И рыбку съесть, и на х...

Меня лихорадило прямо как в сказке — три дня и три ночи. За это время гарем оконательно ополоумел. Все решили, что меня отравили, но мнения разделились на два лагеря. Одни считали, что убить меня решила Сонбахар, дабы избавиться от главной соперницы, пока та ослаблена. Другие сочли, что это Сулейман решил меня добить ядом, раз не вышло кулаками. Стоило прийти в себя, как захотелось побиться головой об стенку. Когда в моей черепной коробке появятся мозги?! Мне чертовски везло все это время, и я окончательно поверила, что откат за магию — не более, чем детское суеверие. Однако, вот он — следствие возврата ко мне высвобожденной энергии после снятия всех приворотов с султана. Несколько дней в состоянии овоща и бешеного жара навели на множество мыслей. В очередной раз, я поняла, что я дура. Сулеймана было жалко нереально. Если мне так плохо от моей же энергии, то каково было ему? И ведь сердце-то наверняка чуяло, что его обманывают, что чувства наносные, чужие ему. А еще и эта избирательная импотенция! Немудрено, что сорвался, в гареме уже начали ходить слухи о его бессилии. И от самой себя было гадко. Я врала себе, врала ему, думала, что могу заставить человека полюбить меня с помощью магии. Это жестоко, просто жестоко. Постоянное насилие над его чувствами, постоянное принуждение, только чтобы купаться в его любви и внимании, а затем, когда действие колдовства слабнет, вновь страдать из-за его безразличия. Когда я перенеслась из своей реальности в эту, мне казалось, что я просто нахожусь в игре, в фильме, в книге, но никак не в настоящей жизни. И эта жизнь мне словно не принадлежала. Я распоряжалась ей так, словно могла в любой момент «сохраниться» и вернуться в свое время. Но в эти три ночи меня коснулось дыхание смерти. Это — моя единственная жизнь и моя единственная реальность. Если я умру здесь, то умру окончательно, и ничего не смогу изменить. И все те, кого я считала персонажами здесь, на самом деле тоже были людьми со своими чувствами и мыслями. Они были живыми, такими же как я. Я словно очнулась от затяжного сна. Паники не было, только спокойная уверенность, что дальше я буду жить совсем иначе. Сейчас обстоятельства играют мне на руку — Сулейман даже без приворотов будет чувствовать вину передо мной и сделает все, что я попрошу. А я попрошу немало — никях, учителей, доступ в библиотеку султана, возможность влиять на политику. В конце концов, я должна научиться быть не просто «попаданкой» в этот мир, а действительно стать его частью. Все это время я дурила, пыталась переиначить законы сериала под свои принципы и желания, вместо того, чтобы подстроиться под новый мир. Пора исправлять эту ошибку. Придя в себя после чистки Сулеймана, я, невзирая на слабость, торопилась привести себя в порядок. Ссадины и синяки на лице заживали, однако я продолжала ходить в никабе, дабы не пугать детей и не напоминать служанкам о случившемся. Отношение валиде-султан ко мне, казалось, стало лучше. Она часто навещала нас с детьми, дарила подарки, приглашала меня на ужины. Пользуясь случаем, я осторожно выспрашивала у матери падишаха о нюансах государственных дел, но выяснить удавалось немного. Хафса все еще считала, что мне не стоит лезть в «мужские» дела, но я старательно прикрывала свой интерес восхищением перед ее персоной. — Народ денно и нощно восхвалят вас, госпожа, — заводила я ее любимую песню, — я слышала, что недавно в вашу честь устроили праздник на улицах Манисы. — Так и есть, Гюльфем, — валиде царственно кивнула, засветившись от гордости, — я приказала раздать в моем дарушшафе целебные травы и настои для всех нуждающихся. Людей пришло довольно много, они образовали стихийное шествие и празднование в честь милости, оказанной им. — Ваша доброта не знает границ, валиде-султан, — подбавила