жизни. Пожалуйста, ну пусть этот мудила откроет ему дверь! Может даже вылить на Юнги ведро язвительного говна.       Да, он ненавидел Пака всей душой, настолько, насколько мог ненавидеть уёбка, настолько напоминающего ему его самого. Но смерти ему Юнги не желал!       …ладно. Пару раз в сердцах и бросал, что с удовольствием придёт на его поминки. Но это было не всерьёз!       Юнги взлетел по лестнице, должно быть, за считанные секунды, хоть это и стоило ему одышки и нового укола боли в потревоженном плече. Замер перед входной дверью, решаясь и боясь взяться за дверную ручку.       Та поддалась сразу же, стоило его дрожащим пальцам лечь сверху.       Дверь открылась — медленно и беззвучно, — и в проёме показался тёмный участок коридора.       Сердце Юнги совершило тревожный кульбит. Надеяться на то, что Сонхун был дебилом и не запер дверь квартиры, не приходилось; это прокатило бы с Каном, с Гон Ю, с кем-то из вечных оптимистов, уверенных, что в гости к ним могут заглянуть исключительно с шоколадным тортом.       Но Сонхун был угрюмым мудаком и, несомненно, ненавидел жизнь и всех окружающих ничуть не меньше Юнги. А Юнги никогда не оставил бы дверь открытой по собственной воле.       Сделал ли бы это Хосок, если он действительно был там, внутри?..       По логике вещей выходило, что нет. Он не позволил бы себе так рисковать — это было неосмотрительно и глупо, не в его стиле.       Если только…       Если только он не хотел быть пойманным.       Юнги замутило. Он вытащил пушку из кобуры, помедлил и достал ещё и телефон. Нажал на вызов, сбросил громкость до нуля и вернул мобильник в задний карман джинсов. Оставалось надеяться на то, что Намджун не сбросит звонок.       На то, что он услышит всё, что будет сказано в течение последующих нескольких минут.       Юнги вдохнул. Выдохнул. И решительно шагнул в коридор.       Его внимание немедленно привлекло несколько вещей. Во-первых, судя по всему, свет во всей квартире был выключен; во-вторых, здесь царила гробовая тишина, не разбавляемая даже сонным посапыванием; и в-третьих — он едва не споткнулся впотьмах об гору разбросанной по полу обуви.       И это было странно. Сонхун производил впечатление педанта, у которого не вставало на бабу, если у неё сиськи не были симметричными; вряд ли это он устроил тут такой бардак.       …но это вполне могло быть признаком борьбы.       Тревожность Юнги подняла голову и радостно вякнула: поздравляю, бро, здесь-то мы и подохнем!       Он запретил себе об этом думать и снял пистолет с предохранителя. Крадучись прошёлся по коридору, прислушиваясь к звукам квартиры и готовясь в любой момент выстрелить.       Никто не бросился на него, когда он завернул за угол и осторожно выглянул из-за дверного проёма, ведущего в гостиную. Здесь было значительно светлее, чем в коридоре, и Юнги ничто не помешало оглядеться.       В гостиной, впрочем, было пусто. Пусто в том смысле, что она производила впечатление просторной чистой комнаты, в которой всё до последней диванной подушки находилось на своём месте, не сдвинутым даже на миллиметр.       Юнги беззвучно чертыхнулся и двинулся дальше. Сердце его бухало где-то в горле так громко и отчаянно, что могло выдать его с потрохами этим своим суматошным стуком, и никакие дыхательные практики и мысленные увещевания о том, что всё было в порядке, не помогали совладать с этой нервной пульсацией.       Не знаю, чего я боюсь больше: наткнуться на него или на тебя.       Дверь в спальню Сонхуна оказалась приоткрыта, и в образовавшийся проём проникал слабый свет ленивого утреннего солнца. Юнги сглотнул. Осторожно толкнул дверь дулом пистолета. Сделал шаг вперёд.       