Кандалы

Раздевать Кинга — привилегия, невообразимая роскошь. Раздевать Кинга — бесценный дар, которым в первый раз Хагард вероломно пренебрёг. Он и правда серьёзно облажался... Сказанных слов не вернуть, но Хагарду кажется, будто они застряли где-то в глотке, до сих пор царапая стенки острыми краями. Это чувство вины — он знает и клянётся себе, что больше никогда не причинит боли любимому человеку. От мысли, как много её пришлось вынести Кингу, Хагарду хочется плакать, хочется заключить его в темницу собственной нежности, спрятать от чужих глаз и рук, чтобы больше никто никогда... Одно дело — знать и совсем другое — прочувствовать на своей шкуре, как прочувствовал Хагард, невольно проникнув в сознание Кинга. Тот невообразимый ужас ещё долго будет сниться ему в кошмарах, прежде чем забудется. Но матрица ИИ не умеет забывать — она хранит все воспоминания неизменными, соединяя кровоточащими порезами прошлое с настоящим, и пусть уродливые шрамы исчезли с гладкой белоснежной кожи спины и плеч, никуда не денутся те, другие шрамы... Кинг это понимал и всё же отказался от предложения Клэр принудительно заблокировать травмирующие воспоминания. "Они часть меня настоящего, — сказал он, — к тому же мой прототип уже прибегал к блокировке, и чем она обернулась?" Верно, с флешбэков по сути всё и началось — тех самых, которые спровоцировал Хагард и за которые сам едва не поплатился жизнью. Больше никаких ошибок. Он всё сделает правильно. Он не станет торопиться. Но Кинг, будто услышав его мысль, вопреки планам Хагарда, нетерпеливо поворачивается к кровати, и тот успевает лишь осторожно ухватить ладонью горсть блестящего серебристого шёлка, который тут же выскальзывает из пальцев. Подумать только, какие мягкие на ощупь волосы Кинга — в памяти не сразу находится образ для сравнения, а когда картинка складывается, его бросает в жар: нежнейшие атласные простыни в отеле Миррории... Ох, как было бы здорово уложить на них это восхитительное тело, удивительным образом сочетающее в себе силу крепких натренированных мышц, туго стянутых тончайшей кожей, и стройное изящество немыслимо плавных чувственных изгибов! Но Хагард покривит душой, сказав, что на этих дешёвых застиранных серых простынях обнажённый по пояс Кинг смотрится менее соблазнительно. — Ты такой красивый... Заворожённо шепчет странник, не веря собственным глазам, по иронии взбалмошной вселенной удостоившимся права лицезреть столь изысканно-величественного мужчину в его убогой постели. По всем законам мироздания это видение должно быть сном. Голубые топазы вспыхивают искрящимся желанием, томно темнеют под тяжёлым навесом длинных чёрных ресниц. Конечно же, Хагард спит. В его дивном сне покрасневшие, чуть припухшие губы медленно приоткрываются, между ними проскальзывает розовый кончик языка, он плавно проводит по верхней губе, оставляя на ней влажный след, спускается на нижнюю и исчезает в манящей глубине рта. Хагард шумно сглатывает и едва сдерживает рвущийся из груди отчаянный стон, он хочет отвести взгляд, ведь немыслимо же, чтобы всё это принадлежало ему! Но смотрит. Смотрит на то, как едва заметным недовольством кривится уголок рта и белоснежные зубы прикусывают краешек нижней губы, а потом Хагард слышит протяжный вздох, за которым следует голос... и не сразу понимает, что чарующе низкие с чувственной хрипотцой звуки срываются именно с этих божественных губ... — И долго мне ждать, пока ты отвиснешь? Настройки сбились? Знакомая ироничная фраза, не слишком старательно завёрнутая в напускное раздражение, одним махом стряхивает с Хагарда оцепенение робости, будто шелуху. Это же он —его Кинг —простой и приземлённый парень, а вовсе не какое-то недосягаемое божество. Это Кинг, принадлежащий Хагарду. Кинг, выбравший Хагарда. Кто Хагард такой, чтобы сомневаться