подобострастия я, — а какое оно — ваше дарушшафе? Никогда не бывала там… — О, на самом деле это целый комплекс зданий. Одно из них — само дарушшафе — разделено на мужскую и женскую часть. В обеих частях я приказала построить отдельные комнаты для больных, велев также разделить душевнобольных от заразных, а между двумя частями больницы находятся комнаты для лекарей и приготовления лекарств. Неподалеку там расположена прекрасная мечеть… В этих заботах прошло около месяца с момента нападения Сулеймана на меня. Никто из наложниц не переступал порог его покоев. Не знаю, опасался ли он, что вновь окажется бессилен или блюл целибат из уважения ко мне, но в любом случае новых соперниц у меня не появлялось, а Сонбахар тем временем быстро теряла недавно завоеванные позиции. Сулейман посещал меня каждый день, проверяя, как идет мое выздоровление, был добр, заботлив и учтив, много внимания уделял детям, нахваливая их пока еще не существующие таланты. Хоть актриса из меня была и не фонтан, но я изо всех сил демонстрировала, что простила султана и не держу на него зла. На самом же деле, меня мучило смятение. Этот его поступок многое изменил, это было слишком серьезным, чтобы просто забыть о случившемся. Пока раны на лице не зажили до конца, я и не старалась напомнить Сулейману о свадьбе, но благодаря Нигяр знала, что ведутся приготовления к большому торжеству. Что ж, это было ожидаемо — Сулейман и в каноне был очень совестливым человеком, и, конечно, по его мнению, для меня не может быть большей чести, чем стать его супругой. Я была ему благодарна, что он не стал обсыпать меня золотыми монетами, чтобы заткнуть свою совесть, а решил совершить действительно серьезный поступок, и все же приход Сюмбюля-аги вверг меня в замешательство. — Хасеки-султан, добрые вести, — евнух склонился почти до пола, пропуская вперед множество слуг с сундуками, — ваш отец, его величество король Сигизмунд, шлет вам дары и передает свое благословение на брак с нашим Повелителем. Во дела. То есть меня решили оформить задним числом как принцессу? А, что, неплохо. Формально я окажусь теперь полячкой, внешность не очень подходит, конечно, но кого это волнует? Посторонние меня не видят, а свои и так знают, что это вранье. Зато у Польши не будет повода идти против нас, для всего остального мира они заключили выгодный династический брак, да и Сулейман за этот подлог им плюшек отсыпал наверняка. А народ такой брак точно воспримет благосклонно, и плевать им, что я в гареме Сулеймана уже много лет. Сказали принцесса — значит принцесса, вопросов задавать не будут. Мне это тоже на руку, будет чем обосновать свое желание учиться. Надо же поддерживать легенду о моем благородном происхождении. В последних числах сентября 1524 года было проведено обрезание для Шехзаде Мехмеда, Шехзаде Селима и Шехзаде Баязида, семь дней и семь ночей народ Стамбула гулял в честь этого, а затем еще столько же пышно праздновали мой никях с Сулейманом. С самого первого дня попадания в этот мир я мечтала об этом моменте, но когда он наступил, не ощутила желанного счастья и торжества. Праздник был долгим и утомительным, мне требовалось держать лицо и не выдавать усталости, принимать бесчисленные поздравления и подарки. К концу первого дня я жутко вымоталась, а ведь еще предстояла брачная ночь. С того рокового вечера между мной и Сулейманом больше не было близости, и втайне я опасалась, что «подтверждение» брака пройдет ужасно. Казалось, я не смогу забыть ту жестокость, с которой он обращался со мной в наш последний хальвет, сердце сжималось от мысли, что я почувствую отвращение к нему, опозорюсь и возненавижу его. Сулейман, словно чувствуя мое настроение, встретил меня в покоях с роскошно накрытым столом, а я, наплевав на приличия, скинула мягкие сафьяновые туфли, сняла тяжелую корону и