Мужчины, которые плачут

Сириус вообще-то никогда не плакал. Ну то есть плакал, конечно. Но это было не по-настоящему. И сейчас, медленно сползая по двери собственной комнаты, он не понимал, почему из глаз течёт солёная жидкость и почему так горит лицо. Нет. Римус определённо был не прав. Ему просто нужно время, чтобы остыть и всё обдумать. Но выслушивать это было... унизительно. Холодность, спокойствие, уверенность Римуса били в самое больное. Его не выбрали. Нужен ли ему вообще такой друг, который в самый тяжёлый момент решил выбрать себя? Разве друзья так поступают? Разве Римус не должен был остаться? Хотя бы сейчас. Сириус был совершенно один в последнее время. И эта выходка Люпина окончательно выбила почву из-под ног. Он был готов услышать что угодно, но прекрасно знал: Римус слишком мягкий, слишком любящий, чтобы сказать всё, что действительно думает. А тут — решение уйти после какой-то дурацкой выходки. Мало ли их было за десять лет дружбы? Можно было уже понять, что это всего лишь глупая шутка. Не попытка привязать к себе. Не желание что-то разрушить. Просто очередной порыв, который Блэк не сумел вовремя остановить. Неужели Римус мог понять кого угодно, кроме него? И что тогда это за любовь? Внутри начинало бурлить что-то недоброе. Он резко поднялся на ноги и принялся ходить по комнате. Ему ведь даже не дали высказаться. Римус затыкал его каждый раз. Оставил последнее слово за собой. А так с Сириусом нельзя. Он напишет ему письмо. Слова лились сами собой. «Ты не понимаешь». За ним следовало: «Ты ошибаешься». Потом: «Ты меня предал». Сириус писал о том, каким плохим другом оказался Римус. О том, как подвёл его в один из худших моментов жизни. О том, как поддался чарам проклятого Нюнчика. О том, как нужен ему сейчас, когда Джеймсу на уши присел этот чёртов слизеринец. Он ведь тоже потерял Лили. Может, не так, как Джеймс. Но потерял. И никто ни разу не спросил его, как он справляется. Никто не поинтересовался, тяжело ли ему. Все почему-то решили, что Сириус Блэк как-нибудь переживёт. Он проживал боль вместе с Джеймсом, но проживал его боль, а не свою. А теперь все оставили его. И Римус, несомненно, сыграл в этом одну из ключевых ролей. Точка. Сириус смотрит на испещрённый буквами пергамент и вдруг понимает. Это выглядит жалко. Это даже не письмо. Это истерика. Злость накатывает новой волной. Осознав, что отправить всё это он всё равно не сможет, он с яростью рвёт пергамент на мелкие куски, так, чтобы ни один любопытный человек никогда не смог собрать его обратно. Как же он ненавидел эту ситуацию. Всё одна большая ошибка. В окно стукнула вернувшаяся от Регулуса сова. Сириус тут же кинулся к ней, ожидая увидеть в лапах ответ. Извинения. Объяснения. Хоть что-нибудь. Но лапы были пусты. Очередной предатель в его жизни. Сириус, может быть, и не был хорошим братом. Но Регулуса он любил. Любил, что мог на него положиться. Любил, что они были похожи. Любил сам факт того, что где-то в этом мире есть человек, который принадлежит к той же семье и понимает его лучше остальных. А этот мелкий предатель просто взял и ушёл. Упёрся как осёл. Не слушал никаких доводов. Оставил его и мать разбираться со всем самостоятельно. Министерство назначило им очередную встречу на следующей неделе. И кто, спрашивается, кроме него вообще был в курсе того, что происходит? Если уж взял ответственность на себя — неси её до конца. Так думал Сириус, глядя на фамильную сову и перебирая в голове варианты нового письма. Что-нибудь такое, после чего Регулус наконец одумается. Что-нибудь правильное. Что-нибудь убедительное. Наконец