Venefica

             

Идеалы, принципы, как вы это ни называйте, в конечном счете не имеют значения. Надо усвоить лишь один урок — все имеет свою цену.

«Адвокат дьявола», Эндрю Найдерман.

             

[Южная Дакота, Су-Фолс, склад утильсырья Сингера]

                    Су-Фолс напоминал собой самый настоящий живой организм, как и положено мегаполису. Кирпичные многоэтажки выстроены зубчатыми обезличенными рядами с промежутками геометрических линий дорог, из-за чего все это напоминало один большой и нескончаемый лабиринт. Дома-зубья щетинились антеннами и проводами, как дряхлые ежи, насадившие на свои иглы всякий ненужный мусор. Было четкое ощущение, что неопытный и сумасшедший хирург сшил трясущейся рукой множество организмов в свое надтреснутое каменное единое целое, осыпающееся мелким крошевом и рыдающее трещинами. «Кровь» без устали циркулировала по так называемым сосудам, тело постоянно меняло клетки — обмен информации, свежий поток неизменно стирал устаревшие данные, переливаясь, вспыхивая и подрагивая в мерном пульсе своих артерий, создавая тем самым свой особый низкочастотный гул. Но этот гул был не слышен здесь, где жил Бобби, слишком далёкий от артерий мегаполиса… может, это и к лучшему…        Дин проснулся с собственным хриплым криком, осевшим на губах, резко распахнув глаза. Кожа взмокла, блестела от пота. Сердце грохотало во вздымающейся из-за напрочь сбитого дыхания груди.              С губ сорвался усталый вздох. Ладонь скользнула по собственному лицу, то ли в попытке вытереть пот, то ли чтобы избавиться от остатков дурного сна, кошмара — одного из многих, чтобы те стали чем-то привычным. За окном было ещё темно. Из этого можно было сделать довольно простой и логичный вывод, что спал он не так уж и много — обычное дело, учитывая их весьма сложные, но привычные в последнее время отношения со «сном». Морфей… или кто там этим заведует? Без разницы. Но в любом случае, похоже, они не ладили.        Дин поднялся с кровати с намерением пойти на кухню и выпить… нет, не воды, чего покрепче, а следом кофе, много кофе, чтобы не уснуть снова в ближайшее время. Спустив босые ноги с кровати, тут же ощутил холод пола — так даже лучше, помогало взбодриться.        Если верить интернету, численность населения Земли оценивается в примерно восемь миллиардов и девять миллионов человек, а конкретно в США проживает триста сорок семь миллионов восемьсот девяносто три тысячи постоянных жителей или около того. Возможно, Дин и хотел бы оказаться лишь одной из цифр из тех трёхсот сорока семи миллионов, не более, и нет, не в начале и не в конце, затеряться где-то в середине, став просто частью статистики.              Не сказать, что Дин Винчестер был особенным и исключительным, но его вполне устраивало, что все же отличался от остальной серой массы людей, чьи заботы ограничивались работой с фиксированным графиком, заработком денег, покупкой продуктов к ужину и заведением какого-нибудь золотистого ретривера. Может, он просто чего не понимал. Скорее уж, просто не знал другой жизни, привык, вот и довольствовался тем, что имеет.        И ведь раньше все казалось таким простым. Кто-то с этим бы поспорил явно не считая «салочки с очередным Вендиго по лесу» чем-то лёгким, но Дин никогда и не утверждал, что это легко. Просто такая вот жизнь для него была простой и понятной.        Дин щедро плеснул себе в граненый стакан виски, даже не озаботившись тем, чтобы разбавить его кубиками льда.         Жестокая шутка.        Нет, серьезно. Реклама алкоголя горазда на разного рода обещания. Но вот уже в который раз Дин убеждался, что та безбожно врала, легко обводя вокруг пальца тех наивных ребят, кто «повелся» и продолжал «вестись» каждый раз в хлипкой, но при этом неубиваемой надежде на «чудо». А ведь Дин пробовал спиртные напитки, причём, самые разные и в неограниченных количествах — порою даже задавался вопрос, как вообще выжил. И нельзя было сказать, что те на него не влияли. Конечно, какое-то влияние было. Но обещанной свободы от власти разума в пользу бессознательного Дин так и не получил в своих отчаянных и неустанных попытках ее обрести — таковых на его счету уже много, достаточно, чтобы все охарактеризовать, как… «почти-зависимость». Подобие забытья конечно, было. Вот только без налёта искусственности не обойтись — даже под чем-то, Дин это понимал всегда. Ликовал организм, ещё тело. Но не разум. Разум цинично и раздражающе громко потешался над попытками выйти из-под его власти каждый-чертов-раз. Но Винчестер не сдавался.        