побросала на ковер многочисленные перстни, что за целый день порядком утомили пальцы. Мой муж (о, как странно называть его так даже в мыслях) не повел и бровью, лишь пригласил присоединиться к трапезе. Сытная и вкусная еда вернула меня в благостное расположение духа, и я решила начать разговор, видя, что Сулейман мнется, боясь подступиться ко мне. — Благодарю тебя за этот праздник и этот брак, Сулейман. Я сознаю, сколь высокую честь ты оказал мне этим жестом, и обещаю оправдать твои надежды, — мягко начала я, откинувшись на локти и с наслаждением вытянув ноги. Поза была отнюдь не царственная, и, кажется, мои слова прямо сейчас начали расходиться с делом, но я очень хотела, чтобы эта ночь прошла хорошо. — Я сделал это для тебя, Гюльфем, чтобы пел мой сладкоголосый соловей, чтоб цвела моя роза, чтоб не проливала слез эта райская гурия, похищенная мною из Эдема. Я сдавленно засмеялась. — Теперь народ считает, что я королевских кровей. — А разве это не так? — Так, если считает мой Повелитель, — я склонила голову набок, — но этому титулу нужно соответствовать. Его брови нахмурились. — Разве жизнь твоя не соответствует жизни благородной госпожи? — А я ей соответствую? Мы ведь оба понимаем, что я совсем не Эльжбетта Ягеллонка, дочь короля Сигизмунда. Не похожа я и на Хафсу, дочь Менгли Гирая. А разве не этого будет ждать от меня народ? Разве не будут они сравнивать меня с твоей матерью? Быть матерью шехзаде и быть заморской принцессой, ставшей женой султана, это разные вещи, мой Повелитель. — И чего же ты хочешь? На душе стало тоскливо от этого вопроса. Еще недавно он вопрошал у меня тоже самое, но совсем иным тоном — с нежностью и восхищением, а сейчас словно торговался за свое прощение. Я же так и не сумела определиться — простила я или нет. — Хочу быть образована как валиде-султан. Хочу помогать государству, не только народу. Хочу в любое время читать труды лучших умов империи, хочу дать нашим детям достойное образование. Хочу быть твоей опорой, Сулейман. Разве не за этим нужна жена? — Женщине не пристало заниматься подобным, — осторожно заметил мой султан. — Но ведь твоя мать занимается. — Но она моя мать, разумеется я не могу запретить ей. Патовая ситуация. Даже чувства вины Сулеймана недостаточно, чтобы дать мне такие привилегии в трезвом уме. Что ж, сыграем на азарте. — Ты не веришь, что я справлюсь с этим, не так ли? — Не таи на меня обиду за это, Гюльфем, но я и в самом деле терзаюсь сомнениями. Ты достойная, добродетельная и благонравная женщина, лучшей матери своим детям я и желать не мог, и уверен ты будешь мне доброй и почтительной женой, какой была и всегда, однако вмешиваться в дела государства наравне с валиде-султан… Для этого нужно иметь определенный опыт и склад ума. — Разве не ты называл меня мудрой и проницательной? — И я не изменил своего мнения, но ты говоришь о немного иных вещах. — Можешь не давать мне всех привилегий, кои я прошу, сразу. Открой мне врата этого рая и увидишь, как я положу мир к твоим ногам, — с вызовом бросила я. Сулейман расхохотался. — О, мой ясноглазый визирь, Гюльфем-паша, вручаю тебе меч, которым ты снесешь головы всех неверных. Он снял с пояса небольшой кинжал, который носил в качестве украшения, и протянул мне. Я взяла его и хитро прищурилась. — Проверь меня прямо сейчас. Окажусь неправа — обрежу свои волосы в знак позора, постигшего меня. Конечно, я рисковала и в самом деле опростоволоситься, поскольку не знала многих законов и нюансов этого государства, но с другой стороны, и в школе и в университете у нас были и экономика, и основы бухгалтерии, и что-то из курса истории я помнила. Да и Сулейман вряд ли будет заваливать меня неразрешимыми задачками, все же обрезанные волосы у его жены лягут клеймом позора и на него. Мой супруг, кажется, воспринял это как игру и заметно