Крайние меры

      Для большинства студентов любого учебного заведения суббота была самым важным и любимым днем недели. Днем, полным долгожданной свободы, беззаботности, заветных планов и возможности провести его только так, как ты хочешь. Кто-то спешил из кампуса прочь к любимым родителям, жившим неподалеку, кто-то собирал сытную корзинку и отправлялся в сторону ближайшего озера на пикник, ну а кто-то запирался в библиотеке и проводил за увлекательным неотрывным чтением все выходные.       Для Уэнсдей Аддамс суббота означала ничуть не больше, чем любой другой день. Угрюмый, серый, скучный, неизменно одинокий, полный стопроцентной апатии и хронического безразличия ко всему вокруг. Какая разница, как он называется, если кругом все то же самое? Те же уныло кружащиеся осенние листья за окном, те же чужие разговоры и сплетни без доли смысла и правды, то же безликое невзрачное форменное платье. Разве что раздражающих и снующих вокруг изгоев становится минимум раза в два меньше.       Впрочем, сегодня для субботы в коридорах Невермора было чрезвычайно шумно. Неизменно мрачная девушка с косичками лавировала между снующими туда-сюда учениками, с трудом протискиваясь сквозь холл по направлению к лестнице на второй этаж, чтобы забрать из комнаты Вещь и книги и провести с ними пару-тройку часов где-нибудь в отдалении за медитацией и поглощением новых знаний.       Едва ступив на узкие белые мраморные ступеньки, Уэнсдей заметила стоящую на самом верху знакомую фигуру. Директриса Уимс то и дело бросала взгляд на часы и явно кого-то ждала. Судя по особо резким и напряженным движениям тела, Уэнсдей ставила десять из десяти, что глава Невермора явилась по ее душу.       – Сегодня мисс Торнхилл сообщила мне, что ты уже третью неделю прогуливаешь свой субботний факультатив по ботанике, – едва завидев младшую Аддамс, без всяких приветствий начала она. – Могу я узнать причину?       – Конечно. Потому что мне нечего делать среди глупых хищных растений, жрущих личинки, мух и червей, о каждом из которых я и так все знаю. Чем торчать в душной оранжерее, я занимаю себя написанием собственной книги и размышлениями о том, как бы поскорее свалить из вашей кишащей сиренами, оборотнями и прочей дичайшей нечистью дыры. Надеюсь, так достаточно понятно и объективно? Еще вопросы?       Собираясь было продолжить дальше свой путь, девушка была остановлена резкой хваткой руки. Пронзительные, голубые, похожие на льдинки глаза впились в невысокую бледнолицую брюнетку с неприкрытой злобой и возмущением.       – Если в академии существуют уставные правила посещения занятий, юная леди, это значит, что их нужно беспрекословно выполнять!       – Все обязательные занятия я беспрекословно посещаю строго по расписанию, директриса Уимс. К дополнительным вы принудили меня сами.       – Чего ты добиваешься, Аддамс? – сквозь зубы прошипела блондинка. – Хочешь, чтобы я стала вести себя с тобой грубо?       – А вы разве можете как-то иначе? – не менее резко вырывая предплечье из бесцеремонной хватки, Уэнсдей окинула директрису пренебрежительным взглядом и насмешливо хмыкнула. Вот так сенсация. Уимс ассоциировалась у нее с добротой не больше, чем ухмыляющийся кровавой пастью Пеннивайз у люльки новорожденного младенца. Губы брюнетки тронула сильно натянутая улыбка, но глаза оставались серьезными и холодными. – Грубой мы видим вас почти каждый день и это отнюдь не новость. А вот как решите подобреть, не сочтите за трудность дать знать. Я загляну с поп-корном.       С максимально расслабленным и невозмутимым видом Уэнсдей Аддамс поправила портфель и продолжила путь по коридору, не обращая никакого внимания на прожигающий ее спину исступленный дикий взгляд. Очередной угрожающий выпад с демонстрацией власти мисс Уимс не произвел на девушку ни малейшего впечатления, и спустя несколько минут она забрала из спальни скучающего по ней пальцевидного друга и нужные на сегодня книги, как и собиралась, и двинулась из академии прочь.       Длинный день тянулся невыносимо скучно и медленно. За время сидения в беседке на краю парка Уэнсдей дочитала учебники, продумала сюжет для трех новых глав своего романа и разыграла несколько шахматных партий с Вещью. Ожидаемо проиграв все четыре раза, маленький помощник расстроенно тащил в знак наказания обратно в Невермор набитую вещами сумку девушки.       Вот так всегда! Только поймаешь дух азарта, как не в меру быстрая сообразительная хозяйка его тут же рассеивает, как дым! Наверное, в этом мире едва ли был еще кто-то, способный с такой же силой и прытью хватать победу за горло.       Возвращаясь вечером в Офелия-холл, они встретились в коридоре с Энид. Соседка по комнате радостно бросилась подруге навстречу, тотчас начиная быстро и весело щебетать. Кончики пушистого ярко-розового шарфа болтались за спиной, облаченной в привычную, не менее яркую меховую куртку. Цветастые лосины, кричащие из блеклого, тускло освещенного коридора, облегали тонкие ноги.       – Уэнсдей, привет! А я всюду тебя ищу! Только что вернулась из города, а там, представляешь, вечером обещают фейерверк! Уж не знаю, что сегодня за праздник, но мы с ребятами непременно туда пойдем! А еще заглянула в нашу кофейню, взяла стаканчик ароматного капучино. Тайлер просил тебе передать твой любимый, как всегда за счет заведения! Он спрашивал о тебе.       Солнечная блондинка любезно протянула девушке высокий бумажный стакан в гофрированной картонной подставке.       – Как трогательно. Сейчас расплачусь, – буркнула Аддамс, но кофе все же взяла. На ночь как раз не помешает, тем более что девушка так и так собиралась провести ее за печатной машинкой, воплощая в жизнь продуманные за день эпизоды.       