Сейчас же внутренне даже обрадовался, что обошлось без нравоучительных комментариев Сэм — хотелось бы верить, что тот окончательно сдался, осознав всю тщетность своих попыток вразумить, образумить брата, хотя на деле он просто уехал за продуктами, вот и не стал свидетелем того, что старший снова решил выпить. После, захватив стакан и пачку сигарет с зажигалкой, направился на балкон. Чиркнув колесиком зажигалки, с каким-то садистским наслаждением затянулся, пропуская едкий дым напополам с никотином глубоко в глотку, пищевод, легкие. Плохая привычка. Возможно, она даже когда-нибудь его погубит. Но парень не зацикливался на этом, хотя пару раз в голове проскальзывала мысль о том, чтобы бросить.        Дину нужно было подумать — боль от потери отца не притупилась, оставаясь зияющей раной внутри, но слишком много всего он оставил старшему из своих сыновей, чтобы концентрироваться лишь на ней. Сэм обязательно заметил бы, что брата гложет не только смерть отца, что есть что-то ещё: чутьё у него работало прекрасно — это у них семейное. Но что бы он ни говорил, произошедшее ударило и по нему, мешая подмечать детали, анализировать… как бы мерзко ни звучало, это даже на руку. Дин не готов был говорить. Хотя бы до тех пор, пока сам для себя во всем не разберётся.        Дин чуть высунулся из окна балкона. В руках все ещё был стакан с виски, а зубы сжимали сигарету.        Винчестер помнил это состояние в природе с детства и не мог объяснить, почему все именно так. Оно начиналось только ясным утром, чуть раньше восхода солнца, до его первых лучей. Безоблачное небо уже начинало высветляться и медленно, словно нехотя, разбегалось множеством красок и оттенков. Глубокую темно-синюю бирюзу, плавно перетекая из одного цвета в другой, сменял туманный нежно-розовый, постепенно становясь ярким, насыщенным, почти алым… хотя сегодня из-за свинцовых туч всего этого великолепия видно не было, оно будто бы осталось где-то за кадром. Разом смолкали ночные птицы, а утренние, проснувшись, еще не пели, а словно ждали чего-то. Земля лежала еще темная, незрячая, сумеречная, но уже не ночная. Она медленно просыпалась и тихо избавлялась от ночных, окутывающих ее невесомых покровов. Если дул ветер, то наступал полный штиль. Вместе с птицами все в мире замолкало и становилось оцепенелым, но уже не спящим. Все живое и неживое в единый миг замирало, словно парализованное, и этой неведомой стихии всецело подчинялся и человек. Отчего-то становилось страшно нарушить вселенскую минуту молчания…        Дин не понимал, что происходило с ним в это время, да и не нужно было понимать. Очень важно было прочувствовать это состояние до спирающего горло комка неясной и какой-то высочайшей тревоги, до волны озноба, пробежавшего по телу, до слезы, словно выдутой ветром. Все это происходило не часто, лишь когда ему случалось в предрассветный час быть уже на ногах и пережить недолгие минуты неведомого спокойствия, такого всегда необходимого.        Дин запустил пятерню в волосы, зачесывая их назад, шумно выдыхая — этот жест был буквально пропитан какой-то растерянностью, даже отчаянностью, словно парень оказался перед проблемой, которую так просто не решить.        Из головы никак не уходили слова отца, что если не сможет спасти брата, то ему придётся его убить.         