Глупцов хоровод

      Духовка пищит, привлекая внимание. Сокджин, склонившийся над новой карикатурой, над которой работает последние полчаса, отвлекается на писк. Из ладони выпадает простой сточившийся карандаш прямо на тёмный лист скетчбука, черкнув по нему безобразную линию, и бета охает. Он так увлёкся рисунком, что позабыл о поставленном в духовой шкаф пироге. Бета вылезает из-под небольшого журнального столика напротив телевизора и спешит вынуть пирог, пока тот не успел подрумяниться больше нужного. Сокджин не так уж часто готовит, чтобы портить продукты зазря. В этот самый момент электронный замок издаёт слабую трель, и входная дверь отворяется.       — Я дома! — кричит из прихожей Хёну. — Жара невыносимая. Когда уже это всё поутихнет, а?       Отец появляется на кухне с недовольным лицом весь мокрый. Он бросает взгляд на Сокджина, достающего пирог, затем хватает графин с морсом, наливает в стакан и залпом выпивает, в конце громко выдохнув.       — Ты сегодня поздно, — Сокджин ставит пирог на стол, осматривает его притязательным взглядом и кивает сам себе: вполне неплох на вид.       — Пешком не очень удобно, — фыркает отец.       — Автомобиль не починили ещё? — Сокджин снимает прихватки и закрывает дверцу духовки.       — Нет. Оказалось, что всё намного серьёзней, — Хёну качает головой и со вздохом облегчения встаёт прямо под кондиционер. — Честно говоря, не знаю, успеет ли сервис к следующей поездке в Асан.       При упоминании больницы бета вздрагивает, но быстро берёт себя в руки.       — Что будешь? Ещё осталось немного нэнмёна и вот, — Сокджин указывает на горячий пирог. — Нашёл рецепт в интернете. Вроде как что-то европейское.       — Всё буду, — кивает Хёну. — И нэнмён и стряпню любимого сына, — он нежно улыбается Сокджину. — Пойду сполоснуть и переоденусь, — отец трясёт головой, удаляясь в ванную комнату.       Сокджин быстро заготавливает последнюю чашку холодной лапши, ставит чайник, достаёт баночку с рассыпным ягодным чаем и аккуратно разрезает чуть остывший пирог на равные части. Накрывает стол ровно в тот момент, когда освежённый Хёну возвращается. Он усаживается за стол и принимается уплетать нэнмён так, как будто не ел целый день. А Сокджин садится на пол, пододвинув к себе журнальный столик, и оглядывает получившийся рисунок.       С листка на него смотрит сидящий на полу Чонгук, окружённый множеством цветных карандашей, каких-то бумажек и фломастеров. В руках у нарисованного Чонгука листочек с его именем, а в глазах вселенская тоска.       Тоска?       Сокджин бросает на свою зарисовку критический взгляд. С чего бы Чонгуку тосковать?       Он поджимает губы и принимается исправлять эту ошибку.       Вообще Сокджин редко что рисует. Он и забыл почти все навыки, полученные когда-то в художественном кружке, который посещал всю младшую и среднюю школу. Но отчего-то сегодня ему захотелось запечатлеть Чонгука, каким он его сегодня увидел. Бета пролистывает скетчбук: тут и Тэхён, зажавший стопой мяч, стоящий в воинственной позе; и нахмурившийся одноклассник, имя которого Сокджин не помнит; и Чимин, элегантно взмахнувший изящной ногой в танце; и Намджун, курящий у обшарпанной стены. На последнем рисунке он задерживает свой взгляд, проводит по нему пальцем, словно пытаясь ощутить теплоту чужой кожи.       — Какой суровый вид, — врывается в его мысли голос отца, и он в секунду захлопывает свой блокнот. — Чего закрыл-то? Красивый малый. Он тебе нравится? — Хёну усаживается рядом, ставит перед ним тарелочку с пирогом и стакан ягодного чая, попивая при этом свой.       — Что? — хлопает веками.       — Я спрашиваю: это тот, кто тебе нравится?       — Нет, — дрожащим голосом отвечает Сокджин. — Вовсе нет. С чего ты взял? — он пролистывает листы скетчбука, показывая и другие рисунки. — Здесь просто ученики нашей школы.       — Ясно, — разочарованно тянет Хёну. — Ты ведь помнишь, да, что сказал тебе доктор в последний визит?       — Помню, — бета сжимает в пальцах блокнот. — Я всё помню. Как пирог? — переводит он тему.       — Вкусно. Я и тебе кусочек принёс. Попробуй.       Сокджин опускает плечи, отворачиваясь от отца. Он тянется к пирогу и без особого энтузиазма откусывает приличных размеров кусок. Хёну внимательно наблюдает за ним, не сводя глаз, и бета мычит, поражённый мягким вкусом теста и сочетающейся с ним начинки. Пожалуй, этот рецепт нужно сохранить на будущее. Ведь когда-то у него тоже появится семья. Своя семья, где он будет любить своего мужа и детей. Досада колет его сердце, и он спешит уйти в свою комнату.       Мечтать не вредно. Вредно не мечтать.       — Сладких снов! — кричит ему вслед отец.       В помещении темно и тускло, но Сокджину не хочется включать свет или раздвигать шторы. Он кидает блокнот в сторону стола, где громоздятся учебники и тетради. Тот, не долетая до него, шлёпается на пол, раскрывшись на Чимине. Бета плюхается на постель лицом в подушку и отчаянно стонет в неё.       Неужели он настолько очевидный?       И как получилось, что он не услышал шагов отца?       — Да, — шепчет он. — Это тот, кто мне нравится. И я жалею об этом каждую секунду.       Сокджин шмыгает, зарывая лицо в подушку глубже, но выныривает, желая вдохнуть. Он закашливается, садится, подмяв под себя ноги, и переводит взгляд на тумбочку у окна. Там лежат его многочисленные таблетницы, разноцветные, какие-то полные, какие-то не очень или же совсем пустые. И, как будто прочитав его мысли, телефон на столе по другую сторону от него звенит будильником, напоминая об обязательном вечернем приёме лекарств.       Бета, запутываясь ступнями в пледе, подползает к тумбе и под непрекращающуюся мелодию тянется ладонью к одной из таблетниц. Раскрывает её и с ненавистью смотрит на три крупных капсулы, расположенных в одной ячейке с подписью «вечер». Сокджин вздыхает, высыпает таблетки себе на ладонь, слазит с постели и выключает, наконец, будильник. Он стоит несколько секунд неподвижно, размышляя, разжевать всё так, морщась от горечи, или запить водой, меньше страдая от дискомфорта. Второй вариант перевешивает, и бета, подняв блокнот и уложив его поверх выполненных на понедельник уроков, едва слышно открывает дверь в гостиную. Не хочется беспокоить уставшего отца.       Однако, вопреки обыкновению, Хёну не отдыхает в своей комнате. Он бренчит посудой в раковине, явно споласкивая без конца. Его размеренный голос едва слышен из-за шума воды. Но стоит только Сокджину ступить вперёд, как слова становятся более различимыми. Когда выключается кран, бета различает весь последующий разговор.       — Я знаю, знаю, — спина Хёну появляется в поле зрения, пропадая после. — Но лучше так не делать. Это моё мнение.       Сокджин превращается в слух, сильнее сжимая дверную ручку и припадая к двери плотнее. Отец между тем продолжает разговаривать, выйдя, наконец, из-за шкафчика:       — Послушай, он и мой сын тоже. Минджэ, — Хёну усаживается на диван, зажимая плечом телефонную трубку у уха, — я тебе уже всё объяснил. Он избегает тебя не потому, что не хочет видеть, а потому, что боится.       