перо коснулось бумаги. «Прекращай этот цирк. Возвращайся домой. Матери тяжело». Да. Это должно сработать. Хотя бы ответит. Спросит, что происходит. А дальше его уже можно будет разговорить. Убедить. Вернуть. Регулус просто не понимает. Он никогда не справлялся один. Да и зачем ему справляться одному? У него есть семья. Есть он. Сириус. Рано или поздно брат обязательно это вспомнит. Сириус проводил сову взглядом, пока она растворялась в темнеющем небе. Теперь оставалось только ждать ответа. Ответ обязательно будет. Регулус всегда отвечал. Всегда. ...Ведь так? Сириус решает, что пора увидеться с Джеймсом. Пока остальные не успели рассказать ему свои версии произошедшего. Пока Римус не выставил его чудовищем. Пока Северус не наплёл чего-нибудь своего. Поттер должен услышать всё от него. В конце концов, Джеймс всегда был на его стороне. Эта мысль немного успокаивает. Он умывается холодной водой, приводит в порядок волосы, меняет рубашку. Джеймс не должен увидеть его растерянным. Не должен увидеть его слабым. И уж точно не должен усомниться в том, что именно Сириус здесь прав. Он вылетает из комнаты почти бегом и стремительно сбегает вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени. — Сириус, не уходи снова. Голос Вальбурги заставляет его остановиться. Она сидела в гостиной всё в том же кресле, будто за весь вечер так и не сдвинулась с места. После смерти отца мать начала стремительно сдавать. После ухода Регулуса стало ещё хуже. Иногда Сириусу казалось, что она стареет буквально на глазах. И от этого становилось только тяжелее. — И почему же я, взрослый мужчина, не могу выйти из дома? — резко спрашивает он. Ярость ещё не улеглась до конца. Он говорит грубо не потому, что хочет сделать ей больно. Просто сейчас не умеет иначе. — Потому что я так сказала. Вальбурга вскидывает подбородок. Как всегда. Ни просьб. Ни объяснений. Ни единого слова о том, что она на самом деле чувствует. Словно так сложно сказать: «Побудь со мной». Словно так сложно признать, что ей страшно. Сириус горько усмехается. — Ты многое уже наговорила. Он хватается за дверную ручку. — Где отец? Мать вздрагивает. — Где Регулус? Её лицо становится ещё бледнее. — Скоро и меня здесь не будет. На мгновение в комнате становится тихо. Слишком тихо. Вальбурга смотрит на него так, будто он только что ударил её. Может быть, так оно и есть. Но сил разбираться ещё и с этим у него не осталось. Он распахивает дверь. — Сириус... Он не слушает. Дверь захлопывается за его спиной с таким грохотом, что дребезжат стёкла. Что именно крикнула ему вслед мать, он уже не слышит. Или делает вид, что не слышит. Дома Джеймс встречает его уже в пижаме — какой-то слишком уютный и слишком уставший. — Я могу зайти? Сириус окидывает взглядом квартиру, в которой когда-то проводил столько времени. Здесь чисто, пахнет травами и свежей едой. Уютно. И от этого почему-то до чёртиков противно. Поттер определённо учился жить без Лили. И без него тоже. — Конечно. Гарри уже спит, так что постарайся не шуметь, — говорит Джеймс. Они проходят на кухню, залитую тёплым светом. На плите стоят кастрюли с ужином, в раковине ждёт своей очереди грязная посуда. Обычная жизнь. Жизнь, которая прекрасно продолжается без него. — Давно не виделись, Сириус, — Джеймс садится за маленький стол, за которым они когда-то самозабвенно пили до рассвета, и жестом предлагает ему место рядом. — Я скучал. — Дела семейные, — уклончиво отвечает Блэк. Забавно. Когда-то он был Бродягой лишь по прозвищу. Теперь же оказался единственным настоящим бродягой среди них. У всех появились дома, семьи, люди, к