в его выборе? Усмехаясь в ответ, он тянется к прекрасному лицу, удобно устраиваясь меж умопомрачительно длинных ног. — Когда ты простишь меня за тот неудачный выбор слов? — Хм, — Кинг приподнимается ему навстречу на согнутых локтях, ухмылка обжигает сердце жадным похотливым пламенем — ни капли стеснения или неловкости! Чёрт, в этой развратной позе с согнутыми коленями и разведёнными бёдрами только он способен выглядеть так горделиво, так небрежно-грациозно, словно истинный король, — зависит от тебя. Может быть, сегодня? Или завтра... или послеза... Хагард затыкает нахальный рот собственным языком, и в ту же секунду его накрывает обжигающей волной дикого первобытного желания. Невозможно сопротивляться этой бешеной неуёмной силе, захватывающей разум и тело в круговорот всепоглощающего вожделения. Он теряется в бушующем потоке лавы, испепеляющем грани между их сознаниями, и Хагард не знает, его ли это страсть или Кинга, или единая на двоих. Важно ли это? Я хочу тебя. Слышит он в своей голове развратный низкий голос, возбуждение Кинга трётся через ткань брюк о его набухший член, и Хагард, не выдерживая, первый постыдно стонет в им же терзаемый рот. И жалобно скулит, когда Кинг отстраняется, чтобы разобраться с мешающими им обоим брюками. Хагард хочет помочь ему, но ловкие длинные пальцы Кинга куда увереннее и проворнее его собственных, предательски дрожащих от напряжения — они в два счёта расправляются с пряжкой ремня и молнией. Хагарду остаётся лишь выбраться из спущенных штанов, позволив Кингу переключиться на свои, а потом стянуть их с него одним рывком. И замереть. Хагард впервые видит Кинга полностью обнажённым... он догадывался, что тот был прекрасно сложен, но, чёрт возьми, эти размеры впечатляли! Странник сначала испытывает зависть, а потом его прошивает дрожь от внезапной мысли, что роли между ними могли распределиться иначе, и сейчас не Кинг лежал бы под Хагардом, а Хагард под ним, и тогда... Из ступора его выводит мягкое, но требовательное прикосновение горячих длинных пальцев к его члену, хватка их становится сильнее, и Хагард едва не задыхается от вспыхивающего в паху пожара. Словно в горячечном бреду он смотрит на то, как Кинг бесстыже надрачивает ему, как прозрачная липкая смазка вытекает из уретры, заливая бледные пальцы, как они блестят в тусклом свете гостиничного ночника... и в мозгу будто щёлкает тумблер, отключая разум. Руки с неизвестно откуда взявшейся силой сжимают крепкие бёдра, разводят их шире. Хагард подтягивает Кинга к себе, и тот послушно приподнимает таз подставляясь под его стояк. Словно наваждение, словно ядовитый кумар... да-да, брать его именно так... грубо, жёстко, без глупых прелюдий... вырывать из этой похотливой глотки умоляющие стоны... пусть он кричит... пусть эта грязная шлюха скулит и плачет... пусть знает, кто её хозяин... Что?! —Ну же, Хагард, почему я всё должен делать сам... В затуманенном похотью взгляде проступает недовольство — уже не напускное. Что-то не так... что? Да всё не так! Рука Кинга сильнее сжимает его член, подводит головку к своей неразработанной дырочке, пачкая её смазкой. Нет-нет-нет... не так, чёрт возьми! Он же клялся себе, что всё сделает правильно! — Нет, Кинг! Прекрати! Стряхнув, наконец, с себя проклятый морок, Хагард хватает его за запястье и вдавливает в матрац. Он надеется привести любимого в чувство, но прекрасное лицо Кинга в ореоле раскиданного по подушке серебра сперва потрясённо застывает, а затем хмурится, с покусанных губ срывается раздражённое шипение. — Какого чёрта, Хагард? — Что с тобой, Кинг?! Это неправильно... ты слишком торопишься! Ты не готов... тебе же будет больно, неужели ты не понимаешь?! Дай я хоть лубрикант достану... — Заткнись уже и трахни меня. — Нет, не так! Я не он! Голубые глаза мгновенно