Крепкий бодрящий напиток еще не остыл, оставляя после себя приятное горчащее послевкусие. Остановившись, Уэнсдей сделала пару неторопливых смакующих глотков. Только это был американо, а не ее любимый квад со льдом, как сказала Энид. Но тоже вполне себе ничего. Вещь скрылся с сумкой за дверью спальни, и, махнув на прощание спешащей обратно на улицу подруге, Уэнсдей двинулась вслед за ним. Факт того, что она пробудет в спальне одна еще какое-то время, не мог не радовать замкнутую интровертную душу.       Лишь пройдя несколько метров вдоль пустынного коридора, девушка заметила, что с ней что-то не так. Обычно легкие на поступь ноги будто налились многокилограммовым свинцом, привычно ясная и бодрая голова заполнилась густым туманом, перед глазами все поплыло, а окружающий мир будто бы полностью остановил вокруг свое движение. Высокий бумажный стакан невесомо выпал из рук, медленно и мокро соприкасаясь с темным блестящим полом. Брюнетка совершила неторопливый вдох, чтобы убедиться, что в продолжающем двигаться вокруг мире начинает останавливаться именно она.       Не ведая, что происходит, Уэнсдей Аддамс сделала еще один шаг, прежде чем врезалась в стену и навзничь рухнула без сознания на жесткий мрамор, краем глаза успевая заметить метнувшуюся к ней Энид.

***

      Она очнулась в просторной, хоть и небольшой, теплой, пропитанной легким табачным дымом комнате, судя по мебели и широкой расстеленной кровати поверх пушистого светло-бежевого ковра, являющейся чьей-то спальней. Перед расфокусированным, мутным, будто пьяным, взором отчаянно кружило и плыло, щиплющую горечь во рту невозможно было сглотнуть, на лбу ощущалось что-то тянущее и липкое. Все тело ломило так, будто его били. Два маленьких прикроватных торшера освещали уютное пространство помещения ненавязчивым мягким светом и, к счастью, не резали зрение. Плотные дорогие портьеры на окнах были закрыты, не позволяя любопытному глазу выглянуть и хоть примерно определить местоположение. Что это – Невермор или где-то дальше? Обилие знакомых женских принадлежностей и одежды смутно свидетельствовало о том, что очутилась она в доме отнюдь не чужого человека.       Что с ней произошло? Куда делась Энид? И кто притащил ее сюда?       Гудящая, как после недельного похмелья, голова соображала чрезвычайно туго. Попытки восстановить события хотя бы последних пары часов не увенчались ничем, кроме мигрени, до тошноты пульсирующей в висках в такт сердцебиению. Девушка потянулась, в неверии обнаруживая себя стоящей на коленях на голом ламинатном полу. Зафиксированные высоко над головой руки скованы тесными стальными наручниками, пристегнутыми к металлической цепи, ведущей к пожарному кронштейну прямо под потолком. Из одежды на ней – лишь черное шелковое нижнее белье и серебряная цепочка с кулоном, которые злостный похититель с чего-то решил оставить в знак поддержки на своей пленнице.       Уэнсдей уронила прояснившийся взгляд и тотчас встретилась с недобро прищуренными, прожигающими ее насквозь глазами. Директор академии Невермор сидела на кресле в полумраке дальнего угла, закинув одну длинную ногу на другую, и весь ее внешний вид буквально кричал о том, что ничего хорошего в ближайшее время вредной и упрямой наследнице четы Аддамс ждать не стоит.       Вот это поворот.       А впрочем, от подлой, жадной до власти и признания директрисы подобная выходка была вполне ожидаема. Не сумев приструнить бойкую норовистую студентку привычными словесными методами и, естественно, не выдержав стойкости противостояния себе любимой, она решила поставить ее на колени в самом что ни на есть прямом смысле этого слова.       Малоприятно, хоть и занятно. К такому ее скудная серая шестнадцатилетняя жизнь пока еще не готовила.       Уэнсдей невесело усмехнулась.       – Очнулась, наконец. А я уж так заскучала, что всерьез задумалась, не пора ли начать добреть.       Привычный надменный голос без тени сожаления. Уэнсдей тряхнула головой. Поднятые над головой руки уже натерлись тяжелым металлом и сильно затекли, что сразу давало ясно понять, что пробыла она в этом положении довольно долго.       Интересно все же, каким образом белокурой стерве удалось затащить ее в свое логово? В Неверморе сегодня чрезвычайно людно, и она не могла проскочить незамеченной. Кто-то должен был заметить замышляющую недоброе владелицу академии, особенно с живым балластом в виде бессознательной проблематичной студентки.       Завидно высокая представительная блондинка затушила тонкую, дымящуюся в руке сигарету и, поднявшись со своего кресла, приблизилась к обнаженной, поверженной перед ней Аддамс. Застланное табачным дымом обоняние перебил аромат дорогого парфюма. Стандартный светлый деловой костюм женщина сменила на более откровенный неофициальный: облегающий черный с юбкой, длина которой недвусмысленно намекала на свободу и неформальность проводимой встречи.       Будто было перед кем рядиться.       – Надеюсь, тебе достаточно удобно? – не без сарказма осведомилась она.       Уэнсдей насмешливо фыркнула.       – Да, я почти как на пуховой перине. Не хватает лишь двух качков с опахалами и пляшущего королевского шута. Хотя последний как раз уже на месте.       – Все такая же дерзкая и невыносимая, как и прежде, – Уимс почти плюнула ей в лицо эту фразу. – Хоть в котел кипящий бросай.       – Так отчего же не бросили? Наивно решили запугать меня вот этим? – звякнув тяжелой цепью, устало уточнила брюнетка.       – Конечно же, нет, моя дорогая, – нарочито мягко отозвалась Уимс, в глазах плясали дьявольские огоньки. – Я решила преподать тебе заслуженный и понятный урок, который позволит тебе в полной мере ощутить границы дозволенного и, самое главное, моего терпения. Коего ты одна-единственная за два месяца потратила уже столько, сколько не тратили все вместе взятые ученики Невермора за все года!       – Вау. Да для меня это лучший комплимент.       