которым хотелось возвращаться. А он всё ещё скитался. Даже если в конце каждого дня возвращался в собственную детскую комнату на площади Гриммо. Домом она всё равно не была. — У всех нас, — мягко говорит Джеймс. — Расскажешь? Он выглядит уставшим, но искренне рад его видеть. И от этого где-то внутри становится теплее. — Воздержусь. Сириус поджимает губы. Он так и не придумал, с чего начать этот разговор. — Ты давно видел Римуса? — Пару дней назад был у нас в гостях. Джеймс замолкает, интересно, к чему Сириус ведёт. Сириус впервые в жизни не знает, что сказать. — Что-то случилось? — Мы поссорились. Слова даются неожиданно тяжело. Если Джеймс поговорит с Римусом, тот обязательно одумается. Нужно только правильно всё объяснить. — Он сказал, что не хочет меня видеть. — Мерлин... — Поттер устало потирает переносицу. — И что же ты такого натворил? Он сразу предполагает, что виноват Сириус. И это задевает сильнее, чем хотелось бы. Внутри снова начинает подниматься злость. Но на Джеймса злиться нельзя. — Пошутил над ним. А он всё не так понял. — И это всё? Джеймс приподнимает бровь. Совсем не та реакция, на которую рассчитывал Сириус. — Подробности тут не важны. — Тогда мне остаётся только гадать, что именно ты сделал такого, что у Римуса наконец закончилось терпение. Сириус стискивает зубы. Он ведь не может рассказать правду. Не может объяснить ничего из-за собственных чувств к Джеймсу. Почему всё должно быть настолько сложно? — Это простое недопонимание, — повторяет он. Будто от многократного повторения это станет правдой. — Или, может быть, Римус как раз всё понял правильно? Джеймс смотрит на него внимательно. Не обвиняя. Просто пытаясь разобраться. — И поэтому решил, что с него хватит. — Ты даже не знаешь, что произошло. — Верно. Потому что ты не рассказываешь. Поттер вздыхает. — Прости, Сириус, но из того, что я слышу сейчас, я могу сделать только один вывод: ты что-то недоговариваешь. Если ты не можешь рассказать мне, что произошло... то что же такого ты сделал Римусу? — Потому что это не имеет отношения к делу. — Или потому что тебе самому неприятно это произносить? Ответ застревает в горле. Нет. Ему не стыдно. Наверное. Просто некоторые вещи невозможно сказать Джеймсу вслух. Да и почему он вообще должен перед кем-то оправдываться? Разве друзья не обязаны принимать друг друга такими, какие они есть? — Хорошо, — резко говорит Сириус, поднимаясь из-за стола. — Я понял. — Что именно ты понял? Джеймс тоже встаёт. В его взгляде нет осуждения. Только тревога. И почему-то именно она бесит сильнее всего. — Что у тебя новая семья. Новые друзья. А я здесь лишний. Слова вырываются раньше, чем он успевает их остановить. Обида вспыхивает внутри так ярко, что становится трудно дышать. — Это неправда, — тихо отвечает Джеймс. — Я люблю тебя, Сириус. И очень ценю. От этой искренности становится только хуже. Потому что звучит она как утешение. А Сириус не хочет, чтобы его утешали. — Мне пора. — Сириус... — Не надо. Он отворачивается раньше, чем увидит выражение лица друга. Оставаться здесь становится невозможно. Да и вообще где-либо оставаться. Он быстро прощается и аппарирует прочь. Туда, где никто не будет задавать неудобных вопросов. Туда, где никто не станет смотреть на него с жалостью. Он аппарирует в бар, заказывает первый виски и делает большой глоток. Жжение прокатывается по горлу. Обычно после этого становилось легче. Но сегодня почему-то не стало. Потому что вопрос, который задал Джеймс, всё ещё звучал в голове. Если ты не можешь рассказать мне, что произошло... то что же такого ты сделал Римусу?