Мужчины, которые плачут

Сириус терял сам себя. Он слабо понимал, что делать в подобных обстоятельствах. Брат ушёл и, кажется, сделал это вполне осознанно, мать вовсю планировала свадьбу, друзья исчезли и даже не пытались его найти. Всё, через что он себя идентифицировал, ускользало из пальцев. Хотелось плакать и кричать, но он был взрослым мужчиной, а мужчины не плачут. Так его учили. Так он привык. И, если честно, так ему вполне комфортно жилось больше двадцати лет. А теперь он не знал, куда деть эмоции и отчаяние. Особенно после того, как сам поставил себе запрет на алкоголь. И теперь он боялся всего. Боялся потерять Джеймса. Боялся, что Лунатик решил забыть его. Боялся, что Регулус не вернётся. Он думал, что справится. Думал, что сможет заменить своего прилежного младшего братца. Но по взгляду Вальбурги, когда та смотрела на него будто на паршивого пса, было очевидно: он не тот самый. Не тот сын. Сириус чувствовал свою ничтожность с каждой секундой всё сильнее. И это чувство ему совершенно не нравилось. Гитара в руках издавала какие-то слишком жалостливые звуки, так что захотелось отложить её в сторону и заняться чем-нибудь полезным. Только вот ничего не приходило в голову. Не спрашивать же мать, в самом деле, о деталях его свадьбы. Лучше оставаться в неведении как можно дольше. Лучше вообще не думать. Это не его проблема. Не его дело. Не он должен этим заниматься. Если честно, он всё ещё надеялся, что ситуация как-нибудь разрешится сама собой. Как по мановению волшебной палочки. Предательница-гитара всё ещё жалобно рассказывала о его жизни, когда в голову пришла неожиданная идея. Он ведь может написать Регулусу. Объяснить, что заскоки Вальбурги теперь его не касаются и можно вернуться домой. А если Регулус вернётся, то вернётся и привычный порядок вещей. Дорогой брат. Вместо тебя женюсь я. Возвращайся домой. Мать очень скучает. Хотелось написать: «Я тоже скучаю». Но это показалось проявлением слабости. К тому же Регулус наверняка и так всё понимал. Он уже успел пожалеть о многом. О том, что мысленно проклинал брата. Желал ему исчезнуть. Отправиться в Азкабан. Но он слишком хорошо помнил, с каким холодом Регулус сказал, что не вернётся. И от этого воспоминания по коже пробежали мурашки. А что, если правда не вернётся? Если действительно ввяжется в какую-нибудь авантюру? Северус, конечно, рядом. Он вряд ли позволит мелкому сделать что-нибудь совсем безумное. Но кто знает, что творится у Регулуса в голове. Куда могут завести отчаяние и разочарование. Оставалось надеяться, что не к Пожирателям. Сириус отложил гитару и поднялся с пола. Безделье мешало отвлечься. Как назло, Дамблдор дал ему выходной, матушка попросила оставить её одну, а Джеймс оказался чем-то очень занят. Он глянул на себя в зеркало и почему-то увидел в отражении Регулуса. Такого живого. Такого непокорного. Следующего за своими идеалами. Несгибаемого. А ведь когда-то Сириус и себя считал таким. Его будто свернули, как ненужный пергамент, сложили в несколько раз, посадили на цепь и лишили всего, что было ему дорого. Они... Он тяжело вздохнул и всмотрелся в собственное слегка осунувшееся лицо. А кто — они? Не он ли сам? Как жить, если твой главный враг — ты сам? Под ложечкой неприятно заныло от незнакомого чувства. По щеке скатилась одна-единственная слеза, и пальцы тут же поспешили её стереть. Нет. Он себе не враг. Это другие. Северус. Джеймс. Римус. Это они чего-то не понимают. Не он. Сириус глубоко вдохнул и не сводил взгляда с отражения. Такого уставшего. Такого несчастного. Никогда раньше он не думал, что может чувствовать себя настолько одиноким. Загнанным в ловушку зверем. Собакой на привязи. Собственная беспомощность застилала глаза. Он попытался представить, что было бы, если бы сейчас отправился в бар. Плевать, что день. Выпил бы пару стаканов чего-нибудь крепкого — и это ощущение, что он маленький мальчик, которого оставили одного в наказание, непременно исчезло бы. Или нет. Могло стать только хуже. Потому что ему хотелось вовсе не в бар. Ему хотелось быть рядом с теми, кого он любил. Там, где ему рады. Искренне рады. Сириус торопливо растёр слёзы, не оставляя даже мокрого следа. Таким он мог быть только наедине с собой. Беззащитным. Маленьким. Злым. И зрелище это ему совершенно не нравилось. В окно постучали. Письмо. Блэк мгновенно выпрямился. Нельзя же позволить даже сове усомниться в том, что он безупречен. От Люпина. Хочет встретиться. В груди медленно разлилось тепло. Значит, он всё ещё важен для Римуса. И насколько ужасным может быть этот разговор? Не настолько же, чтобы перечеркнуть дружбу длиной больше десяти лет. Он справится. Мозг тут же принялся прокручивать десятки возможных вариантов встречи. Жалость к себе отступила на задний план, уступая место привычной уверенности. Нужно просто поговорить. Всё объяснить. Разобраться. Сириус начал собираться. Тщательно выбирал одежду, парфюм, поправлял волосы перед зеркалом. Он должен выглядеть безупречно. Ему казалось, что Снейп наверняка успел наговорить Римусу всякого. Убедить его, что некоторые вещи стоит оставить в прошлом. Но разговоры — это всего лишь разговоры. Они знают друг друга слишком давно. Сириус был уверен: стоит им встретиться, и всё постепенно встанет на свои места. Сначала Римус. Потом Джеймс. А там, возможно, и Регулус перестанет упрямиться. Время до вечера пролетело неожиданно быстро. Мать даже не спросила, куда он собрался. Лишь молча наблюдала из дверного проёма за тем, как он в последний раз поправляет волосы перед выходом. — Возвращайся домой, — слышит он тихий голос матери, когда дверь почти закрывается. Слова, наверное, были важными. Но он забывает о них уже в следующую секунду, когда видит Римуса. Такого простого и такого родного. Джинсы, свитер, куртка. Корзинка в руках. Ничего особенного. И всё же лицо будто светится. Так ярко, что хочется щуриться. Как быть, если самым ярким человеком в жизни Римуса внезапно станет сам Римус? — Привет, — говорит тот. И даже не смотрит на него. Прячет взгляд, как провинившийся ребёнок. Но есть в этом что-то странно вызывающее. — Ну привет, — Сириус добавляет в голос чуть больше хрипотцы. Будто он не тот человек, который пару часов назад плакал перед зеркалом от бессилия, а какой-нибудь ловелас, разбивающий сердца по расписанию. — В бар? — Нет. Давай на лавочку. Думаю, быстро управимся. Римус суёт ему в руки корзинку. — Это Регулусу и леди Блэк. Если они, конечно, не против съесть то, что я приготовил. Регулусу. Ну конечно. Сириус смотрит на корзинку и почему-то чувствует укол раздражения. — Я бы с удовольствием передал, вот только мама есть не станет, а брат сбежал из дома. Римус впервые поднимает взгляд. Глаза у него всё такие же добрые. Только сейчас беспокоится он явно не о Сириусе. — Тогда съешь сам. Это яблочный пирог. Я приготовил слишком много. Он подходит к лавочке в небольшом сквере напротив дома и садится, не дожидаясь его. — Люблю яблочные пироги. Сириус опускается рядом. И правда любит. И Римус, кажется, это прекрасно помнил. От этой мысли становится неожиданно тепло. — Я не хочу больше тебя видеть. Слова падают между ними резко и тяжело. Сириус даже не сразу понимает, что именно услышал. — Не после того, что ты сделал. — А что я сделал? Хотя ответ он знает. Просто не может заставить себя произнести его вслух. — Ты знал, что я чувствую к тебе. Римус говорит медленно, будто каждое слово приходится вытаскивать через силу. И Сириусу становится не по себе. Неужели всё оказалось настолько серьёзно? Он ведь... Ну да, поступил не лучшим образом. Но не настолько же. — И ты попытался этим воспользоваться. Римус замолкает на мгновение. — Я даже не понимаю зачем. Чтобы привязать меня к себе? Разрушить всё хорошее, что между нами было? Сделать больно? Или навредить самому себе? Он тяжело выдыхает. — Как бы плохо тебе ни было, ты не имеешь права втягивать в это меня. Поэтому я больше не хочу тебя видеть, Сириус. — Я не пытался сделать ничего такого, — тихо отвечает Блэк. В его голове всё происходило совсем иначе. — Мне показалось, что ты этого хочешь. А мне тогда было всё равно, с кем... — Да прекрати ты уже! Голос Римуса дрожит. И Сириус замолкает. — Почему, когда тебе плохо, обязательно нужно сделать больно кому-то ещё? Вопрос ударяет сильнее обвинений. Потому что ответа на него нет. Или есть. Но он не хочет его знать. — Я не хотел тебя ранить, Римус... — Просто помолчи и выслушай. Сириус смотрит на его руки. Они дрожат так сильно, что хочется накрыть их своими ладонями и остановить эту дрожь. Вместо этого он лишь кивает. — Хорошо. Римус сидит на самом краю лавочки, будто старается оставить между ними как можно больше пространства. — Даже если ты всё знал. Даже если предпочитал делать вид, что ничего не замечаешь. Ты не имел права. Римус смотрит куда-то мимо него. — Я такой же человек, как ты. Как Джеймс. Я не обязан нести ответственность за то, что происходит у тебя внутри. Он делает паузу. — Я бы хотел помочь тебе. Правда хотел. Но ты не пришёл ко мне. Вместо этого решил ударить именно тогда, когда я попытался разобраться в наших отношениях. Сириус чувствует, как внутри всё неприятно сжимается. — И теперь я понимаю. Я никогда не был важен так, как был важен Джеймс. Никогда не был частью вашей компании в том смысле, в каком были вы друг для друга. Всегда существовали вы двое и остальные. Его слова звучат слишком спокойно. От этого становится только хуже. — Но я устал. Правда устал. Мне больно даже сидеть здесь и говорить какие-то бесполезные слова. Потому что ты всё равно не услышишь. Ты слишком привык видеть только Джеймса. Он невесело улыбается. — А я не Джеймс. — Они не бесполезные... Неприятное чувство под ложечкой возвращается. Сильнее прежнего. Нельзя было плакать. Только не сейчас. Только не перед ним. Сириус резко поднимается на ноги, сжимая в руках дурацкую корзинку. Мир будто начинает давить со всех сторон. Он стоит несколько секунд. Потом хрипло говорит: — Ты прав. Прости. И уходит. Почти убегает. Мимо прохожих. Мимо домов. Мимо матери, которая что-то говорит ему вслед. Слёзы застилают глаза. Он задыхается от них, когда дверь комнаты наконец захлопывается за спиной, оставляя его наедине с тишиной и собственной ненавистью к себе.