Когда отец только сказал это, Дин подумал, что ослышался. Лишь когда повторил пришло осознание, что услышал все верно. Дину тогда безумно хотелось сделать глубокий вдох, но дыхание стало прерывистым и дышать было трудно, словно воздух, как и голос человека напротив, с трудом проникал через какой-то невидимый барьер, окруживший его. Голова онемела, словно по ней перед этим колотили. Дин ощутил тошноту, которая поднималась от самых кончиков пальцев ног. Какие бы усилия ни прилагал, чтобы вздохнуть, в него попадало только мизерное количество воздуха, причем ему казалось, что он поступает не через нос или рот, а через крошечное отверстие в груди, что невозможно, ведь никакого отверстия не было… жаль. Время от времени пронзительная боль ударяла в сердце. Набухшие вены на висках пульсировали. Стоило закрыть глаза, как Дин впадал в панику, словно его с чудовищной скоростью затягивало в мерзкий водоворот, пропитанный непониманием, отчаянием, собственным бессилием.        Отец сказал, что если не сможет спасти брата, то ему придётся его убить. Словно это очередное задание-приказ, прямо как тогда, когда отец называл координаты и Дин ехал, не задавая вопросов — как и положено хорошему и послушному сыну.         Дин прекрасно был знаком со словом «долг». Оно сопровождало его практически с рождения. Парень был скован по рукам и ногам. Он должен был быть идеальным сыном, старшим братом, охотником, должен слушаться отца, должен не задавать лишних вопросов… должен, должен, должен… Казалось, одному все эти «должен» на своих плечах не унести. И в этот раз выполнять приказ не хотелось, просто не мог допустить, чтобы брат погиб, тем более, от его собственных рук.        Почему именно он? Ведь Дин никогда не был героем, не стремился им становиться — иллюзий на сей счёт у него не было. Если бы составляли рейтинг героев, эдаких рыцарей в сияющих доспехах — не занял бы даже последнее место, скорее, просто бы не вошёл в него. Это участь Сэмми, всего такого праведного, правильного и всепрощающего, который сам ее выбрал и стремился к почетному званию героя на всех парах. Дин же не просил этого. Не хотел. Никогда не хотел. Просто не подходил для этого. И не видел ничего героического и хоть сколько-нибудь осмысленного в убийстве собственного брата, самого близкого человека.        Почему именно он?..        Виски привычно обжег горло. Хотя тяжело и шумно выдохнул Дин не из-за этого. После запрокинул голову, смотря прямо в монохромное небо.        На улице хуже, чем в парилке. Сгустившиеся на небе тучи лишь обещали дождь, даже грозу, но никак не могли разродиться. Если бы пошёл ливень… стало бы легче? Нет.        Дин так долго смотрел в небо, что заболел затылок, а вместе с ним и шея. Оно казалось прямо сейчас ему невероятно тяжёлым, прибивающим к земле, давящим на плечи.        Честно? Дин невольно сам себе напоминал Кэрролловскую Алису, которая провалилась в какую-то дыру, мир в которой отличался, преображаясь в порождение больного замечтавшегося разума. Сходств до черта много, хотя отличий тоже хватало. Мир его чёрной дыры монохромный, душный, пахнет сыростью, отчаянием и безысходностью.        «Да что с тобой не так, Дин?» — вопрос напрашивался сам собой, и в ответ на него так и хотелось крикнуть: «Слишком много, черт его дери! Слишком много чего не так! В этом и беда, да? Много чего не так, и это не изменить. Никак.». Наверное, в такой ситуации любой самый обычный человек из тех трёхсот сорока семи миллионов обратился бы к психологу. И, наверное, действительно стоило бы, хотя вряд ли хоть кто-то из той пресловутой безликой статистики оказался бы в подобной ситуации с полной осознанностью происходящего. Вот только Дин не переносил мозгоправов. А если бы даже это было не так, с чем ему прийти? «Моя мать сгорела на потолке в детстве из-за желтоглазого демона», «Отец продал свою душу, чтобы я жил», «Возможно, мне придётся убить собственного брата», «Вы когда-нибудь бегали по лесу за Вендиго?», «Или, может, вас хотели принести в жертву языческому божеству?», «Изгоняли демона из пилота прямо во время полёта в самолёте?» — после такого его психологу самому понадобится психолог, если не психиатр.        На миг подумалось… а что бы сказал отец, окажись он вдруг рядом и увидь сына в таком состоянии?              