Сонхун сидел в постели, прислонившись спиной к резному изголовью кровати, руки его лежали на одеяле — длинные, с узкими запястьями и расслабленными пальцами. Голова была запрокинута. На одну секунду, на один бешеный удар окончательно свихнувшегося сердца Юнги даже почудилось, что всё в порядке, что Сонхун сейчас зыркнет на него раздражённо и осведомится, какого, собственно, хера он делает в его хате…       Он поверил бы в эту невозможную, полумифическую вероятность. Если бы не глаза.       Голова Сонхуна была повёрнута так, чтобы тот, кто переступил порог, немедленно увидел его лицо. Это жуткое лицо, искажённое гримасой последнего вопля; мертвенно бледное лицо с пустыми провалами глазниц. — Блядь, — прохрипел Юнги, позабыв о всяческой безопасности, и шагнул к нему. — Блядь, блядь, блядь…       На щеках Сонхуна остывали кровавые дорожки. Кровь ещё не успела свернуться и сделаться бурой, уродливого похоронного цвета. Значит, это сделали с ним недавно, считанные минуты… — Библия, — тихо произнесли у Юнги за спиной.       Он обернулся — рывком, меньше чем за секунду. Наставил дрожащий в руке пистолет на говорившего.       Хосок мягко улыбнулся ему, будто они вновь якобы случайно столкнулись в участке. Он был в этих своих кожаных перчатках, прежде рождавших в Юнги исключительно непристойные мысли, а теперь заставивших его внутренности сжаться в один колючий ледяной ком. И на его пижонской выглаженной рубашке не было ни одной капли крови. — Какого… хера… — прохрипел Юнги, задыхаясь и давясь неверием и отчаянием. — «И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут», — спокойно процитировал Хосок, не сводя с Юнги гипнотизирующего жуткого взгляда.       А потом шагнул к нему. Дуло качнулось и почти упёрлось ему в грудь. — Опусти пистолет, Юнги, — негромко произнёс Хосок тем самым тоном, которым отдавал ему приказы в постели. — Чтобы ты прикончил и меня? — он попытался рассмеяться, но дрожащие губы не слушались, и вышла лишь кривая усмешка. — Я, по-твоему, тупой?       Хосок вскинул брови: — Я не собираюсь тебя убивать. Я лишь не хочу, чтобы ты нагружал руку. Ты можешь навредить себе самому. Опусти пистолет, Юнги, и мы поговорим. — Поговорим?! — заорал Юнги, едва не сорвав голос этим воплем, похожим на вой раненого животного. — Поговорим блядь?! Ты убил его! Ты выколол ему глаза, твою мать! Какого хера?!       Боже, Намджун, будь на линии. Умоляю тебя, будь на сраной линии. — Агент Пак Сонхун — не лучший выбор компании, — невозмутимо отозвался Хосок, столь будничным тоном, словно на него не была наставлена пушка. Словно он не был ёбаным убийцей. Словно он не… — А кроме того, в мои планы не входило быть арестованным. — Не входило быть арестованным, — тупо повторил Юнги, кадык которого судорожно дёрнулся. — А что в них входило? Убить всех, кто тебе не нравится?! — Нет, Юнги, — вкрадчиво откликнулся Хосок, и глаза его насмешливо сверкнули. — Убить всех, кто не нравится тебе.       Юнги отшатнулся и едва не выронил пистолет. Покосился на неподвижного Сонхуна с выколотыми глазами; мёртвого Сонхуна, с которым могло бы не произойти ничего подобного, если бы Юнги не попросил его… — Не вини себя, — прошелестел Хосок, будто прочитавший его мысли. — Агент Пак подписал себе смертный приговор в тот момент, когда взялся за это дело. Он достаточно пронырлив и докучлив для того, чтобы обнаружить какой-нибудь особенно неприятный скелет в моём шкафу; я решил действовать на опережение.       Он шагнул ещё ближе. Теперь пистолет вдавливался в его грудь, и Юнги знал, что, если он спустит курок, Хосок не доживёт до приезда полиции или скорой.       Хосок, несомненно, знал это тоже.       