темнеют, недовольство в них обращается в ярость. — Прости... зря я это... не нужно было тебе напоминать... прости! Но я не хочу причинять тебе боль! Хочешь. Сердце пропускает удар, и в этот самый миг между двумя рваными вдохами реальность вдруг замирает, сужаясь до крошечного отражения в расширенных зрачках. Из чёрной бездны на него смотрит испуганный молодой мужчина, потерявшийся в своих и чужих желаниях. Я знаю, что ты чувствуешь. Знаю, чего ты хочешь. — Тебе нечего стыдиться, Хагард, потому что я хочу того же. С издевательской лёгкостью Кинг высвобождается из захвата, повернувшись на бок, спихивает с себя Хагарда и оказывается сверху, седлая его бёдра, словно дикий наездник. Хагард сам виноват: заворожённый утончённой красотой этого тела, он напрочь позабыл, сколько в нём необъятной смертоносной мощи. И теперь ему остаётся лишь с ужасом, перемешанным с восторгом, смотреть, как под горячими пальцами Кинга его собственный орган, вопреки воле Хагарда, за секунды твердеет, наливаясь кровью. В этот раз смазки выделяется не так много, и Кинг, хмурясь, подносит ладонь ко рту, сплёвывает на неё и увлажняет слюной головку и ствол, даже не притрагиваясь к себе. Безумец! Что ты творишь?! Хагард хочет накричать на него, но не может выдавить из себя ни слова, как не может двинуться, будто парализованный чужой кипящей, словно неистовая первозданная магма, волей. Это не страсть — это ярость Кинга, обращённая им против самого себя. Когда Кинг приподнимается, пристраивая член Хагарда к своему отверстию, разум странника словно раскалывается надвое: одна его часть надеется, что плотно сжатое колечко мышц не примет его, а вторая... вторая желает скорее вторгнуться внутрь, разорвать неподатливую плоть, заполнить Кинга собой, владеть им безраздельно... и Хагард не знает, какая из этих половин честнее. Кинг насаживается на его член одним резким рывком, и тот входит весь до основания. Это больно, чёрт возьми... Невообразимо узкие, почти сухие стенки сдавливают его с такой силой, что Хагард задыхается от обрушившейся на него лавины неведомых ранее ощущений. Жар тела Кинга опаляет, но не сжигает, от этого жара боль быстро стихает. Внутри него так тесно, так горячо, так хорошо! Почему ему так хорошо?! Ему не должно это нравиться! Но Боже... как же приятно... Но каково Кингу? Широкие плечи судорожно дёргаются и опадают, за занавесом длинных седых волос не видно лица. Он не издаёт ни звука, но Хагард чувствует бьющую его крупную дрожь и разливающуюся по собственному паху горячую вязкую влагу... Хагард хочет приподняться, хочет обнять, прижать к себе этого упрямого дурака, истязающего себя за выдуманные им грехи, но сильные руки крепко удерживают его на месте. А потом Кинг медленно привстаёт, чтобы снова резко опуститься на член... и Хагард охает от новой волны ослепительных искр, разбивающих вдребезги обе их души. Зачем ты мучаешь нас? Зачем ты мучаешь себя... В ответ на его незаданный вопрос Кинг начинает двигаться увереннее и быстрее, смазки, о происхождении которой Хагард старается не думать, теперь достаточно, и процесс идёт намного легче. Чёртов Кинг... Глупый, красивый, сломанный Кинг. Он задаёт темп. Безумный убийственный галоп. Он то слегка наклоняется к Хагарду, то откидывается назад, прогибаясь в пояснице, переливающиеся перламутром серебристые волосы хлещут по бледным плечам и спине, его член бьётся о живот Хагарда, задница с пошлыми шлепками ударяется о его пах, смазка вперемешку с кровью стекает по внутренней поверхности бёдер... он прекрасен, словно падший ангел, словно неистовая фурия, он одержим, он болен, и Хагард не может отвести от него восхищённый взгляд, как не может сдержать громких стонов. Это не секс — это дикий, вышедший за грани разумного животный трах. Это укрощение. Но кто кого