«Я тобой разочарован.»

              Всего три коротких и лаконичных слова. Вот только смысла в них сокрыто было гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. И да… это были бы именно эти слова.        Вот только ими бы не ограничился…        Дин будто бы видел его в этот момент… словно он был действительно здесь, рядом.        Отец бы лишь сжал губы ещё сильнее, от чего те превратились бы в тонкую линию, в то время как в его глазах прочно застыло разочарование — именно так он всегда смотрел на Дина, когда тот шёл против его приказов, не справлялся или развалился внутри на части после особенно сложного дела… словно он и впрямь был самым большим его разочарованием. В такие моменты, ощущая на себе подобный взгляд, будучи ещё совсем желтоголовым юнцом, Дин изо всех сил старался все исправить, выправить. Но… Правда в том, что каждый такой взгляд оставлял саднящие царапины-порезы где-то внутри, в наличии которых он вряд ли бы признался даже самому себе.              

«Я тобой разочарован.»

              Эти слова будто бы проникли внутрь и застыли внутри головы, прямо как птица, пойманная в клетку. Неожиданно ограниченная в свободе, она летала, отчаянно и даже бешено размахивая крыльями в попытке вырваться, билась о стенки черепной коробки, разбивая те три слова на десятки таких же, что эхом звучали внутри на повторе, словно сломанный граммофон, тонкой иглой скользящий по истерзанному разуму, повторяя короткий отрезок проигранной мелодии снова и снова: «я тобой разочарован, я тобой разочарован, я тобой… разочарован… разочарован… тобой… я разочарован… тобой…».        Ещё одна затяжка — сигарета на этот короткий миг загорелась ярче, а потом продолжила тлеть. А после ещё нескольких таких сморщенным бычком отправилась куда-то за пределы балкона.        Усмешка появилась на его губах. Но она была жесткая и даже какая-то усталая. Воздух с шумом покинул легкие. Дин прикрыл глаза. Пальцы свободной от бокала руки едва заметно дрогнули раз, другой.              — К черту… — на выдохе, на грани слышимости.        Да. К черту это дерьмо...        В конце концов, он никогда не был силён в самокопании, жалости к себе и прочих не самых приятных вещах. Да, происходящее располагало к подобному, но все же… начинать не стоило. Это, в любом случае, не решило бы ни одной проблемы, а лишь усилило бы и продлило внутреннюю агонию — того, что было, и так уже в избытке. Это Сэм был мозговым центром, Дин же предпочитал действия, и именно действовать у него получалось лучше всего.        С этими мыслями Дин направился в душ, чтобы окончательно взбодриться и привести себя хотя бы в подобие порядка, насколько это возможно в нынешних обстоятельствах.        Зайдя в душевую кабину, включил воду, повернув кран до упора. Обжигающие своим холодом струи тут же окутали его с ног до головы. По телу пробежала череда хаотичных мурашек. Дин поморщился и закрыл глаза, откинув голову назад. Какая-никакая, но вода приносила облегчение. Он мог сделать воду погорячее, чтобы повалил пар, согреться и почувствовать себя немного уютнее, но почему-то не стал этого делать. Сейчас нужно было именно взбодриться, а холодная вода для этого подходила лучше всего.        Немного приободрившись, вылез из полупрозрачной душевой кабины. Быстро отряхнулся, как это делают кошки. Взяв полотенце, он вытерся насухо, одновременно немного разогревая свою кожу мягкой тканью.        Следующим пунктом в плане дальнейших действий, набросанным наспех буквально на коленке, значился разговор с Бобби. И лучше бы успеть до возвращения брата…              

***

                    — …ты точно уверен, что у меня нет того, что тебе нужно? — спросил Бобби, стоя на кухне с кружкой кофе в руках.              — Уверен.        Дин был уверен.        Если бы у Бобби были ответы, хоть какой-то способ, чтобы не пришлось отнимать жизнь Сэма, отец бы уже все отыскал. Нет, конечно, Винчестер мог выложить все, как на духу, ничего не скрывая, ведь Бобби не незнакомец, наоборот, почти часть семьи, но Дин не стал, прекрасно помня, что было с семьёй этого охотника. Без лишних обсуждений знал, что тот окажется солидарен с отцом. Поэтому и не сказал ни слова о Сэме — он хотел спасти брата, а не найти ещё причины, которые бы стали оправданием убийства.              — Ну, раз так уверен и даже не говоришь, что ищешь… — тяжёлый и грузный вздох, какой обычно бывает у родителей, когда их дети снова ввязываются в очередную передрягу. — …есть кое-кто, кто может помочь. Хотя, сам понимаешь, гарантий дать не могу.              — Кто? — единственное, что спросил Дин.        Ему не нужны были гарантии. К черту гарантии. Хватило бы одного единственного шанса.              — Изабель, — прозвучало коротко в ответ. — Прости уж, полного имени не знаю. Его никто не знает.              — И кто она?               — Ведьма, — Бобби произнёс это буднично, словно это ничего не значило, в то время как Дин инстинктивно напрягся. — Не кривись так. Ты, как я понял, в ситуации, где уже не до капризов. Так что, бери, что дают, как говорится, — продолжил он. — Тем более, она не из «плохих». Ну, насколько это возможно, конечно. Многим нашим помогала. Тот же Руфус к ней обращался, да и старина Джон тоже вроде… мир ему… — отвёл взгляд при упоминании Винчестера-старшего.               — Отец обращался к ней? — ухватился Дин за то, что раньше было компасом, эдаким мерилом «чёрного» и «белого».              — Было дело, — кивок. — Насколько слышал, именно от неё о культе и узнал вроде.        Значит… эта «Изабель» рассказала ему о кольте? Отец ни о чем таком не рассказывал, но он вообще не рассказывал слишком многое.        Не то, что эта «ведьма» стала сразу кем-то, в ком можно было быть уверенным. Однако пару очков надежности ей накинуть все-таки стоило. И хоть Винчестер не привык просить о помощи, предпочитая справляться своими силами, тем более, не в его правилах связываться с нечистью. Однако этот случай исключительный. Дин попросту не знал, что искать, откуда начинать копать. Так что, Бобби был прав. Сейчас не до капризов. У него с самого начала не было выбора.              — Как с ней связаться?              