Замахнувшись рукой, Уимс влепила ей пощечину. Уэнсдей конвульсивно дернулась, но тугая, металлическая, почти что собачья цепь удерживала крепко, едва ли позволив пленнице отпрясть в сторону.       Больно. Но вполне ожидаемо, учитывая обстановку и чрезвычайно недобрый настрой ее теперь уже Госпожи.       – После стакана кофе с лошадиной дозой снотворного меньше всего я ожидала от тебя подобные дерзости! – злобно выпалила директриса. Каждое слово, вылетающее из обведенного яркой красной помадой рта, обжигало не меньше пощечины. Уэнсдей понимала, что это только начало.       Немного придя после удара в себя, она поморщилась и невольно прокрутила в мыслях еще раз слова светловолосой стервы.       Крепкий кофе... Снотворное... Вернувшаяся из города Энид, воркующая что-то про фейерверк и Тайлера... Любезно протянутый ей стакан, якобы за счет заведения... А потом – глухая забвенная темнота.       Но ведь сегодня была суббота, и Энид не могла вернуться с прогулки так рано. И с чего вдруг она заговорила про какой-то дурацкий фейерверк? Девушка вспомнила, как подруга на протяжении всей учебной недели с упоением сверлила ей мозги планами о вечерних романтических субботних покатушках с Аяксом на местном колесе обозрения, начинающем свою работу лишь с семи часов вечера. Ни о каком фейерверке речь не шла, и уж тем более Энид вряд ли могла внезапно вернуться в академию среди бела дня без своего парня.       А это значило, что...       Настоящей Энид Синклер сегодня не было в Неверморе. Как и взятого ею у добряка Тайлера кофе за счет всегда радушного к ним «Флюгера».       Уэнсдей подняла на директрису глаза с включенной в них очевидной догадкой. Ну конечно же. Незаметно дотащить ее через черный ход и запихнуть в свой тонированный минивэн было лишь деликатным и продуманным делом времени.       – Сменила облик, прикинувшись глупышкой Синклер. Как же я сразу не догадалась.       – В сложившейся ситуации, достигшей своей пика, я думаю, ты понимаешь, что другого выхода у меня не было. Пороть тебя в своем кабинете – рискованно, а Невермор – все, чем я дышу и живу на протяжении последних двадцати пяти лет. Шанс быть уличенной в жестокости слишком велик, – высокие каблуки почти вплотную приблизились к унизительно стоящей на коленях девушке, но та больше не потрудилась поднять на их суровую обладательницу взгляд. – Впрочем, для такой сущей беды, как ты, даже это – слишком мягкое наказание. Увы, но твоя самонадеянность и цинизм не доведут тебя до добра, Уэнсдей. Когда-нибудь ты станешь старше, сознательнее, серьезней и, надеюсь, поймешь причину, по которой мне пришлось пойти на столь крайние меры.       – Что, думаете, уверую в то, что пристегивание своих воспитанников наручниками к цепи в корне изменит их отношение к вам и вашим глупым порядкам? – насмешливо хмыкнула девушка. – Ну да, конечно. Самый разумный способ.       Уголки губ Уимс дернулись в каком-то нервном подобии улыбки. Вторая пощечина оказалась в разы хлеще и больнее первой, и не успевшая морально к ней подготовиться Уэнсдей прокрутилась на длинной стальной цепи вокруг своей оси несколько раз. Вслед за мягкими тканями резкая пронизывающая боль поразила и зубы.       Ощущая охваченную адским пламенем щеку и половину нижней челюсти, Уэнсдей обреченно сознавала, что терпение не на шутку разбушевавшейся директрисы Уимс действительно подходит к концу.       – Как же все-таки жаль, что с тобой не получается по-хорошему.       Обтянутое черным ажурным чулком колено угрожающе ткнулось в поднимающуюся и опускающуюся грудь девушки. Дышать становилось тяжело, и на лбу выступили мелкие капли пота. С высоты своего и так немалого роста директриса Уимс казалась пленнице просто огромной, но видавшую многие виды наследницу знаменитой семейки Аддамс было не испугать. Она не собиралась поддаваться и играть по чужим, силой навязанным правилам, даже будучи до смерти замученной в этой чертовой обители лесбийского БДСМ.       Некогда дружественный и миролюбивый взгляд директрисы Уимс стал похожим на жаждущий крови волчий взор перед финальной атакой. Глаза сузились до размера щелочек, нос судорожно вдыхал и выдыхал нагретый комнатный воздух, длинные женственные пальцы то и дело сжимались в крепкие кулаки. В какой-то опасный поворотный момент Уэнсдей показалось, что один из них сейчас стремительно впечатается ей в нос и раздробит его на кровавые осколки.       А после – и всю ее никчемную, не стоящую ни цента жизнь.       – Я не собираюсь цацкаться и бегать за тобой до самого выпускного, Уэнсдей Аддамс, так что слушай меня внимательно! – сильные пальцы грубо схватили девушку за подбородок и заставили посмотреть прямо в перекошенное от гнева и ненависти лицо. – Ты никогда – слышишь? – никогда больше не посмеешь дерзить мне и ослушиваться моих приказов! Я проделала такой долгий и сложный путь не для того, чтобы какая-то эгоистичная избалованная девчонка нагло игнорировала меня и устанавливала в моей академии свои правила! Или ты слушаешься меня наравне со всеми, или я превращаю каждый день твоего обучения в кромешный Ад!       Уимс больно отпихнула от себя лицо девушки и, пройдя к прикроватной тумбочке, извлекла из верхнего ящика какой-то длинный гибкий предмет. Безвольно повиснув на тугой цепи, Уэнсдей Аддамс не сразу разглядела в ее руках небольшую двухконечную кожаную плеть.       – Да пошла ты, – презрительно выплюнула она.       Уимс вернулась к стоящей перед ней на коленях девушке и скрестила на груди руки. Будучи без того невысокого роста, в таком жалком неравном положении Уэнсдей смотрелась рядом с Госпожой, как маленький нашкодивший ребенок перед рассерженным его поведением взрослым. Горящее в небесно-синих глазах победное торжество и величие разглядел бы даже полностью слепой. Упивается. Празднует. Кайфует. Пускай подавится к чертовой бабушке! Уэнсдей сокрушенно понимала, что выбраться целой и невредимой из этого злополучного извращенного садистского места она при любом раскладе уже не сможет. Или она играет по строго отведенным белокурой бестией правилам, или тонет в океане боли, в который Уимс совсем скоро обещала надолго окунуть ее с головой.       