укрощает? Они должны поговорить об этом — о том, что Кинг не в порядке, о том, что ему нужна помощь... да, они обязательно поговорят... Но потом. А сейчас он ощущает всем своим существом, как кипящее, словно ядовитое зелье в адском котле, безумие Кинга выливается через край, и Хагарду чудится, будто кончики длинных жемчужных волос пламенеют — перед странником вновь вырастает чудовищный огненный силуэт, принятый им за жестокое древнее божество. Отголоски пережитого ужаса долетают до его души, опаляя болью... и в этот момент Хагард отчётливо ощущает, как чаша невидимых весов склоняется в его сторону. Ярость Кинга, перегорев, медленно остывает, лишая его сил, а силы Хагарда, напротив, обретают новое дыхание. Руки ложатся на половинки упругих ягодиц, крепко сжимают их, удерживая в нужном ему положении, теперь он сам толкается бёдрами, насаживая Кинга на свой член. Теперь уже Хагард задаёт темп. И впервые с искусанных в кровь губ Кинга слетает измученный стон... О, эти сладкие божественные звуки, прекрасней которых Хагард ещё не слышал! Эти звуки даруют ему отпущение грехов и возносят к небесам, приближая оргазм. Вовремя спохватываясь, Хагард хочет выйти, но Кинг, будто испугавшись этого, вздрагивает, резко сжимается, удерживая его в себе, и Хагард с протяжным громким стоном извергается внутрь любимого тела. Разноцветные пятна вспыхивают перед глазами, точно огни лазерного шоу Миррории — Хагард зажмуривает веки и сразу тонет в какофонии звенящих звуков, на грани забытья он делает ещё несколько усталых толчков, прежде чем сладкие объятья эйфории отпускают его. Окончательно его приводит в чувство мягкое прикосновение к животу шелковистых волос. Хагард распахивает глаза... и с небес его швыряют в пучины ада. Кинг всё ещё сидит на его члене, сгорбившись и не двигаясь, опираясь на собственные бёдра, голова низко опущена, и концы длинных волос спадают на живот Хагарда. Сердце в груди переворачивается от вида оставленного без внимания напряжённого органа партнёра. Какой же ты глупый... какой же ты... Скорее к нему, скорее помочь достичь разрядки! Не успевает: горячие руки отчаянно хватаются за Хагарда, будто за спасательный круг. Кинг роняет голову на плечо странника, утыкаясь лицом в его шею. — Кинг, родной... Хагард прижимает его к груди, крепко обнимает, с облегчением чувствуя, как живот заливает горячее липкое семя, будто намереваясь ещё сильнее скрепить их соединённые тела. — Прости меня, Хагард. Тихий уязвимый шёпот, исполненный горького сожаления, смирения и раскаяния, рвёт душу. Он сильный — невероятно сильный, он крепче стали, жарче огня, он не умеет сдаваться, он так упрям, так самоуверен, так дерзок и спесив! Он разоблачает перед тобой свою слабость, он покоряется тебе, он доверяет тебе безгранично и безусловно, он отдаётся тебе. Настоящий Кинг — твой без остатка. Прикасаться неуклюжими руками к обнажённой душе панически страшно... но какая же сладкая эта добровольно отданная тебе власть! Как восхитительна она, как опьяняет, как колется, как жжёт пальцы! А на сердце всё равно тяжело, потому что ответственность, и кто кого приручил? Потому что, чёрт тебя дери, Хагард, ты этого не сделаешь, ты не примешь его дар как данность! Ты больше не облажаешься. Не навреди ему. — Любимый, всё хорошо, — Хагард пытается осторожно отстраниться, чтобы выйти из израненного тела, но Кинг вдруг резко напрягается. — Нет! — вскрикивает, крепче хватается за Хагарда в полубезумном обречённом порыве, как хватаются за травинку висящие над пропастью. — Останься! Я должен... мне нужно чувствовать тебя внутри... Хагард... не оставляй меня... Как же я тебя оставлю, счастье моё? Мне без тебя не жить. Нет. Не так, всё не так, всё неправильно! Потому что, прикасаясь неуклюжими руками к обнажённой душе... ... не навреди. Хагард