В улыбке, которая скользнула по его губам, точно змея, не было ни напряжения, ни страха. Будто всё это не имело значения и было ещё одной игрой в кошки-мышки, ещё одной его безумной затеей, ещё одной прелюдией. — Ты ведь этого не сделаешь, — прошептал он интимно, и Юнги немедленно возненавидел себя за то, что его тело откликнулось на этот знакомый дразнящий шёпот. — Ты в меня не выстрелишь. — Откуда тебе знать? — прорычал Юнги, вцепившись в рукоять обеими руками; боль в плече показалась ему далёкой и незначительной. — С чего ты, блядь, взял, что я не проделаю в тебе пару лишних дырок? Что я не спущу в тебя всю обойму?! Ты ведь этого заслуживаешь — за всё, что ты сделал! — И что же такого ужасного я сделал, Юнги? — ровно уточнил Хосок, вскидывая брови. Взгляд у него сделался острым и пронзительным, Юнги захотел отвести глаза — и не сумел. — Давай-ка посмотрим… Я заставил замолчать вздорную скандалистку, способную настроить против тебя добрую половину Сеула. Что, несомненно, обрадовало всех, кого когда-то ужалил её ядовитый язык. Разве ты сам не почувствовал облегчения, когда понял, что Со Ваён больше никогда не втопчет в грязь твоё доброе имя? — Я не… — слов не было, только бешеный стук сердца и сумасшедший микс эмоций в животе, что-то на грани отчаяния и ярости, неверия и обречённости, ненависти и беспомощной злой боли. — Ты — да, — холодно перебил его Хосок. — Впрочем, оставим Со Ваён в покое — она уже несколько недель кормит собой кладбищенских червей. Чен Тэсон, разумеется, составит ей в этом достойную компанию; однако разве тебя огорчила его смерть? Он собирался забрать твою жизнь, Юнги, и повторил бы попытку снова, выпади ему возможность. Но, видишь ли…       Глаза его казались в полутьме спальни чёрными. Чёрными — и безжалостными. — Я не собирался давать ему этот призрачный шанс, — прошептал Хосок на грани слышимости. — Око за око, зуб за зуб. «Если кто разорит храм Божий, того покарает Бог: ибо храм Божий свят; и этот храм — вы».       прекрати перестань замолчи твою мать — Хватит! — Юнги хотел закричать, а вышел лишь сдавленный выдох, похожий на всхлип или на скулёж. — Хватит. Ты не Бог. — Нет, — с жуткой улыбкой согласился с ним Хосок, — я не Бог. Но, как и он, я способен карать тех, кто не заслуживает этого великого дара — жизни.       Всё в Юнги тряслось и дрожало, мерзко и жалко; это делало его слабым, беспомощным и нелепым, и он ненавидел себя за то, что ощущал себя подобным образом, а Хосока — за то, что тот заставлял его чувствовать себя вот так.       Он снова посмотрел на неподвижного Сонхуна. Облизнул губы. И прошептал, боясь услышать ответ и отчаянно силясь потянуть время до прибытия возможной подмоги: — Ты убил Чон Миндже, верно?       Хосок вскинул брови, будто был удивлён внезапной сменой темы, но в глазах его не промелькнуло ни изумления, ни задумчивости. Словно Юнги был для него открытой книгой, собранной головоломкой, предсказуемым сюжетным ходом романа. — Разумеется, нет, — спокойно ответил он. — Её убил Чонгук.       Нет. Нет, это не мог быть…       Рука Юнги дрогнула, и пистолет чуть не упал на пол. Хосок заметил это; Хосоку, несомненно, хватило бы сотой доли секунды для того, чтобы схватить его за запястье и обезоружить.       Хосок только тонко улыбнулся и мягко добавил: — Я лишь помог спрятать тело там, где его не нашёл бы ни один полицейский. Продумал нам алиби и линию поведения. И доступно объяснил Чонгуку, почему ему следует слушаться меня отныне и впредь.       Юнги сжал зубы и прошипел, сражаясь со вставшим в горле солёным сгустком эмоций: — С ума, с-сука, сойти. Я уж подумал, что он не имеет к происходящему никакого отношения. А вы оба… вы… — Чонгук не хотел этого, — перебил его Хосок знакомым холодным голосом. — Но полиция не стала бы выслушивать оправдания. Её не волновало то, что это вышло случайно. Что он просто оттолкнул ее от себя слишком сильно, когда та вновь докучала ему своей чёртовой церковью. Что она запнулась, оступилась, рухнула с лестницы и свернула себе шею. Это я знал, что Чонгук неспособен на взвешенное и продуманное убийство. Ни одного детектива не заинтересовали бы подобные мелочи. — Чонгук, может, и неспособен, — одними губами выдохнул Юнги, с трудом шевеля резиновым языком. — Но вот ты… ты ёбаный психопат. Ловишь кайф со своей власти над людьми, не так ли? Наслаждаешься тем, что отнимаешь их жизни с извращённой фантазией больного ублюдка?       