Но даже так она не собиралась унижаться и ронять достоинство перед надменной, жаждущей увидеть в ее глазах страх и покорность директрисой. Уэнсдей мысленно приготовилась к худшему.       Или побеждай, или умри.       Она медленно досчитала до трех и закрыла глаза.       – Я больше не буду пререкаться и спорить с тобой. Я лишь честно сказала то, что должна была сказать тебе уже давно. И это мое последнее предупреждение, Уэнсдей. Выбор – за тобой. Но в любом случае, раз тебя до сих пор не научили манерам твои особо одаренные родители, эту задачу придется взять на себя мне.       Не дожидаясь ответа, Лариса Уимс шагнула за спину поверженной пленницы и нанесла ей резкий пронизывающий удар плеткой по обнаженным лопаткам. Невыносимо острая, жгучая, как змеиный яд, пронизывающая насквозь каждый микрорецептор боль вперемешку с нездоровым физическим восторгом пугающей волной растеклась по бледному и худому телу, и Уэнсдей инстинктивно дернулась на своей цепи. Она знала, что без одежды выглядит в глазах Уимс еще моложе, меньше и беззащитнее. Легко побеждать, когда силы противника полностью обесточены. А главное – честно. Тяжелые браслеты наручников до предела впились в тонкую кожу запястий, вызывая дополнительные мучения, но Уэнсдей, стиснув зубы, не вымолвила ни звука.       Пускай хоть подохнет здесь, как старая больная собака. Все равно уже нечего терять.       – Понравилось?       Второй удар не заставил себя долго ждать. Любуясь украсившей поясницу девушки новой парой победных кровоточащих полос, директриса Уимс переложила оружие пытки в другую руку и принялась ходить вокруг изнывающей в агонии Уэнсдей Аддамс властными размеренными кругами. Наглядное лицезрение ее откровенной боли и страданий виделось женщине наивысшим благом и заслуженной наградой после всех проблем, что ей пришлось пережить со времени перевода этой студентки в академию Невермор. Стук каблуков по светлому ламинату отдавался в чутких ушах громким доминирующим цоканьем. Без того заторможенная действием сильного снотворного голова отяжелела настолько, что теперь ее было трудно даже поднять, и девушка лишь безвольно следила глазами за передвижением длинных стройных ног вокруг себя. Один круг, второй, третий... прямо как круги Ада у Данте. Все ниже и ниже, все греховнее и больнее. Вполне возможно, в скором времени она начнет бить ее уже ногами: в таком невыигрышном положении тела Уэнсдей Аддамс была удобна для исполнения любой формы наказаний и насилия, какие только были вообще возможны. Но пока, каждый раз достигая стороны спины юной бунтарки, директриса Уимс останавливалась и с замахом наносила плетью по оголенной уязвимой коже усиленный хлесткий удар. С горячих иссушенных губ Уэнсдей сорвался первый за все время, полный мучительного наслаждения стон, когда очередной из них пришелся по самому низу поясницы.       Десятый замах, одиннадцатый... двадцатый. Прочная кожаная плеть методично рассекала нагретый воздух, через долю секунды страстно сливаясь воедино с взмокшей, дрожащей в ожидании неизбежного плотью.       Двадцать второй... двадцать третий... Какой смысл считать, если это все равно только начало?       – Нравится, Уэнсдей?       Как же чертовски больно... но в то же время так заманчиво, естественно и приятно... Запретное противоестественное удовольствие кипящей лавой потекло по звенящим в напряжении венам, выбрасывая в горячую молодую кровь огромную дозу эндорфинов, и впервые за все время в мутной, гудящей развратом и непристойностями голове девушки мелькнула исступленная мысль о том, а не собирается ли директриса Уимс еще и трахнуть ее в этом самом положении на полу, одновременно с садистской экзекуцией?..       А что, пожалуй, сейчас она уже вполне достигла того состояния, в котором это было бы весьма интересно.       Глухо застонав, Уэнсдей Аддамс нетерпеливо облизала шершавым, чуть влажным языком свои губы. Перед глазами начало плыть, чертова спальня угрожающе закачалась, и, утопая в сладком садомазохистском безумии, девушка поняла, что жестокая, изливаемая на нее чуть ли не ведрами боль наконец стала милостиво приносить ей не только страдания.       Уимс поравнялась со своей пленницей и, встав за ее спиной, грубо накинула кожаную петлю ей на шею.       – Ну как, Аддамс, чувствуешь в себе перемены? Все еще сомневаешься в моей доброте? – дразнящий шепот обжег деликатный изгиб ушной раковины, и на одно короткое мгновение Уэнсдей показалось, что Уимс обронила там нечто очень похожее на поцелуй.       – Сучка... – тяжело дыша от напрочь заблокировавшего дыхание орудия, сдавленно отозвалась она в ответ.       Сжимающая тонкую шею удавка ожидаемо затягивалась все туже, но вместо усугубления без того невыносимых страданий она усиливала лишь патологически извращенную, с каждой секундой растущую все больше и больше эйфорию девушки. Перед глазами вспыхнули яркие, сочные, переливающиеся всеми цветами радуги круги, тут же начавшие гипнотически и метаморфозно меняться в такт вялому, замедленному, флегматичному сердцебиению, и принимать очертания красивейших, абсолютно неведомых разуму геометрических форм. Завороженная представленным зрелищем Уэнсдей не заметила, как надоедливое прерывистое дыхание, без которого можно было прекрасно существовать в открывающемся для нее новом мире, почти полностью остановилось. Утомленный физической расправой и болью разум наконец сдался, обрушиваясь и вырываясь прочь из скопившихся в нем блоков всевозможных установок, правил и принципов, и блаженно поплыл по безмятежным просторам неизведанного, запредельного, чарующего. Все ранее присутствующее и испытываемое в обычной жизни вдруг стало казаться таким мелочным, таким несерьезным, таким смешным. Какая-то академия, какая-то Уимс, какие-то глупые книжки с псевдореальной писаниной, тщетные потуги быть особенной и хоть как-то выделяться из общей толпы... Ради чего все это? Незнакомая, насыщенная светом, жизнью и красками параллель пленила, принимая Уэнсдей такой, какая она есть, ничего не ожидая, не прося, не требуя взамен, а лишь затягивая осчастливленное долгожданной свободой сознание все дальше и дальше, все глубже и глубже туда, где для скопившихся в нем проблем, комплексов, волнения, апатии и неприязни к себе больше не оставалось места...       