наклоняется, нежно целует серебристую макушку, гладит по плечам и спине, обводя пальцами жёсткие грани крепких закалённых в бесчисленных сражениях мышц. — Всё хорошо, любовь моя, я никуда не уйду. Не прекращая успокаивающих поглаживаний, он медленно опускается на подушку, чуть-чуть поворачиваясь на бок, утягивает за собой Кинга. Загипнотизированный лаской, тот не замечает смены положения, расслабляется, сам тянется ближе к лицу Хагарда... и этого лёгкого смещения становится достаточно, чтобы размякший член выскользнул из его тела. Пронзительный жалобный стон — будто ножом по сердцу. — Тихо, тихо... я здесь. Я никогда тебя не оставлю, слышишь? Кинга трясёт так сильно, что Хагард с трудом удерживает его в объятьях. Температура тела стремительно растёт, и Хагард всерьёз боится, что чудовищное пламя снова захватит контроль, вырвется наружу, превратит Кинга в размытый алый силуэт... Нет. Хагард не позволит. — Я никому тебя не отдам. Ты только мой. Навсегда. Странно, но эти властные слова, произнесённые с твёрдой безапелляционной уверенностью, успокаивают Кинга. Дрожь стихает, спадает жар, выравнивается дыхание. И Хагард, вдохновившись успехом, решается на разговор. — Кинг... Но он совершенно не знает, как начать, боясь ненароком сделать только хуже — инстинктивно крепче прижимает к себе горячее тело, надеясь вернуть любимому невольно отнятые у него силы. — Для первого раза это было немного... слишком, а? Господи, что он несёт?! — Нет, ты не подумай, мне правда понравилось, честное слово! Но... как насчёт тебя? Кинг дёргается в его объятьях, но не пытается вырваться — напротив, сильнее льнёт к Хагарду. И тот чувствует воодушевление: он всё делает правильно. — Поговори со мной, родной. Ты ведь не в порядке... я хочу помочь. Расскажи мне. Молчит. Дыхание прерывистое, слабое. Тяжесть ударов его сердца отдаётся болью в груди странника. Значит, всё-таки неправильно. Знать бы, как это — "правильно". Знать бы... Вечность проникает в их укромный убогий мирок зябким сырым сквозняком, тянется к кровати, через поры проскальзывает в души, замораживая мгновение. Всё застывает в нём: их прижавшиеся друг к другу тела на грязных скомканных простынях, блестящие капли пота, далёкий свет фонаря с пристани, запутавшийся в шторах, оборванное на двоих дыхание и отголосок вязкой тяжёлой боли, повисший в воздухе. Сквозь этот густой воздух, как через мутное стекло, Хагард видит себя, бегущего по нескончаемому тёмному коридору. Он спотыкается, задыхается, хватается руками за ускользающий пучок света и не может поймать. Хагард так часто видел этот сон, что мозг начал принимать его за воспоминание: может быть, когда-то в прошлой жизни он бежал за кем-то важным, кого забыл, а может, это было нечто неосязаемое, но не менее важное — цель, мечта, месть... то, что в этой жизни стало зудящей фантомной болью. Доведённый до отчаяния, Хагард решил бежать в обратную сторону — от неё. Но как бы он ни старался, в снах неизменно впереди маячил недосягаемый свет. А потом Хагард встретил Кинга... и мир перевернулся с ног на голову. Захваченный диким головокружительным вихрем событий, мыслей, чувств, эмоций, он только сейчас вдруг осознал, что сны, мучившие его два года, прекратились. Всю жизнь я хотел быть свободным. Слышит он собственную мысль, звучащую в его голове голосом Кинга. Голос прорывается в реальный мир и, разбивая ледяные оковы вечности, вновь запускает ход времени. — Я сменил внешность, оградил себя от чувств, стёр воспоминания о боли, но ничто из этого не сделало меня свободным. Я жил одним днём, не забивая голову мыслями о прошлом и будущем, зарабатывал деньги, которых у меня никогда не было, тратил их на сиюминутные ощущения, ни к чему не обязывающие, зарабатывал — тратил, зарабатывал — тратил... и не заметил, как