Он умолкает, слушая собеседника на том конце провода.       — Дай ему время, — Хёну делает паузу. Вздыхает. — Не ищи с ним пока встреч.       Сокджин сползает вниз, садясь на корточки. Ему не стоит подслушивать, только вот ноги совсем не слушаются.       — Милый, — выдыхает Хёну, — не волнуйся ты так. Мы преодолели самый сложный период, и этот тоже преодолеем. Нужно только время. Время лечит, понимаешь? — отец чуть сползает со спинки дивана, и теперь видно только его макушку. Сокджин впивается в неё неморгающим взглядом. — Да, конечно. Так… э, по-моему, я записал его на приём второго сентября. А что? Ну, в сервисе сказали, что диагностика и замена всех деталей займёт как раз где-то ещё неделю. Может быть, успеют. Ехать с Сокджином на метро — такое себе удовольствие. О, не волнуйся. Доктор, которого ты нашёл для нас, самый лучший. Он очень вежливый в этом плане и никогда не переходит границ. Мне кажется, Сокджин ему доверяет.       Далее следует длинная пауза. Сокджин даже думает, что звонок завершён, однако Хёну, поёрзав, тянет довольно неохотно.       — Я беспокоюсь. Естественным путём ничего не происходит. А насильственным… Я бы не хотел подвергать нашего ребёнка страданиям. Он и так настрадался сполна. Что? Нет. Для него учёба на первом месте, а об этом он как раз-таки и не думает. Я в этом сегодня снова убедился.       Сокджин моментально понимает, о чём сейчас речь. Он съёживается, сильнее сжимая в кулаке скользкие капсулы.       — Ну, лекарства хорошо поддерживают его состояние, и это самое главное. Минджэ-я, ты лучше мне скажи… эм, мы можем встретиться ещё раз? Конечно, свидание, ах-хах, — отец чешет затылок и заваливается набок, вовсе пропадая из виду, а сердце Сокджина пропускает удар. — Я ждал восемнадцать лет. Мне кажется, я достоин награды, а? Хорошо, сообщи, как будешь свободен, ладно? А когда они? — отец вскакивает и поворачивает голову к календарю. — Скоро, да. Что ж, так или иначе он твой отец, и сорок дней его смерти пропускать нельзя. М? Я тоже, милый. Я тоже, — он отнимает трубку от уха и выпускает её из захвата. — Ох-х. Боже, — Хёну закрывает лицо ладонями, замерев на несколько долгих секунд.       Сокджин сидит в своём импровизированном укрытии столько же, хотя называть место, где он сидит, укрытием неверно. Он облизывает губы от напряжения и медленно поднимается, не сводя глаз с затылка отца. Тот вдруг подрывается с места, и бета вздрагивает, отступая. Но Хёну его не замечает, скрывается в ванной.       Когда он выходит из неё, Сокджин уже стоит посреди гостиной. Отец, закрывая за собой дверь, сначала его не видит, однако пугается, стоит только ему поднять на бету взгляд.       — Ты меня напугал, — мягко улыбается он. — Я думал, ты уже спишь.       — Таблетки запить вышел, — тихим голосом поясняет Сокджин, не шевелясь и сверля отца ошеломлённым взглядом.       — А, — Хёну расслабляется, — ну…       — Ты с ним общаешься, — больше констатирует факт, чем спрашивает.       Отец на миг хмурит брови, видимо, не совсем понимая, что Сокджин имеет в виду, но после как бы принимает судьбу, закачав головой.       — Да, — просто соглашается он. — Да. И много ты услышал?       — Достаточно, — холодно произносит Сокджин, ощущая, как в груди будто переворачиваются все органы. — Чтобы разочароваться в тебе, отец.       Не то чтобы это неожиданно. Скорее это подло. Очень подло — якшаться с предателем за спиной сына.