Хосок усмехнулся — холодно и жутко, как слепленная по образу и подобию людей кукла, так и не сумевшая стать достаточно человечной. — Всё, чего я когда-либо хотел, — защитить важных для меня людей, — произнёс он бархатно. — Когда это потребовалось Чонгуку, я был рядом для того, чтобы прикрыть ему спину; когда опасность начала грозить тебе, я понял, что отныне и впредь моя забота должна принять более организованную форму. И, Юнги…опусти. Чёртов. Пистолет.       Его ладонь легла на дуло, и Юнги встрепенулся, задрожал всем телом и почти нажал на курок, почти спустил всю обойму Хосоку в грудь — в упор, без вариантов, без шанса выжить. — Пожалуйста, — добавил Хосок мягко.       Юнги хотел сказать, чтобы он катился к херам; что одного «пожалуйста» было уже недостаточно; что он не собирался потакать убийце.       Но его руки сделались вдруг бескостными, бессильными, неспособными удержать даже эту незначительную тяжесть — пистолет.       И повисли вдоль его тела двумя аморфными массами. — Вот так, — промурлыкал Хосок, будто они вновь были в постели, и Юнги принимал его в себя, нелепо, жадно и бестолково елозя ладонями по его плечам. — Хороший мальчик. Ты мой хороший мальчик, Юнги, и всегда будешь моим.       Где-то в отдалении взвыли мигалки полицейских машин. Юнги передёрнуло, а Хосок даже не поморщился; они оба знали, что полиция близко, что её прибытие сюда — вопрос нескольких минут.       Хосок, казалось, и не думал о том, чтобы попробовать сбежать. Точно ждал предстоящего ему задержания — ждал с самого начала и не был удивлён.       Что за игру ты ведёшь?.. — Мне жаль, что всё так вышло, — неожиданно сказал Хосок, точно отвечая на этот невысказанный вопрос. — Я надеялся, что ты поймёшь. Может, я дал тебе недостаточно времени для этого.       Он протянул руку, погладил обтянутыми гладкой кожей перчатки костяшками пальцев дёрнувшуюся под прикосновением щёку Юнги, и всего на мгновение — на одно бесконечное и страшное мгновение — тому захотелось податься навстречу, подставиться под эту осторожную ласку.       Будто за его спиной не сидел убитый Хосоком человек; третий убитый — как минимум из известных ему случаев. Будто Хосок не оказался сраным сталкером, психопатом, чудовищем. Будто все те ужасные вещи, что он сотворил этими самыми руками, всегда так правильно, так идеально верно ложившимися Юнги на бёдра, не имели ровным счётом никакого значения.       Где-то на лестничной клетке раздались торопливые шаги десятков ног. Ещё немного, и группа специального реагирования выбила бы дверь и нашла бы их здесь. Их — и труп Сонхуна. Теперь это было лишь вопросом времени.       Юнги очнулся. Встряхнулся. Обругал себя последними словами и попятился, уходя от прикосновения. Отступал назад до тех пор, пока не упёрся лопатками в стену, создав между ними дистанцию в несколько широких шагов. И прошептал, давясь отчаянием, ненавистью и злостью за себя за эту невозможную, непростительную, преступную слабость: — Я любил тебя, Хо. Я так…блядь, тебя любил, а ты…       предал меня       уничтожил мой уютный сопливый мирок, в котором у нас с тобой что-то могло получиться       почему-то стал важнее моих грёбаных моральных устоев — Не ври нам обоим, — ответил ему Хосок с нежностью, напугавшей Юнги намного сильнее, чем когда-либо смогла бы ярость. — Ты всё ещё меня любишь.