сам себя загнал в угол. Понимаешь? Хагард понимает — слишком хорошо понимает. И Кинг это знает. Нежные тёплые пальцы выводят круговые узоры на его груди: спираль расширяется и сужается, расширяется, сужается... хочется, чтобы пальцы никогда не останавливались, но ещё сильнее хочется поднести их к губам, целовать, целовать, целовать... Исполняя невысказанное желание, пальцы мягко касаются его губ, а потом уступают губам Кинга. В невесомом целомудренном поцелуе — тихая печаль усмирённых костров и благодарность любящего сердца. Когда мгновение спустя Кинг отстраняется, выбираясь из объятий, и садится, Хагард вдруг осознаёт, что впервые после оргазма видит его лицо, и замирает, очарованный сиянием голубых глаз, удивительно ярких, живых в контрасте с усталыми тенями, залёгшими под веками, и бледными дорожками высохших слёз на щеках... — Это всё ты, Хагард. Ты придал мне сил встретиться с прошлым. Ты помог мне принять себя. Ты раз за разом спасал мою личность от Гедеона, Финча, от меня самого. Свободу, о которой я так мечтал, подарил мне ты, Хагард. — Как и ты! — восторженно откликается странник, садясь перед Кингом, — ты тоже сделал меня свободным. Ты тоже спас меня... В ответ ему улыбаются немного смущённо и опускают глаза. В уголках век, прикрытых длинными ресницами, дрожат крошечные жемчужинки, Хагард осторожно касается их пальцами, и на подушечках остаются влажные следы. — И всё же я помню, — седая голова клонится вниз, пряча от Хагарда лицо Кинга, — прошлое прототипа и моё собственное я помню так же ярко и чётко, будто всё это случилось не пять, не двадцать лет назад, а сейчас. В этих воспоминаниях так легко заблудиться и потерять себя... я больше не хочу терять себя. Снова становится холодно и чудится, будто тени, облепившие стены, отделяются от них, собираются вокруг кровати, сливаются в одну — гигантскую. Призрак убитого монстра нависает над Кингом, тянет к нему растопыренные длинные пальцы. Прочь! Ты его не получишь! Он мой! Отгоняя наваждение, Хагард кладёт ладонь на плечо Кинга, мягко сжимая пальцами. Ох... как же напряжены его мышцы, нервы, душа... — Ха...гард, — голос тихий, дрожит, разрывая имя странника на вдох и выдох. Кинг обхватывает себя руками, ссутуливается под невидимой тяжестью. — Ты мой компас. Я не могу потерять тебя, Хагард. Поэтому я должен был создать воспоминание с тобой — воспоминание, которое затмит остальные. Я использовал тебя... я... я испортил наш первый раз... прости... так было нужно — именно так, понимаешь? — О Кинг... Глупый... глупый сломанный Кинг... Притянуть к себе этого дурака, крепко-крепко обнять и гладить, гладить его по волосам, плечам, спине, гладить и целовать, и шептать его имя. Кинг. Кинг, который никогда не знал заботы и ласки. Кинг, чью душу осквернили и изуродовали. На чьём теле выжгли клеймо извращённой садистской похоти, которую лицемерно назвали любовью. Кинг, который не знал другой близости, кроме насилия. Кинг, который несмотря ни на что выжил и доверился Хагарду. Кинг, который учился любить и изо всех сил пытался стать счастливым. Хагард шепчет его имя, задыхаясь от слёз. — Любимый мой... ты ни в чём не виноват, слышишь? Это из-за него... из-за этого урода ты не знаешь, что секс должен приносить удовольствие, а не боль. Но ты заслуживаешь море удовольствия и ни капли боли! И мы обязательно наверстаем все те годы, чёрт... наверстаем, обещаю! Но мы не станем торопиться, потому что я буду с тобой очень нежным, я сделаю тебе очень-очень приятно, и удовольствие затмит жестокие воспоминания... я обещаю тебе, Кинг, ты узнаешь, ты поймёшь, что счастье сильнее страданий! Тело в его объятьях медленно расслабляется, Хагард чувствует обхватывающие его спину ласковые руки, щекочущее шею тёплое дыхание и тоже наконец успокаивается. Но