***

      Чимин протирает глаза костяшками пальцев. Перед глазами всё расплывается из-за прошедшей бессонной ночи, и он, сколько ни пытается, всё не может подавить в себе желание уснуть прямо здесь и сейчас над несделанным заданием по корейской литературе. Омега то и дело бьёт себя по щекам, клюёт носом в тетрадь и снова бьёт себя по щекам, обнаруживая, что вырубается. Строчки тоже пляшут, а карандаш постоянно выпадет из рук. К тому же в животе урчит и желудок сводит голодной судорогой: он так и не поел с тех пор, как вернулся из школы.       Поднимает глаза на часы и, ужаснувшись, что показывают они почти одиннадцать, Чимин отодвигается на стуле от стола. Хватается за голову, мотает ей и ощущает жгучую боль в висках. Понимая, что терпеть сонливость и голод он больше не в состоянии, омега крадучись покидает свою комнату. Он на цыпочках преодолевает тёмную гостиную, боясь разбудить Хвэ, и, окинув взглядом десяток тазов с настаивающимся кимчи — сегодня их ещё больше, открывает дверцу холодильника. А там, аккуратно поставленные друг на друга, рядами стоят контейнеры с различными вкусностями. Чимин открывает рот от изумления: тут и лапша, и салаты, мясо и многое другое.       Он на пробу берёт один контейнер, расщёлкивает крышку и заглядывает внутрь: чапче. Любимый чапче. Чимин нюхает его — очень свежий. К нему он подбирает другой контейнер, в котором оказываются луковые панчоны. Всё это он ставит на стол, садится сам и принимается уплетать за обе щёки, стараясь сильно не греметь палочками. Сюда бы горячего рамёна и ужин, хоть и поздний, был бы просто царский. А может, риса погреть? Он снова лезет в холодильник, находит магазинные упаковки с готовым рисом, разогревает одну штуку и блаженно охает, когда горячий пар обдаёт его лицо.       Уплетая еду, он засматривается в окно. На улице уже темно, в окнах напротив тоже нет света. Омега жуёт губу, проглотив очередную порцию риса с чапче, думая, что, наверное, увидь его кто здесь, сидящего в темноте и судорожно работающего челюстями, подумает, что он чокнутый.       Внезапно зажигается лампа над его головой, и Чимин крупно вздрагивает, замирая. Шаги за его спиной — мягкие, слегка шаркающие. Он сглатывает, застигнутый врасплох. Ой, сейчас скандал начнётся!       Хвэ появляется в поле его видимости. Он бледный и растрёпанный, верх от летней пижамы съехал по плечу. Молча проходит мимо него, достаёт из верхнего ящика кружку, что-то с ней делает, повернувшись к Чимину спиной, и наливает в неё кипятка из домашнего кулера. Затем также невозмутимо поворачивается к омеге лицом и ставит перед ним кружку с ароматным горячим напитком.       — Твой любимый, — говорит он тихим голосом, глядя прямо в глаза Чимину. — Запивай, а то подавишься.       Омега несколько раз моргает, не сводя с Хвэ ошеломлённого взгляда. Папа вздыхает и присаживается на стул напротив.       — Поговорим?       — Я… — Чимин проглатывает, что не дожевал, и опускает глаза.       — Я не злюсь на тебя, Мин-и, — Хвэ укладывает руки на столешнице и сцепляет их в замок. — Хочу, чтобы ты знал это. Я никогда не перестану любить тебя. Или же я никогда не буду любить тебя меньше Чисона. Ты должен это понять. Как бы больно тебе не было, — папа замолкает, теребя свои пальцы. — Пей, пей, — он пододвигает кружку ближе к нему и продолжает: — Я понимаю, почему ты винишь в случившемся Чисона. Но пойми, ты испугался и, может быть, воспринял всё не так, как было на самом деле.       — Я видел!.. — Чимин вскидывается, но Хвэ ладонью просит его помолчать.       — Чисону было столько же, сколько и тебе сейчас. И даже в таком возрасте он был ребёнком. Как и ты. Дай мне сказать, — папа предостерегает его и в этот раз. — Может, ты забыл, потому что тебе было всего лишь одиннадцать, но я тоже был в машине. Я всё видел. И я уверен, что это был несчастный случай.       — Это Чисон его отвлёк, — буркает Чимин обиженно.       — Твой отец виноват в своей смерти не меньше, чем кто-либо из нас. И знаешь, я ему благодарен за это. Если бы он не повернул руль, то и Чисона, и тебя смяло бы под тем грузовиком. Который, между прочим, нёсся на нас с ошеломляющей скоростью, — с этими словами Хвэ нежно проводит ладонью по щеке Чимина, берёт пальцами за линию челюсти, чуть сжав её. — Вы оба — моя жизнь. Ни на секунду не сомневайся в этом. И помни, что твой отец отдал всё за то, чтобы его сыновья жили. Выучились и завели свои семьи, как это сделал он в своё время, — папа улыбается и вдруг дёргается, сморщив нос. — Ох… — выдыхает он и переводит взгляд.       — Что такое, па? — беспокоится омега, смяв в своей ладони пальцы Хвэ.       — Ноги ноют, — он заглядывает под стол и шевелит ногами. — Но ничего серьёзного, думаю, — хмурится и, покачав головой, придвигается на стуле ближе. — Так, а ты почему не пьёшь? — грозно спрашивает Хвэ. — Остынет ведь.       Чимин жмёт губы. В последнее время все травмы, полученные папой в той автомобильной аварии, всё чаще дают о себе знать. Чимин и раньше замечал, как Хвэ охает при резком движении. И это при проблемах с давлением и сердцем, возникших, как гром среди ясного неба около двух лет назад. Папа ещё так молод, но его организм вдруг начал стареть на глазах, и это тревожит. И тут-то омега вдруг понимает, что поступил подло, поругавшись тем утром с ним. Все эти волнения, наоборот, делают только хуже его здоровью!       — Прости, — по щекам текут слёзы, и Чимин закрывает лицо ладонями. — Прости меня, пожалуйста, — шмыгает носом и не в силах сдержать свой плач.       — О, Мин-и, — Хвэ обнимает его за плечи, уложив голову ему на макушку. — Ну что ты? Всё ведь хорошо. Не плачь, я же совсем не злюсь. Ну-ну, — он раскачивается, качая Чимина, словно маленькое дитя. Его родное и любимое дитя. — Ну…       Сердце обжигает, и Чимин теперь рыдает в полную силу, уткнувшись носом папе в грудь. Тот гладит его по волосам, продолжая убаюкивать. Омега не знает, сколько проходит времени. В тёплых объятиях Хвэ очень уютно, их не хочется покидать, и вскоре он успокаивается, обняв папу в ответ. Так они сидят ещё какое-то время, пока папа мягко его не отстраняет.       — А теперь доедай и ложись спать. Я так устал сегодня, ты себе не представляешь. И не отказался бы лечь пораньше.       — Помочь тебе? — Чимин трёт щёки.       — Я уже всё сделал. Больше, конечно, чем нужно, — Хвэ окидывает взглядом тазы на полу. — Зато нам этого надолго хватит.       — А я не доделал уроки. Эта литература меня раздражает… Па, а ты говорил, что в школе хорошо учился, — Чимин наконец хватает кружку с чаем и подносит к губам. — Какой твой любимый корейский автор?       — Э… — Хвэ чешет подбородок. — Мой самый любимый корейский автор — это твой отец. Это всё, что я помню из школьной программы.       — Да ну тебя! — дует губы омега, но после тихо хихикает.       — Когда я влюбился, было не до учёбы как бы, — папа усмехается. — А ты вот, я гляжу, всё зубришь и зубришь. Неужели… ну, тебе никто из альф в твоём классе не нравится?       — Нравится, — не юлит. — Но не в моём классе. Он на год старше.       — На год старше? — Хвэ вздёргивает брови.       — Его зовут Тэхён, и мы встречаемся уже довольно долго, — тараторит Чимин, следом закусывая губу. Он во все глаза наблюдает, как вытягивается лицо папы. Сказал это… Чимин сказал папе о Тэхёне, и теперь точно пути назад нет. — Он… он хороший. Капитан сборной команды по футболу нашей школы. Учится прилежно. И очень красивый.       — О… — только и выдаёт Хвэ, явно поражённый этой новостью. — И вы… ну… Предохраняетесь?       — Папа! — Чимин, вспыхнув, соскакивает со стула.       — Что «папа»? Я не против внуков, пусть мне и мало лет для них, как и тебе для детей, в общем-то, но я хотел бы, чтобы ты сперва окончил школу.       — Что?.. — Чимин, кажется, краснеет пуще прежнего. — Я д-думал… Что ты такое говоришь? Мы не… не занимаемся, эм, этим!       — «Этим»? — папа как заворожённый повторяет за ним. — Что, даже не целуетесь?       Омега отчаянно стонет, чувствуя, как горит всем телом со стыда. Именно поэтому Чимин и не хотел говорить Хвэ, что у него есть отношения. Он ёжится, бухнувшись обратно на стул, и стихает, опустив лицо к кружке с чаем.       — Ладно, — папа хлопает в ладоши. — Не хочешь говорить, не говори. Я подожду. Но недолго. Один Чисон вон чего стоит! — всплеснув рукой. — Обалдую двадцать пять скоро, а он всё никак не остепениться и не уцепиться хоть за какого-нибудь омегу уже. Н-да, приедет, надо будет спросить у него, занимается ли он с кем-то «этим», — он встаёт из-за стола и чмокает Чимина в висок. — Сладких снов. Не сиди с литературой допоздна, мой маленький.       И всё также тихо шаркая тапочками, скрывается в своей спальне.       Чимин провожает его взглядом, потом ёрзает, кусая губы, и вздыхает, притягивая к себе оставшийся ещё не съеденным чапче. Что ж, по крайней мере, его оставили в покое на какое-то время и не станут выпытывать о Тэхёне сверх того, что он уже рассказал о нём.       — Ох, чуть не забыл! — Хвэ выглядывает из-за двери, напугав Чимина, засунувшего себе в рот последнюю порцию риса. — Сегодня звонил Чисон. У него получиться приехать пораньше. И подготовь самое приличное фото своего альфы. Хочу посмотреть на будущего зятя.       — Па!

***

      — Ён-а? — тихо зовёт Чонгук, но брат на зов не отвечает.       Тогда бета, откинув одеяло, прокрадывается к постели Аёна и заглядывает в крепко спящее лицо.       — Спишь? — шёпотом задаёт вопрос, вместо ответа на который следует тихое сопение.       Чонгук тянет губы в улыбке, чмокает брата в лоб и, взяв учебник по географии и свою тетрадь, выскальзывает из комнаты, попадая в полумрак коридора. В конце горит тусклый свет, и бета идёт на него, медленно выплывая в гостиную.       — Почему не спите, молодой человек? — пугает его отец, беззаботно проходя мимо него.       — Мне нужно уроки доделать, а Аён уснул уже. Не хочу ему мешать, — бета проходит вглубь комнаты и устраивается на барном стуле, расположив на кухонном острове всё, что принёс.       За спиной тихо скрипит дверь в родительскую спальню. Чонгук погружается в учёбу, позабыв абсолютно обо всём на свете. Хмурит брови, облизывает губы и выполняет задания с исключительной скоростью. Нужно успеть до одиннадцати, чтобы завтра утром не быть сонной мухой. Здоровый сон — важная составляющая успешности.       — Бананового молока? — разносится вблизи голос, и Чонгук крупно вздрагивает.       Папа, держа в руке взгроможденные друг в друга пустые тазики, только что вышел из прачечной. Он глядит на сына заботливым взглядом, чуть склонив голову набок.       — А есть? — интересуется Чонгук.       — Конечно, — Сушим ставит тазики на пол и достаёт из холодильника баночку молока. Распечатывает и ставит перед Чонгуком, отодвинув учебник в сторону. Протыкает плёнку острым краем трубочки в одно движение и пододвигает к бете. — У меня их припасено достаточно специально для тебя. Только вот Ёгён постоянно норовит хоть одну, да свистнуть. Жуткий человек, — он сдвигает брови к переносице и щурится.       Чонгук хихикает.       — Отец такой, да.       Сушим присаживается напротив, сложив руки перед собой.       — Ты на него очень похож характером. Такой же тихий сам по себе, — он склоняет голову. — Правда, когда родился, внешне ты был и его копией. Интересно, откуда в тебе вдруг появились мои черты лица?       — Зато Аён наоборот. Он очень активный.       — Весь в меня, хочешь сказать? — папа стреляет в Чонгука скептический взгляд. — Ну ладно, — в следующую секунду он улыбается. — Что есть, того не отнять. Это нормально, когда дети разные. Главная сложность в том, чтобы выстроить между ними уют. Я очень боялся, что вы начнёте драться по любому поводу. Но потом тревога сошла на нет: и ты, и твой брат души в друг друге не чаете. Со стороны это выглядит очень мило. Ох, не знаю, что будет потом…       Он сжимает губы, поведя плечами.       — Ёгён считает, что говорить тебе о таком ещё рано. Я с ним не совсем согласен. Тебе семнадцать лет, и пару лет назад мы с тобой уже беседовали на тему семьи и детей. Ты помнишь?       Чонгук неконтролируемо краснеет. Он заторможено кивает, вспоминая, как образно, но при этом подробно папа растолковывал ему о том, как появляются дети. Тогда Чонгук ещё и представить не мог, что окажется в стороне от всех этих жизненных ситуаций, потому как спустя некоторое время стал полнейшим изгоем в школе. Какие отношения в таком случае? Он никому не нравится, его шпыняют, над ним смеются. Вот только сказать об этом родителям безумно стыдно. Вдруг они в нём разочаруются? Пусть лучше всё остаётся как есть.       — Так вот, — папа продолжает, совсем не заметив каких-либо изменений в лице сына. — Так получилось, что у тебя будет ещё один братик. Я всё проверил. Завтра мы едем в больницу. Даже и не знаю, что ещё сказать… Скажем так, лично я в этом не виноват. Все вопросы к отцу.       — Эм… — Чонгук тушуется. Этот разговор настолько интимный, что щёки наливаются адским жаром. — Ясно.       — Ты не рад? — как-то сконфуженно спрашивает Сушим, опустив плечи.       — Я рад! Очень. Пап, а ты… ты с отцом?       — Знаешь, это удивительно. Я к тому, что, конечно, мы очень рады. Особенно твой отец. Все уши мне прожужжал, как это прекрасно! Давай, говорит, и четвёртого сразу? Сумасшедший же, скажи! — он всплёскивает руками, продолжая хмуриться. — Мне хоть и тридцать семь, но молодым меня уже не назовёшь.       — Пап, он любит тебя.       Сушим вдруг остывает, стеснительно поморщившись.       — Ты прав, — он притягивает руку Чонгука, ласково её обхватывая. — И я очень хочу, чтобы и ты был также счастлив. Понимаешь, о чём я?       — Да, — просто отвечает Чонгук, пряча взгляд. — Па, а как ты понял, что влюбился в отца?       — О, время забавных историй, да? — папа ему игриво подмигивает и, поёрзав, начинает свой рассказ: — Всё началось с того, что он столкнул меня с лестницы. Я сломал руку и ушиб колено. Потом пошло разбирательство. Мои родители спросили компенсации, а его родители отказались. Ну и подали в суд друга на друга. Пока они там выясняли свои отношения — понять, как грызть друг другу глотки, — мы с Ёгёном неожиданно сдружились. Он носил мой портфель из школы и обратно, на переменах всячески меня опекал, бродя по моим пятам преданным щеночком.       — Разве это дружба? — искренне удивляется Чонгук.       — Не перебивай. Потом мне сняли гипс, и, казалось бы, нуждаться в помощи я перестал. Но Ёгён от меня не отстал. Родители наши вышли-таки на мировую… Кстати, твои дедушки до сих пор нет-нет, да и поцапаются на почве старых обид.       Чонгук улыбается. Да, его дедушки действительно очень часто ругаются, отзываясь порой нелицеприятно. Правда, в следующую секунду кто-то из них подкладывает еду в тарелку другому, и семейное застолье продолжается как ни в чём не бывало. Теперь-то Чонгук знает, почему так происходит.       — Ну и как-то сблизились мы ненароком. Я даже и не упомню, кто первым полез целоваться, но… да, зажимались мы по углам школы потом, как преступники. Никогда так не делай, — поучительно возводит указательный палец к потолку. — Что касается твоего вопроса, то влюбился я в него время спустя. Хм, пожалуй, это было, когда он сделал мне предложение. Потому что он поступил как настоящий альфа.       — В каком смысле?       Сушим, сверкнув взглядом, склоняется над столом.       — А ребёнка мне заделал и не сбежал. Вот. Как-то так.       Чонгук раскрывает рот в удивлении. Моргает несколько раз и закрывает рот, чтобы через несколько секунд снова его распахнуть, не найдя, что и сказать.       — Не романтично, согласен. Но мы и не истинные какие, а обычные люди.       — Истинные? — Чонгук засасывает ещё молока через трубочку и причмокивает. — Такие существуют?       — Конечно. Ты, Аён, отец или же я — чьи-то истинные, но вероятность встретиться со своим нулевая. Он может быть не только в другом городе, а в другой стране. Ему может быть мало лет или, наоборот, много. К тому же это явление не изучено так уж хорошо, как отклонения в геноме, — папа выпрямляется и вслушивается в тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов.       Чонгук, затаив дыхание, таращится на него, как на Бога. Когда он готовился к олимпиаде по биологии, он читал и про истинность, и про такие отклонения генома, как распространённый бета-ген и нераспространённый гамма-ген. Но всё, что он нашёл на эту тему, было расплывчатым и непонятным. А в самом тесте ему попался всего один вопрос про истинность, и то очень сильно теоретический, на который нет правильного ответа. Потому сейчас, услышав от папы об этом, он превращается в слух.       — Поэтому люди живут чувствами, — после паузы Сушим заканчивает свою мысль.       — Я читал, будто они могут чувствовать запахи, — ляпает Чонгук.       — О, да. По молодости мне попалась одна интересная статья про взаимодействие истинных друг с другом, влияние на их организм. И я понял, что они самые настоящие животные. Запахи там какие-то чувствуют природные, от которых им крышу сносит, стоит просто вдохнуть, стоя в нескольких шагах от истинного. Мол, идеальность генетического кода определяют, хах. Вот я, например, какие только вкусные духи ни использую, Ёгёну хоть бы хны! Но любит же он меня! И детишки у нас славные, — Чонгук от этих слов чуть краснеет. — Поэтому я так скажу, — папа тычет ему пальцем в грудь, — живи чувствами. Смотри на мир чувствами. Любовь — вот что самое главное в нашем мире. Эта штука и спасает, и губит. Однако только благодаря ей человек чувствует себя живым.       Чонгук с громким звуком высасывает остатки молока из баночки, разглядывая явно довольного собой родителя.       — Я, оказывается, умный, а? — выпячивает грудь он.       Бета сипло смеётся, кивая. Сушим глядит на настенные часы.       — Время позднее уже. Ты спать не идёшь? — он встаёт, намереваясь продолжить домашние дела.       Чонгук в это время ставит точку в своём конспекте и захлопывает тетрадь с чувством выполненного долга.       — Иду. Спасибо за молоко и рассказ. Было очень интересно, — он соскальзывает со стула. — Спокойной ночи. О, пап!       — А? — Сушим, успевший поднять свои тазики, оборачивается.       — Я люблю тебя, — на одном дыхании выпаливает Чонгук, смущаясь. Всех. Он любит всех их: отца, Аёна и своего второго братика, пусть и увидится он с ним ещё не скоро.       — Я знаю, сынок. Ты всё детство только об этом и трещал. Таким пирожочком был, — папа мечтательно вздыхает. — И как я тебя замуж отдавать буду? Жалко ведь расставаться!       — З-замуж?.. — таращит глаза Чонгук. — Я… э…       — Шим-а, — прерывает его тихий сонный голос. — Ты чего так долго? — хрипит отец, высунувшись головой из спальни.       — Видишь? — папа разводит руками. — Даже уснуть без меня не может, до чего дожили?       — Ну, Суши-и-и-им, — страдальчески тянет Ёгён, а Чонгук, хихикнув, спешит в свою комнату.       Там он крадётся к своей постели и, окинув взглядом комочек из одеял на соседней, оставляет несчастную географию на столе рядом. Залазит на кровать, зарываясь под одеяло с головой. Сердце колотится, не унимаясь, и он тянет улыбку, приложив к груди ладонь.       Он знает, о чём споёт свою песню.