***

                    Дин сидел за небольшим столиком. Рядом стоял уже не стакан с виски, а кофе, настолько крепкий, что оседал горечью даже на вдохах. Но сам парень будто бы и не замечал вокруг себя ничего. Все внимание было сконцентрировано вокруг распахнутой на нужной странице записной книжки Бобби, что лежала тут же, на столе, и одном единственном номере с подписью «Изабель».        Казалось, можно было просто позвонить — ничего сложного. Тем более, если он пока не хотел, чтобы Сэм обо всем узнал, у него оставалось не так уж и много времени.        Вот только именно что набирать номер не спешил. Хотя особых причин для того, чтобы так медлить, не было. Вроде Бобби и слова плохого о ведьме не сказал, Руфус и отец к ней обращались, именно благодаря ей отец узнал про кольт — ничего из того, что могло оттолкнуть от звонка. Но что-то словно бы останавливало.        Бывают такие моменты, когда, сделав что-то, приходит понимание того, что вернуться обратно и все переиграть нельзя, уже не получится — такие моменты называются «точками невозврата». Если подумать, многое в жизни можно исправить: извиниться перед другом или возлюбленной, после чего продолжить жить, словно ничего не было, переписать заваленный тест, склеить треснутую вазу, пришить оторванную пуговицу. Но иногда… случается такое, что дороги назад просто нет. Остаётся лишь шагать вперёд, деля свою жизнь на «до» и «после», на прошедшее и будущее.        Дину это знакомо слишком хорошо. В его жизни было вдосталь «точек невозврата». И отчего-то казалось, что сейчас он проходил как раз одну из таких «точек».        Дин сделал ещё затяжку. Сразу и вторую, как-то спешно, будто бы и не чувствовал, что курил.        А после все же стал набирать незнакомый номер — на одном дыхании, словно не оставляя себе и мгновения, чтобы передумать.         А если подумать… что такое это «ожидание»? Нет, правда. Сам Дин редко философствовал, но иногда случалось — прекрасно помогало занять голову и отвлечься от чего-то более реального и предметного. О том, как воспринимать «ожидание», раньше не задумывался. Но сейчас, кажется, мог подобрать подходящую ассоциацию. Это… это как ограниченный обрывок времени. Невольно вспоминалась математика, а именно начерченный отрезок с буквами «А» и «В» на концах, где сам он — лишь точка, что стремилась от одного конца к другому. И… Вроде хотелось побыстрее, но максимальная скорость пересечения ограничена слишком многими обстоятельствами и факторами так, что увеличить ее не было возможности, хотя и хотелось до ломоты в костях и какого-то трепета где-то внутри, под рёбрами. Да, пожалуй, это и было «ожидание» в его понимании.        Дин слушал длинные гудки. И вроде ждать долго не пришлось, но эти несчастные десять секунд или чуть больше все равно замкнулись для него в свою маленькую бесконечность.        Оборвались они внезапно.              Дин гулко сглотнул, кадык дёрнулся — в глотке почему-то пересохло, из-за чего та ощущалась, как наждачка. Он уже хотел было начать говорить. Вот только…        …его опередили. Уверенно и нагло, даже не оставив и шанса начать первым хотя бы с того же приветствия. Почему-то Дин даже ощутил себя заранее проигравшим, хотя никто и ни во что сейчас не играл.                    — Надеюсь, это не очередная попытка прорекламировать новую модель кондиционеров?         Её голос звучал странно, непривычно по-своему. Не было той фальши, раздражающего хихиканья или той же звонкости, который стоило бы ожидать почти от любой девушки. Он был чуть низкий, хриплый… нет, будто бархатный, густой. В голову парня пришло совершенно дурацкое сравнение с заклинателями змей, но от чего-то прямо сейчас это сравнение казалось наиболее точным, близким — должно быть, те умельцы в чурбанах говорили так же. Эта Изабель звучала совершенно не по-девчачьи, а ещё с монументальной нерушимой уверенностью. По первости, этот коктейль сбивал столку даже такого бывалого, как Дин.        И пока он переваривал звучание и сказанное, та продолжила в той же манере.              — Скажу сразу, что они мне на данный момент нужны меньше всего.