ненадолго... потому что правая рука Кинга, соскользнув со спины, плавно огибает бок и устремляется по животу странника вниз... — Хагард... — шею обжигает прикосновение суховатых губ, Хагарду кажется, будто этот немыслимо чувственный шёпот насквозь прошивает его разум электрическим разрядом, — давай сейчас? И, видимо, желая окончательно добить Хагарда, горячая ладонь с дразнящей игривостью заключает в кольцо основание его члена. Дрожью по телу проносится волна стремительно растущего желания, член твердеет за секунды... вот же чёрт... чёртов Кинг! И перед кем тут Хагард распинался?! Как об стену горох, ей-богу! Но возмущение тут же захлёбывается, когда волна возбуждения превращается в цунами под ритмичными движениями чутких пальцев. Хагард валит горячее тело на кровать, придавливая своим весом, стонет в приоткрытый рот... и со звуком собственного голоса к нему возвращаются крупицы здравомыслия. Он хватает Кинга за руки, вжимает их в подушку по обе стороны от седовласой головы. — Кинг! Ты вообще меня не слушал?! Я же сказал, что мы не будем торопиться! Твои раны... ты ещё не восстановился! В ответ на его законные обвинения прекрасные голубые глаза заволакивает похотливая дымка, а блуждающая на губах развязная улыбка приобретает оттенок совершенно неуместного озорства. — У меня ускоренная регенерация — ты разве забыл? Давай, Хагард, в этот раз всё будет по-твоему: с глупыми прелюдиями. И пока Хагарда заливает краска стыда, этот нахальный ублюдок подаётся вверх своими божественными бёдрами, начиная бессовестно тереться членом о стояк Хагарда. И снова невозможно сдержать стон. Как и отказать такому Кингу — без шансов. Он целует любимые губы, а потом спускается ниже — к подбородку, к выгибающейся навстречу его губам изящной шее, дальше — к крепкой груди... — Может, ты не будешь читать мои мысли, а? — он беззлобно поддразнивает Кинга, обводя языком бледно-розовый ореол соска. Вообще-то Хагард совсем не против. На самом деле эта способность Кинга влезать в его голову даже возбуждает... — Я же не виноват, что они такие... громкие. А вот сейчас было обидно! — Ах так, да? Ну погоди у меня... — в отместку Хагард прикусывает затвердевший сосок, наслаждаясь пробегающей по телу Кинга дрожью, — посмотрим, каким громким будешь ты сам, когда я займусь твоей подготовкой! Нехотя отрываясь от Кинга, Хагард тянется к тумбочке за тюбиком с лубрикантом. — Как скажешь, любимый, — и почему эта покорность в голосе кажется издёвкой? — Кстати, Хагард, не затягивай с подготовкой... — распутно ухмыляется, шире раздвигая ноги, — регенерация, сам понимаешь... Хагард выдавливает на ладонь смазку и, когда до него доходит смысл сказанного, краснеет до корней волос. Почему пошлости говорит Кинг, а стыдно ему? И вообще он хоть раз видел, чтобы Кинг краснел? Говорит и делает, что ему вздумается, а Хагард ему потакает! А потом Хагард вдруг ловит себя на мысли, что всё-таки лукавил, говоря о свободе. Всё-таки любовь — те ещё кандалы. И Кинг — такая же уязвимость Хагарда, как и сам он — уязвимость Кинга. Но какая разница, если эти кандалы такие приятные? Если без них он не представляет своей жизни? И кто сказал, что это плохо, а? Ни на какую свободу он не променяет это потрясающее чувство, заставляющее биться его сердце в унисон с сердцем Кинга. К чёрту свободу: Хагард принадлежит Кингу, а Кинг — Хагарду. Кинг же с ним согласен? — Конечно, согласен, — его прекрасные "кандалы" закатывают свои очаровательные голубые глаза и нетерпеливо покачивают белоснежными бёдрами, — я даже на прелюдии твои согласен, только начни уже хотя бы их, мыслитель хренов. — Да чтоб тебя! — Хагард отбрасывает в сторону тюбик и покорно? возвращается к Кингу. "Всё будет по-твоему", да? Вот уж враньё чистой воды! Ох уж этот невыносимый... невероятный... Чёртов Кинг!