расслабился. Он ненадолго задумался, а затем выдал: — На наши границы нередко нападают персы. Уже много лет то и дело вспыхивают войны в Эрзуруме. Что бы ты сделала, чтоб прекратить это? Теперь пришлось задуматься мне. Насколько мне было известно, сам Сулейман в истории эту проблему так и не решил, да и Селим немало воевал в этом направлении, но все без толку. Чтобы молчание не затягивалось, я стала рассуждать вслух: — Персы исповедуют шиизм, и у нас с ними непримиримые разногласия уже много лет. Несмотря на военные походы твоего отца, великого Селим-хана, ему не удалось покорить этот народ. Они кочевники, насколько мне известно, для них не составляет труда покинуть насиженное место, скрываясь от наших воинов. Им нужны территории, чтобы преумножить плодородные земли, способные дать им пищу и пастбища. Им также нужны важные торговые пути, чтобы торговля их процветала. Их не взять войной, не добиться с ними мира договором или браком. — Я на миг замолчала, — браком мир не добиться уж точно. Ни одна из династий не отдаст свою дочь в логово врага. Если хочешь добиться от них покорности, то действовать нужно изнутри. Ослабить кызылбашей, заслать шпионов во дворец к шаху, внести раздрай и смуту в государство. Пока шах будет занят внутренними проблемами, можно заключить союз с его соседями и оказать им незаметную поддержку, дабы постепенно они захватывали по клочку земли у Сефевидов с разных сторон. Имея множество проблем внутри государства, война сразу на несколько фронтов разорит шаха, и он в любом случае утратит множество важных пограничных провинций. Пока Сефевиды будут их возвращать, им не будет дела до Эрзурума на страже которого будут стоять наши сильные воины. Сулейман сидел с открытым ртом, но я не сразу заметила это, увлекшись своими рассуждениями. Повернув голову в его сторону, я с наслаждением отметила его шокированное выражение лица. Так-то! — Аллах наградил меня умнейшей из женщин. — Восхищенно произнес мой муж. — Зачем тебе вообще моя библиотека, если ты способна за четверть часа решить проблему, которую величайшие мужи государства не смогли решить за четверть века? Я мягко улыбнулась ему. — Это ведь очевидное решение, Сулейман. Сговориться с врагами своего врага, чтобы те растерзали его все вместе, позволив нам собрать сливки, но по каким-то причинам твой многомудрый отец отказался от него. По каким-то причинам твои визири не торопятся предложить тебе тоже самое на совете. Я хочу знать эти причины, хочу знать нюансы и детали. Без них мои советы не ценнее песка в пустыне. — Ты получишь все о чем просила, Гюльфем, и, обещаю, я буду прислушиваться ко всем твоим советам. После этого разговора брачная ночь прошла хорошо. Сулейман и без него был бы предупредительным и нежным, как я позднее поняла, но признание моего ума и моих заслуг было таким приятным, что я растаяла, отбросив дурные воспоминания и опасения. Да, я допускала ошибки, но больше не повторю их. Следующие полтора месяца прошли для меня в напряжении. От рассвета до заката я просиживала над книгами, записями дворцовых летописцев, жизнеописаниями визирей и изредка мне удавалось прочесть протоколы дивана. Конечно, Сулейман дал мне доступ ко всей желаемой литературе, в том числе и государственной, но в протоколах я пока ориентировалась слабо, а потому нагоняла информацию, опираясь на менее официальные источники. Довольно интересно, что местная бюрократия была еще хуже современной. Куча воды, множество восхвалений Аллаха и пророка Мухаммеда, множество высокопарных описаний — все это препятствовало пониманию сути написанного, но я грызла гранит науки изо всех сил. Надо брать, пока дают. Как я уже убедилась, расположение султана подобно ветру — сегодня оно есть, а завтра его нет. В гареме мое вознесение приняли по-разному. Многие откровенно завидовали