Уимс максимально долго удерживала в петле горло пленницы, не давая вздохнуть, а когда расслышала характерный хрип, рывком высвободила его и грубо толкнула от себя вперед. Отрезвляющий кислород мощным залпом ворвался в горящие легкие, едва не лишив несчастную чувств. Двери нового мира с восхитительными живыми фигурами и образами мгновенно закрылись, выбрасывая порабощенную, цепляющуюся за спасение девушку обратно в мрачное садистское логово. Следующий удар по голой, покрытой крупными каплями пота спине вынудил ее дернуться так сильно, что заскрежетали болты кронштейна под потолком. Теряющая себя в водовороте невыразимого телесного экстаза Уэнсдей громко и мучительно застонала. Более настоящей, живой и восполненной, чем сейчас, она не чувствовала себя ни единого дня своей скучной, однообразной, серой, бесконечно одинокой жизни.       И, Господи Боже, как же ей это нравилось.       – Я благоразумно сделаю вид, что не слышала, как ты меня назвала. Все равно это ни на что уже не повлияет. Ты безнадежна. Однако воспитательный процесс в самом разгаре и будет продолжаться до тех пор, пока ты не усвоишь этот урок, не извинишься передо мной и не поймешь, что не надо перечить женщине по имени Лариса Уимс. Я тебе не по зубам!!! – ледяные пальцы хищно схватили девушку за горло, великодушно сталкивая ее обратно в пропасть неистового удушающего наслаждения. – Но в следующий раз за это самое слово ты получишь розгами по губам прямо в Неверморе на глазах у всех. Ты меня поняла, Аддамс?!       Жесткие, яростные, полные дикого и неукротимого остервенения удары плети посыпались, как из рога изобилия, с утроенной силой. Спустя еще пару минут некогда чистая, белая, первозданная спина черноволосой девушки превратилась в саднящее ярко-красное нечто, изрезанное тонкими длинными линиями ссадин не хуже доски для нарезки хлеба. В некоторых местах, куда узкие кожаные основы плети попадали особенно часто, кровь не успевала свертываться и стекала к самому низу спины кривыми багровыми каплями. Данное зрелище вызвало у упивающейся своей силой и властью над несчастной девушкой директрисы самое что ни на есть настоящее сексуальное возбуждение.       Наконец-то каждая из них на своем заслуженном месте.       – Что, Уэнсдей, нравится? Нравится то, что я с тобой делаю?!       – ...       – Отвечай мне, ты, самая умная и находчивая во всем Неверморе! Думаешь, знаешь больше всех, да?! Думаешь, самая крутая?! Нравится такая моя доброта?!..       Хаотично болтаясь из стороны в сторону с поднятыми вверх руками, Уэнсдей криво ухмыльнулась и в бессознательном психопатичном неадеквате выдавила:       – Умммфххх... черт... ДА...       Красивое аристократичное лицо белокурой директрисы исказила гримаса дичайшего маниакального триумфа. Наконец-то она даст понять этой мерзкой, заносчивой и вредной девчонке, кто в их академии главный.       Даст понять, наверное, единственно понятным и доходчивым до нее способом.       Даст понять, что она наконец стала ее...       – Давай еще... – чуть слышно издевательски промолвила девушка, зная, однако, что до пристально следящей за ней Уимс доносится каждый звук. – Мне не хватило...       Лицо Уимс вспыхнуло, и Уэнсдей даже послышалось, как заскрежетали во рту ее белые зубы.       – Какая же ты дрянь, Аддамс. В точности как твоя мать.       – Я... не моя... мать...       В течение последующей дюжины ударов девушка не сдерживалась в эмоциях, сотрясая небольшое пространство комнаты неподдельными, громкими, полными чистейшего наслаждения и боли вскриками до тех пор, пока выбивающая из нее все упрямство, вредность и непокладистость директриса сама не ощутила противную ноющую усталость в руках.       – Довольна? – глядя в глаза возвышающейся над ней мучительнице, с трудом выдохнула Уэнсдей. Сдавливающее грудную клетку дыхание совсем сбилось, темная челка прилипла к разгоряченному лбу, каждая мышца истекающего пóтом тела звенела от сжирающей ее боли и напряжения. В охватившем ее подобно лихорадке безрассудстве, сквозь застилающий глаза пот образ Ларисы Уимс начал дрожать и двоиться, и девушка все чаще щурилась и моргала, с трудом пытаясь сфокусировать на ненавистном облике директрисы свой нечеткий гаснущий взгляд. Чувство времени, реальности, объема и пространства смешались в одно сплошное невосприимчивое пятно и стали теряться, и девушка с благоговением обнаружила, что исполняемое над ней наказание стремительно утрачивает изначально заложенное в него значение и смысл. Действия и запал злосчастной директрисы академии Невермор больше не пугали.       Они начинали возбуждать.       – Глядя на твои страдания, с каждой секундой я довольна все больше.       