burning summer

Ночью у Чонина поднялся жар, скорее всего, от солнечного удара. «Вот нечего без кепки щеголять!» – возмущенно говорил Феликс. Он то и дело переписывался с кем то в телефоне. Странно, что у него вообще ловит сигнал в этой забытой богом деревушке. Мама Ли дала ему жаропонижающее, а Джисон же опять не мог уснуть: то ли от переживаний за друга, то ли опять бессонница накатила. Уже утром они проводили Чонина домой, где бабушка поставит его на ноги. Днём Феликс буквально не отходил от Хана. – ты чего домой не идёшь? – поинтересовался светловолосый. Они сидели в доме у Джисона: кто читал забытую книгу в бабушкином стеллаже, кто мучал бедного кота, тиская его в руках. – не, без вас скучно, – улыбнувшись ответил Феликс. Хану было приятно осознавать, что человеку нравится скоротать время в его обществе. Сам веснушчатый периодически проверял телефон, Джисон на это не обращал внимания: они явно не достаточно близки, чтобы расспрашивать такое. Молчание царило в комнате, и эта тишина была приятной. Если обычно Джисон смущался такого, то с Феликсом странного ощущения не было. – Хани, – нарушил молчание веснушчатый, периодически кусая внутреннюю часть щеки, у них разница была всего один день, и они не стали обращаться с друг другом как старший и младший, – можно с тобой откровенно поговорить? Сначала Джисон замялся, он боялся таких разговоров больше смерти. Опустив взгляд на пушистого питомца, он начал нервно осматривать комнату в поисках точки опоры. – о чем? – он даже не посмотрел в сторону Феликса, который лежал на другом краю кровати. – ну, – Ли почесал затылок, – о начале твоего... Не успел он договорить, как Джисон тут же перебил его. – нет, – коротко отрезал он. Спросить можно всё что угодно, но о таком, он не был готов рассказывать. Никто не знал зачатки его пути к такой жизни. Оно пряталось в глубине, рассказать, одно дело, что пристрелить себе голову. – нет так нет, Хан, я не заставляю, – спокойно заключил Феликс. К этой теме они больше не притрагивались.

***

Хенджина глушила совесть за свои ранее сказанные слова друзьям. Они не для того его спасали от самого себя же. Родители оставили короткую записку на холодильнике: «Будем поздно, уехали на день рождения». Он принял лекарство, глотнул воды и вздохнул с облегчением. Хорошо, что биполярное расстройство вошло в стадию ремиссии, его не резко качало от её импульсивных фаз. Выходя на улицу, Хенджин уже хотел зайти в прохладный дом обратно. Жарко было невыносимо. Солнце палило беспощадно, застряв ровно над головой. Температура доходила почти до сорока градусов. Густые тени прятались лишь под старыми деревьями деревни. Парень взял велосипед и поехал в сторону дома Минхо. Благо тот находился на соседней улице, чуть дальше дома Банчана. – о, Чанбин приехал, – подумал про себя парень, когда увидел черную машину у дома самого старшего. Он проехал дальше, огибая неровные участки дороги и аккуратные заборчики соседей. Длинные бледно-розовые волосы развивались на ветру. Наконец показался дом Ли. Он ничем не отличался от других таких домов в деревне: невысокий забор, покрашенный, видимо, лет десять назад, яблоня и теплица на участке. Хван не стесняясь зашёл в него. Минхо сидел на крыльце, вытянув ноги и положив ноутбук на колени. Его глаза были сосредоточены на экране, пальцы скользили по клавиатуре. У него у единственного проведен интернет здесь. Родители Минхо погибли в автокатастрофе года два назад. «Могу только сказать , что у вас тревожно депрессивное расстройство, пропишу вам рецепт на антидепрессанты» – контактировал психиатр, спустя несколько месяцев после смерти родных. В старой квартире, Ли не мог находить себе место. Тогда он не справивший с тоской, переехал за город, тут же и работает удалённо. Направил его сюда Банчан. Его лучший друг со школы. Они познакомились в столовой, когда Минхо только перевёлся на втором году старших классов. Сели случайно за один стол, да так и разговорились. – Минхо-хен, – голос прозвучал неуверенно, но чётко. Старший посмотрел на него и вновь уставился на экран ноутбука. – я знаю, что повёл себя не правильно в тот день, что накричал на вас, оскорбил Джисона, – он замялся и не мог подобрать нужных слов, хотя всю ночью репетировал каждое свое действие в голове. – Хенджин ты знал, что привыкание к ощущениям вечного голода, можно приравнять к селфхарму? – вдруг неожиданно вымолвил старший. – нет? – Подсознательные формы селфхарма, нередко маскируются под нарушения пищевого поведения, включая переедание или жёсткие ограничения, – прочитал Минхо из экрана ноутбука. – у него же руки были все в шрамах? Ему не хватает этого? – Хенджин нахмурил брови, его давно зажившие порезы вспыхнули вновь, напоминая прошлое. – как я помню классификаций у них много, но навряд ли человек будет ограничиваться одним, – задумчиво закусил нижнюю губу Ли, он часто так делал, когда серьезно размышлял о чем то, – основной целью становится получение физической боли как способа временного облегчения внутреннего напряжения, эмоциональной перегрузки или психической нестабильности, боже как же всё это тяжело. – думаешь это взялось не из-за лишнего веса? – Хван на самом деле стал озадачен. – нет, здесь определённо было это, но вряд ли он был единственной причиной , – Минхо устало провёл ладонями по лицу. – хорошо, а план у тебя есть? – да, – парень улыбнулся уголком рта, – пока над ним работают мои маленькие разведчики. Так, Хенджин автоматически попал в операцию "Спасение Хан Джисона одним жарким летом"