высокой участи, постигшей меня, позабыв какую цену я за нее заплатила. Доходили слухи из Старого дворца о том, что Махидевран пыталась покончить с собой от горя, но я не уверена в их правдивости. Сонбахар же первые дни ходила мрачнее тучи, а затем стала постоянно пропадать в покоях валиде. Что ж, очевидно наше краткое перемирие с матерью султана закончилось. Она властью делиться не умеет и не любит, а я для нее теперь в первую очередь политический оппонент, а не жена ее сына. Были и те, кто искренне радовались за меня, поздравляли и зауважали больше прежнего. В честь никяха султана в гареме тоже были невероятные торжества, было роздано много подарков, и благосклонность девиц нетрудно было купить звонкой монетой, поэтому вновь возросшему авторитету радоваться я не спешила. Эх, дожить бы до смерти валиде, но сколько до нее еще лет? Десять, кажется, если не больше. Но вот когда Хафсы не станет, тогда уж я смогу навести свои порядки, меня даже мыши в амбаре уважать и ценить будут, не то что наложницы. Отношения с Сулейманом были странными. Я тосковала по прежней романтике и любви, что он источал ко мне под приворотами, но с другой стороны было так радостно видеть его искреннее уважение. То, которое я заслужила своими советами, а не получила обманом и магией. Мы много разговаривали о государственных делах, политике, решениях прежних султанов. Близость случалась редко, я сильно уставала, а Сулейман, очевидно, боялся настаивать. Впрочем, насытившись нашими беседами, мой супруг начал вновь приглашать к себе наложниц. Убедившись, что мужская сила вернулась к нему, он возликовал и решил, что так Аллах вознаградил его за женитьбу на мне. С одной стороны это прибавило еще больше веса всем моим словам, а с другой увеличилось и число соперниц. Я не пыталась ничего с этим сделать, мне было все равно. Он поднял на меня руку и навсегда разрушил часть моей любви. Пускай, я отпустила это, пускай он загладил свою вину, но чувств как прежде уже не было. Я стала думать лишь о благе государства и своих детей, не запоминая даже имен новых фавориток. Каждую ночь к нему приводили новую наложницу, удивительно, что не двух. Муженек отрывался по полной, и я даже начала немного злорадствовать, глядя как Сонбахар оказалась совсем позабыта среди бессчетной вереницы прекрасных рабынь. Валиде, впрочем, продолжала покровительствовать ей, словно не видя, что Сонбахар, добившись желаемого, тут же выйдет из-под контроля своей патронессы. Ближе к декабрю гарем утонул в праздниках — сразу четыре новые фаворитки оказались беременны. Узнав об этом, я несколько напряглась, и решила выяснить о них как можно больше. Не хотелось в очередной раз обнаружить яд в своей еде. Первой забеременела черкешенка Дженнет, и она, к счастью, вообще ничего из себя не представляла, а вот вторая будущая мать была довольно интересной, славянка по имени Рухсар, имела пробивной характер, и была одной из тех рабынь, что застали султана в момент его слабости, но от идеи стать фавориткой она не отказалась, и, ходили слухи, что она даже подкупила Сюмбюля-агу, дабы попасть на хальвет вновь. Рухсар старательно заводила дружбу с другими девушками, старалась показываться в компании валиде-султан почаще и тратила немалые средства на то, чтобы выглядеть как госпожа. Опасения у меня вызывала и третья счастливица — Нергиз. Она отметилась несколькими скандалами, драками, калфы отзывались о ней как об очень хитрой и подлой девушке, которая готова пойти на все, ради своих целей. Еще до беременности ее несколько раз наказывали на фалаке, но не выгоняли из-за больших талантов в музыке и пении. Четвертой была очень красивая девушка — Бахар, хотя ей куда больше подошло бы имя Мелек. Ангельская внешность вкупе с безупречными манерами очаровывала любого, кто оказывался в ее поле зрения. Крупные