С силой оттолкнув пленницу от себя, директриса Уимс с агрессивным усердием нанесла ей еще несколько страстных поражающих ударов по измученной зверскими испытаниями спине. Эмоции – это слабость, но ради тех, что девушка испытывала сейчас, она была готова быть слабой до бесконечности. Закрывающимися глазами Уэнсдей Аддамс до последнего стремилась концентрировать на чертовой директрисе всю себя, жадно поглощая стенающими клетками тела и разума каждую миллисекунду болезненно уделяемого посредством жестокой пытки внимания, пока наконец не ощутила, как пылающее в адском контрастном пламени боли и удовольствия сознание начинает плавно угасать, как если бы кто-то не спеша поворачивал в голове выключатель света, как в зале кинотеатра перед показом фильма. Когда-то давно она читала о странных и довольно опасных состояниях между бодрствованием и забытьем, до которого намеренно доводят причинением сильной боли своим сабмиссивам жестокие доминанты. Когда ты еще не в отключке, но уже и не в ясном сознании и все еще можешь отдавать отчет всему, что с тобой происходит.       Уэнсдей Аддамс больше не отдавала.       Так вот, оказывается, что это такое. Пожалуй, определенный кайф в этом и вправду был. Дрожа в пограничной болезненно-сладкой эйфории, обессиленная жгучим наказанием девушка стала отключаться и была отдаленно счастлива, что оставшуюся часть экзекуции она уже не застанет. И ей было абсолютно плевать, в какую яму директриса Уимс потом бросит ее пустое бездыханное тело.       Все равно оно ей больше не принадлежит.       Обреченно повиснув на стальной привязи, Уэнсдей ощутила последний удар внахлест по обнаженной, сплошь покрытой кровавыми ссадинами спине, показавшийся ей в разы легче и сдержаннее всех предыдущих.       Отлично, значит, сабспейс достигнут. Боль – это всего лишь слово.       «You lost, Wednesday Addams» – была последняя, отразившаяся в раскалывающейся голове сухим механическим голосом из кровавой экшен-игры мысль.       Жестокая беспощадная Лариса Уимс, все это время не сводившая со своей рабыни властолюбивых глаз, моргнула и отбросила кожаную плеть в сторону. Сердце стучало, как паровой двигатель, гулким эхом отдаваясь в звенящих тотальным помешательством и сумасшествием ушах, вдоль пульсирующих страстью висков струились капли пота. Шагнув к теряющей сознание девушке, она отстегнула ее от наручников и мягко подхватила на руки. Медленно и осторожно женщина перенесла измученное болью и унижением тело на свою постель.       – Уэнсдей... Уэнсдей, очнись.       Теплая ладонь нежно гладила пылающее, как в лихорадке, блестящее от пота лицо, потихоньку возвращая его в реальность.       – Что… теперь пристегнете меня к кровати для пущего назидания? – в полузабытье пробормотала Аддамс, закрывающимися глазами следя за действиями директрисы. Сил не осталось даже на то, чтобы дышать, и она с грустью констатировала факт того, что упивающаяся своими возможностями и властью над ней Уимс не позволила ей отключиться от жуткой и унизительной БДСМ-реальности.       Конечно, разве может она сделать своей жертве такой подарок?       – Нет, Уэнсдей.       Кончики сухих теплых пальцев бережно растерли распухшие, посиневшие, затекшие в одном положении кисти рук, возвращая атрофированным тканям живительный кровоток, после чего женщина как можно бережнее уложила девушку на бок спиной к себе. Темные капли крови кривыми пятнами пачкали и пропитывали белоснежные простыни как немой шокирующий упрек за все содеянное. Немыслимо, но Ларисе Уимс чрезвычайно хотелось, чтобы Уэнсдей Аддамс оставила на ее постели как можно больше своих следов... каких угодно. Застежка бюстгальтера щелкнула, и интимный предмет был незаметно стянут с худых узких вздрагивающих плеч.       – Полежи так немного, ладно?       Позади раздалось какое-то шуршание и тихий звон маленьких пузырьков и склянок. Уэнсдей была слишком обессилена и подавлена, чтобы обернуться и посмотреть, чем там занята директриса Уимс. Да и ей было уже просто все равно. Малейшее движение ощущалось сущим кошмаром, и, наблюдая последние, слабо теплящиеся крупицы терпения и сил, она обреченно смирилась со своей участью персональной живой игрушки Ларисы Уимс.       В любом случае, она знала, что ничего хорошего ее не ждет.       Первое же прикосновение ватного диска к воспаленной, покрытой алыми бороздами коже заставило Уэнсдей подпрыгнуть на месте и яростно зашипеть в подушку.       – Тшшш... прости, Уэнсдей. Прости... Я знаю, что очень больно. Но нужно потерпеть. Это поможет ссадинам зажить быстрее... и не оставить после себя шрамов.       Как можно более легкими и незаметными касаниями мисс Уимс принялась обрабатывать испещренную мелкими кровоточащими ранами спину Уэнсдей Аддамс. Зажав край подушки зубами, девушка не сдерживала слез и думала лишь о том, где и как она умудрилась так сильно разгневать божественных обитателей всего Олимпа, ниспославших ей худшего палача в истории человечества и всей Земли. Проклиная собственное раздробленное, упорно не желающее ее покидать сознание, она стойко держалась практически безмолвно все те минуты, что директриса Уимс проводила за медицинскими манипуляциями с ее стенающей, будто содранной заживо кожей.       – Умница моя... еще чуть-чуть.       Свежий, вымоченный в обезболивающем растворе тампон мягкими промокательными движениями заключительный раз прошелся по пылающей болью и издевательствами спине. Остатки крови были бережно смыты, и директриса Уимс наконец отложила аптечку в сторону.       Глядя на стройное, беспомощно лежащее перед ней тело в одних лишь черных полупрозрачных трусиках, она не смогла сдержать себя от порыва наклониться к нему, чтобы осторожно коснуться губами горячей, поврежденной бесчисленными ударами плети кожи. Эта вызывающая лишь восхищение, не знающая слабости и поражений девушка смогла вынести на себе больше, чем любой другой человек, даже в разы сильнее и старше, – в этом она была почти уверена.       Женщина польщенно различила сорвавшийся с чужих губ облегченный вздох, стоило девушке ощутить ее невесомые, легкие, как лепестки роз, поцелуи между своих лопаток.       – Тшш... так легче, Уэнсдей?       Застывшая от неожиданности подобного действия Уэнсдей не ответила. Но мисс Уимс и не нуждалась в ее словах. Мягко коснувшись талии девушки одной рукой, она придвинулась ближе и принялась осыпать пылающую, боязненно вздрагивающую от каждого прикосновения нежных губ кожу. Вслушиваясь в замедляющееся и постепенно успокаивающееся дыхание брюнетки, Лариса Уимс продолжила невесомо оставлять полные внимания, сочувствия и заботы поцелуи на опасно обнаженной части тела Уэнсдей Аддамс. Закрыв глаза, она неторопливо и сосредоточенно переходила от зоны затылка, шеи, плеч и лопаток к центральной части спины девушки, предусмотрительно задерживаясь на каждом сантиметре нещадно страдающих широчайших мышц и двигаясь в направлении поясницы и копчика. По мере взаимодействия с исхлестанной вдоль и поперек спиной Уэнсдей Аддамс, мисс Уимс принялась поглаживать ее живот, стремясь подарить хоть немного каких бы то ни было приятных ощущений и максимально расслабить девушку. Она не останавливалась до тех пор, пока Аддамс не успокоилась и не перестала дрожать окончательно.       Наконец, как можно медленнее и мягче женщина развернула ее на спину. Морщась от тупой грызущей боли, Уэнсдей стиснула зубы и шумно выдохнула через нос. Больно… Больно было даже смотреть на Уимс. Казалось, что теперь эта женщина не сможет вызвать у нее ничего более, как и ассоциироваться ни с чем, кроме одного этого слова. Но, как бы сильно ни саднило изуродованную глубокими ссадинами спину, чудодейственный бальзам действительно снимал воспаление и облегчал страдания. Хотя Уэнсдей на самом деле сомневалась, что все-таки помогло больше: лекарство или нежнейшие поцелуи изводившей ее весь вечер директрисы.       Вернувшийся влажный тампон аккуратно продезинфицировал щиплющую ранку на лбу, полученную в результате падения в Офелия-холл. После этого Лариса Уимс осторожно приподняла одной рукой голову девушки, и через мгновение Уэнсдей ощутила приникший к ее губам тонкий стеклянный ободок стакана.       – Давай, малыш. Сделай пару глотков.       Приятная минеральная прохлада успокаивала и освежала спазмированное болезненной сухостью и раздражением горло. Девушка с наслаждением сделала несколько живительных глотков воды, закашлявшись от долгожданного поступления в обезвоженный истощенный организм влаги. По всей видимости, в стакан был добавлен какой-то компонент, благодаря которому то и дело норовящее провалиться в никуда сознание начало заметно проясняться. Уимс дождалась, пока она допьет последнюю каплю, и лишь после этого мягко вернула ее голову назад на подушки.       Вытянутая в сторону рука щелкнула выключателем, и горящие по бокам от кровати настенные светильники наконец погасли, погружая комнату в спасительную темноту. Жаль только, не разум Уэнсдей Аддамс. Рядом с девушкой раздалась неясная возня, и плывущая сквозь забытье Уэнсдей поняла, что мисс Уимс сняла с себя всю одежду. Несколько секунд спустя она осторожно, чтобы не придавить травмированное тело, прилегла на Уэнсдей сверху под одеяло.       Самые кончики пальцев изучающе скользнули по мягкому юному девичьему лицу вниз и замерли в районе губ.       – Что вы делаете со мной? – сонно пробормотала из-под ее пальцев девушка, рассеянным взором обводя темный женственный силуэт в паре сантиметров напротив, утешающее дыхание которого могла чувствовать на своей коже. Ухоженный наманикюренный палец заботливо убрал с глаз длинную спутанную челку.       – У меня к тебе тот же вопрос.       Впервые за все время Уэнсдей не нашла, что ответить. Да и стоило ли? К чему слова, когда ей и так уже все доходчиво было сказано. В голове клубился туман, густой и плотный настолько, что, смешанный с чудовищной усталостью и желанием поскорее заснуть и просто стереть себя из этого дня, он создавал иллюзию сюрреалистичности всего происходящего уже сейчас.       Но лежащей поверх нее женщине были не нужны никакие ее слова. Склонившись над Уэнсдей Аддамс, Лариса Уимс придвинулась вплотную и одарила пухлые, чуть приоткрытые девичьи губы нежнейшим трепетным поцелуем. Горячие любящие уста с самым кончиком мягкого языка поочередно заскользили сперва по нижней, а затем верхней губе девушки, успокаивая и лаская, согревая и обнадеживая, защищая и укрывая, и не помнящая себя от подобного действия Уэнсдей не заметила, как постепенно стала им отвечать. Обе ее руки бессознательно обвили директрису за шею, привлекая ближе к себе и, вопреки ожиданиям взрослой женщины, продлевая этот сладкий, волнующий, полный надежды, ответных чувств и взаимности поцелуй снова, снова и снова.       – Я знаю, что ты очень устала и тебе больно... и в этом полностью моя вина. Но могу я украсть еще пару минут твоего времени? Ты позволишь?       Сглотнув, Уэнсдей Аддамс неопределенно повела плечами. Неужто еще один БДСМ-подарок? Уимс говорила так, как если бы у нее впрямь был какой-то выбор и она могла хоть что-то где-то решать.       Тем более в сторону чего-то хорошего.       Одарив девушку еще одним долгим чувственным поцелуем, Лариса Уимс скользнула губами чуть ниже, в направлении тонкой молочно-белой шеи Уэнсдей. Чуткие рецепторы мгновенно уловили там едва заметную вспухшую полосу. Надо же, даже сюда плеть достала. Женщина стыдливо поморщилась. Она ведь с самого начала знала и твердила себе, что не стоит так увлекаться. Не стоит думать и вообще даже рассматривать этот жуткий, садистский, бесчеловечный, просто недопустимый в отношении несовершеннолетней вариант. Девушка могла серьезно пострадать, а увлеченное запредельной сладострастной пыткой сознание Ларисы лишь в самый последний момент спустилось в реальность, чтобы это заметить и вернуть ситуацию под контроль. Обезумевшая от дикой, сжигающей дотла сердце страсти, она чуть не забыла о самых важных и первостепенных мерах предосторожности, выпустив наружу всю свою досаду, отчаяние и злость по поводу того, что Уэнсдей Аддамс принадлежит не ей, и едва не допустила непоправимое. В полной мере чувствуя теперь бремя вины и ответственности за все случившееся, лишь едва касаясь, женщина обвела губами тоненькую полоску на шее Уэнсдей и двинулась дальше, в направлении изящных ключиц и груди девушки. Очень мягко и бережливо она обвила пальцами податливую округлую грудную плоть и припала губами и кончиком языка к жадно просящимся в ее рот набухшим соскам. Как можно аккуратнее и нежнее... сначала к одному... потом к другому...       – Ммммфф! Мисс Уимс... Ох! Ммм... пожалуйста...       Тонкие пальцы впиваются в двигающийся над грудью Уэнсдей светловолосый затылок, шумное перевозбужденное дыхание прерывается, грозя вот-вот снова оставить хозяйку без жизненно важного ресурса, и, теперь сама повинуясь малейшим требованиям любимой девушки, Лариса Уимс незамедлительно спускается к самой важной, мучительно ожидающей ее внимания части тела.       Довольно на сегодня прелюдий.       ...Громкие, томные, полные неподдельного наслаждения и восхищения стоны заполнили небольшое пространство уютной спальни. До предела выгибаясь в спине навстречу каждому искусному, старательно ласкающему ее движению губ и языка мисс Уимс, тело и сознание Уэнсдей Аддамс преодолело последнюю планку тотального забытья, горечи и отчаяния, дабы вознестись на новый, абсолютно недостижимый для нее до сего момента уровень. Плавясь и сходя с ума в жарких, тесных, далеко не только дружеских объятиях главы Невермора, неулыбчивая мрачная девушка с косичками совершенно бесследно теряла всю свою холодность, апатию, равнодушие и неприязнь, один за одним отцепляя их от прочной брони своего отчаявшегося, застывшего в ледяном озере одиночества сердца. Она не могла, не хотела, не знала, как дальше жить и снова блуждать одной в этом чумном, черством, бесцветном, таком обманчивом и будто совершенно чужом мире, где до сего дня она нигде и никогда не могла найти себе места. Особенно после того, что заставила ее увидеть и испытать сегодня находящаяся рядом женщина, сумевшая пробудить в ней столько неведомых ранее чувств, эмоций, граней и откровений.       Сумевшая пробудить в ней другую, абсолютно новую Уэнсдей.       Когда яркий, всепоглощающий, насыщенный и глубокий оргазм приятными толчками стал неторопливо заполнять каждую клеточку саднящего, переутомленного, звенящего в ожидании скорейшей сексуальной разрядки тело, Уэнсдей Аддамс в райском беспамятстве зажала обеими руками голову мисс Уимс между своих бедер, шепча распухшими от поцелуев, жаждущими в безумстве продолжения губами лишь: «Еще, еще...». В то время пока девушка наслаждалась заслуженным, в полной мере даримым ей оральным экстазом, усердно трудящаяся над качеством ее удовольствия Лариса Уимс жадно впитывала в себя музыку ее стонов и старательно собирала губами и языком обильную, густую, солоноватую, божественную на вкус влагу Уэнсдей Аддамс, с упоением проглатывая все до последней капли.       Впрочем, директриса понимала, насколько сильно этого недостаточно для этой удивительной, яркой, умной, талантливой, непревзойденной во всем бывшем и нынешнем человеческом роде девушкой. Слишком много боли и страданий для такой юной и пока еще недолгой жизни и слишком мало искренней ласки и любви, недостаток которых она клятвенно пообещала себе с избытком для нее восполнить, начиная прямо с завтрашнего утра.       Укладываясь наконец рядом и пряча дрожащую миниатюрную брюнетку в своих объятиях, мисс Уимс прошептала в изгиб маленького женственного ушка:       – Спокойной ночи, Уэнсдей. День выдался очень долгим и трудным... и я знаю, что буду еще очень долго просить у тебя за него прощения. Я поступила чудовищно. Но обещаю, что сделаю все возможное, чтобы каждая из твоих ссадин зажила быстро и без следа… не только физических, – шелковистые губы обронили робкий щекотливый поцелуй, и Уэнсдей тут же заметила взволнованное движение влюбленных в него мурашек по коже. – Утром можешь не торопиться и подольше поспать, а после завтрака я отвезу тебя обратно в школу. Договорились?       Неуверенно кивнув, девушка расположила раскалывающуюся голову на мягкой объемной груди мисс Уимс и ощутила, как нежные деликатные руки тотчас обвивают ее бедра во избежание новых травм спины и крепко, страстно прижимают к себе.       – Вот так... иди ко мне...       А близость, оказывается, может быть приятна.       Уэнсдей устраивается в теплых любящих объятиях директрисы и мгновенно проваливается в манящее пушистое облако, тотчас отправляющее ее к доброжелательно раскрытым для нее вратам, ведущим в царство Морфея. Легкое успокаивающее дыхание сжимающей ее в своих руках женщины ласкает бархатистую кожу, и девочка чувствует, как на блеклом полотне уходящего, невероятно тяжелого морально и физически, окрашенного в привычную безликую серость дня постепенно самым удивительным образом начинают проступать невероятно яркие, насыщенные, несуществующие на нем ранее краски, которым смело позавидовала бы даже самая главная модница Невермора и всего Джерико, вечно цветущая и жизнерадостная Энид Синклер. И пусть весьма неохотно, но Уэнсдей смутно казалось, что сейчас она хоть и не в полной, но уже в достаточно ощутимой мере может разделить интерес и восторг подруги по поводу этой сочной цветовой гаммы, что, оказывается, таит в своих неразбавленных, сухих изначально оттенках столько невидимой глазу любви, нежности, преданности и посвящения...       Как и отметить, что суббота, похоже, и впрямь является особенным днем.       «You win, Wednesday Addams» – обнадеживающе шепнул напоследок где-то в самом уголке блаженно погружающегося в сон сознания уже знакомый, только человеческий, голос.