***

Уже вечерело, солнце в последний раз кидало свои лучи на кроны деревьев. Феликс ушёл домой по приказу матери. А Джисон таскал ведра воды для коровы из колодца, пока бабушка доила её. Кефирчик то и дело, поглядывал на ведёрко ещё не до конца наполненного молоком. – что, малыш, ждешь не дождёшься? – парень сел рядом с ним, нежно поглаживая шёрстку животного. Вдруг со стороны калитки донёсся скрип, отчего бедный кот зашипел и убежал. Это был Чонин, видимо, поправился после высокой температуры и идёт в сторону Хана, сияя улыбкой. – хен! – он обнял старшего, бабушка Джисона вышла от коровы с наполовину наполненным ведром молока,– здравствуйте тётушка Хан. – ты уже выздороветь успел, – тот немного отпрянул от объятий, не привыкший ещё к такому. – я теперь как огурчик, – он обнажил свои брекеты, – а Ликси-хен с тобой? – нет, ушёл час назад, как коровы пришли, – Хан взял ведро молока и пошёл в сторону дома. – мне ужасно скучно находиться в четырёх стенах, ощущение, что я проспал всю жизнь! – жаловался мальчишка, пока они заходили на кухню. – какао будешь? – спросил Джисон, процеживая молоко через марлю в трёхлитровую банку. – ещё спрашиваешь, – оживлённо откликнулся Чонин, открывая шкафчик, куда Джисон указал рукой. Парни устроились на полу веранды с кружками горячего напитка (одино непременно было без сахара). За окном уже стемнело, лишь малиновая полоса горела на горизонте, где недавно исчезло солнце. Они начали разговаривать на различные темы: начиная как Чонин опозорился на всю школу, когда сел на только что подкрашенную скамейку, заканчивая его же рассказом о какой то новой видеоигре на телефоне. Джисон внимательно ловил каждого слово, он редко кидал комментарии, предпочитая сторону слушателя. – вот, Хен, представляешь, они мне сказали, что брекеты носят лишь ботаники, а я же не промах!Видел бы ты их лица, когда я укусил одного из них, – воодушевлённо махал руками мальчишка в разные стороны. Они ненадолго замолкли, когда постучались к ним в дверь. – что бабуль? – в дверном проеме оказалась старушка. – вы кушать не хотите, я картошки пожарила, можете с молоком выпить, – она заботливо улыбнулась, – я спать пойду, сильно не шумите. – Нини? – парень посмотрел на Яна. У того уже сверкали глаза только об упоминании еды. – я буду конечно! – мальчик вскочил и подал сидящему Джисону руку. Они вновь двинулись на кухню. Хана немного начало потрясывать, потому что долгое время на картошке стоял полный запрет, тем более жареной. Пока Чонин за обе щеки уплетал её, счастливо чавкая, его друг медленно пил стакан воды. Он не был готов к настолько серьёзному шагу, ведь видел вместо румяной и аппетитной картошки одни цифры... –хен, можно же тебя спросить, – аккуратно подступился юноша. «что они сегодня любопытные то» – мелькнуло в голове Джисона. – наверное не тактично с моей стороны, но вот у тебя есть чувство голода? Просто интересно, – Хан замер, явно не готов к такому резкому вопросу. – оно наверное притупилось со временем, – он равнодушно пожал плечами. – и как давно оно у тебя? – мальчик всё не унимался. А Джисону кажется начинает потрясывать ещё сильнее. – ну, лет с двенадцати, – он отхлебнул воды из кружки и резко вскочил, собрав грязную посуду после их маленького ужина. Они пошли на веранду, у Чонина сна не было ни в одном глазу. Ему было очень любопытно о прошлом старшего. – знаешь, может я конечно, на первый взгляд не тот человек, которому можно доверять, но Хен, мне действительно интересно твоё прошлое, ты мой друг, я хочу чтобы ты смог открыться мне, – и сердце Хана дрогнуло. В душе парня терзали кошки, будто просили выпустить всё наружу. И он сдался, спустя стольких лет тяжелой ноши, ему впервые хотелось выговориться. – знаешь Нини, ты единственный человек, с которым я чувствую безопасность, даже не смотря на твой харизматичный характер, – он устало опустился на кровать, когда младший расположился на полу, давая понять, что он весь во внимании. – противоположности притягивают, – мягко подчеркнул тот и Джисон улыбнулся, он любил Чонина за его открытость и честность. – ну, слушай...

***

Маленький Хан Джисон был одиночкой с самого раннего возраста. Родители не особо уделяли ему внимания, лишь изредка проверяя, жив ли он ещё. Единственным близким человеком была бабушка, которая проявляла любовь и заботу лишь в летний период, когда того отправляли в деревню. В ней маленький ребёнок, видел весь свой мир. Он любил рисовать, до тошноты, его детский стол был наполнен яркими карандашами и фломастерами, а стены комнаты были наполнены цветными рисунками. Когда приближалось восьмое марта, Джисон хотел обрадовать маму – нарисовав её портрет. Для пятилетнего ребёнка это казалось не под силу, но он старался как мог. Весь день провёл за рисунком, старательно вырисовывая линии на бумаге. Закончив, он победно улыбнулся. Мать сидела на кухне, с кем то увлечённо разговаривая по телефону. Маленький мальчик уже несётся по квартире, ожидая внимания и похвалу родителя. – мам, смотри, я тебя нарисовал! – мама посмотрела на сына, улыбнулась, – с восьмым марта тебя! – ой, спасибо сыночек, это очень мило, – поцеловав ребенка в лоб, она продолжила разговор по телефону. После перевернув бумагу на чистую сторону, что-то написала на нем под диктовку и вырвала этот кусочек. Беззаботно продолжив телефонный разговор. А для маленького мальчика это было сильным ударом. Он так старательно готовил подарок, который за считанные секунды превратился лишь в записную книжку... В тот момент Хан понял, для родителей он пустое место. На следующий день яркие цвета фломастеров казались ему серыми и тусклыми, что пришлось выкинуть их в мусорное ведро на кухне. Уже в младших классах на уроках рисования, Джисон сдавал учителю белый лист. Он даже не старался хорошо учиться, ведь с законченной четвертью на отлично, родители не удосужились обратить на него внимание. Так маленький Хан Джисон получил первый шрам на сердце, оставленный собственной семьёй. Второй раз, когда мальчишке было около двенадцати лет, он стал мишенью сверстников. Имея слегка полное телосложение, его дважды обливали супом из столовой, приговаривая, что он скоро в дверь не поместится. После этого путь в столовую был закрыт для него навсегда, а еда ощущалась лишь как какие то высокие цифры. Даже в дальнейшем, мальчика окружавшие его одноклассники, продолжали насмехаться. «Хэй, белка, уже успел все припасы на зиму в щеках спрятать» – сказал тогда парень одного возраста с Джисоном. Вечером того же дня после приступа панической атаки, которая преследовала его с семи лет, он стоял возле зеркала в ванной с лезвием отцовской бритвы, был готовый отрезать свои щеки, но так и не решился. Первая полоска оказалась на крохотном предплечье беззащитного мальчишки. С тех пор это практика стала частью школьного быта, где вечером оставляя на теле тонкие следы.

***

Так Джисон с красными от слез глазами, открыл душу первому другу – Чонину. – Хани-хен, – шёпотом произнес мальчик, вскакивая со своего места и крепко обнимая беззащитного парня. Его поддержка выражалась не в словах, а в действиях, ощущениях, что он в этом мире теперь не один. В эту ночь Хан Джисон не сомкнул глаз, лишь с первыми лучами солнца от тяжести век он уснул, а рядом с ним уютно прижавшись – его лучший друг.