светлые локоны и огромные голубые глаза создавали ей столь невинный вид, что заподозрить ее в каких-либо грехах становилось невозможным. Она, к тому же, в отличии от всех остальных наложниц, провела рекордное количество ночей с султаном — целых пять, в то время как все прочие фаворитки чаще двух раз у него не появлялись. Валиде лучилась от счастья, видя, что ее сын, после женитьбы на мне не только не отказался от гарема, но, кажется, стремится возродить старую традицию «одна наложница — один сын». Теперь я знала об этом обычае, и он казался мне весьма мудрым. Прошлые падишахи, чьи дни и ночи проходили в походах и завоеваниях, нередко брали в жены христианских принцесс для укрепления своей власти, однако браки эти были часто формальными, некоторые жены султанов оставались жить при своих отцах, но падишахи нуждались в сыновьях и делили ложе с рабынями. Поскольку каждый взрослый наследник отправлялся в провинцию для получения опыта управления государством, с ним отправлялась и его мать, чьей главной обязанностью становилось следить за моральным обликом шехзаде и его дворцом. Дабы каждый принц имел надзор в виде матери, султаны стали отказывать от своих покоев наложницам, у которых уже были сыновья, но законных жен, насколько я знаю, это не касалось. Стремясь подчеркнуть мужскую силу Сулеймана, Хафса устраивала ужины в гареме, куда приглашала меня, Сонбахар и четырех беременных наложниц. Этим вечером мне вновь пришлось отложить дела ради этого светского мероприятия, однако валиде-султан отчего-то быстро удалилась из гарема, оставив наш серпентарий развлекаться самостоятельно. Сонбахар сидела с напыщенным видом, кидая взгляды в сторону пустующего места Хафсы. — Как поживает шехзаде Мехмед, госпожа? — Растянув губы в улыбке поинтересовалась моя главная соперница. — Благодарю, с ним все хорошо. Мои луноликие султанши составляют ему отличную компанию в играх. Жаль, что Селим и Баязид еще так малы и не могут часто встречаться с братом. — К счастью, вскоре этот дворец наполнится голосами новых шехзаде, — чуть вскинув голову произнесла Нергиз, — а старшим придется потесниться. Дженнет и Рухсар опустили головы, демонстрируя неодобрение. — Не забывай с кем ты разговариваешь, хатун, — процедила Сонбахар, прищурившись. — А ты не слишком задирай голову, Сонбахар. Еще недавно и ты была простой рабыней. Если бы не ссылка Махидевран-султан, ты ничем бы от нас не отличалась. — Прекрати, Нергиз, — неожиданно вмешалась Бахар, — ты не должна так разговаривать в присутствии жены падишаха. Нергиз недовольно поджала губы и опустила взгляд в тарелку. Еще недавно ташлык был наполнен рокотом голосом, но все они стихли, слушая нашу перепалку. — Пытаешься завоевать расположение хасеки, Бахар? Это похвальное рвение. Возможно, если все вы будете знать свое место, нам удастся избежать новых трагедий под сводами этого дворца, — Сонбахар излучала огромное недовольство, и лишь в этот миг я догадалась об еще одной его причине. Сулейман любил весну и часто называл своих фавориток подобным образом. До рождения Мустафы Махидевран носила имя Гюльбахар — весенняя роза, даровав его, Сулейман продемонстрировал особое отношение к фаворитке. Затем Сонбахар получила свое имя, потеснив и меня, и Махидевран, названная султаном «последней весной», она действительно долгое время имела сильные позиции. Новая наложница, получившая имя Бахар, буквально была плевком в сторону ее положения. Интересно, Сулейман специально это сделал? Все эти мысли пронеслись в моем разуме за считанные мгновения, пока я, отложив ложку, строго посмотрела в сторону конкурентки и произнесла: — Ты забываешься, Сонбахар. Как ты смеешь угрожать женщинам султана? Забыла о том, что стало с Махидевран? — Не стоит хасеки мнить себя валиде и указывать мне с кем и в каком тоне разговаривать. — Прекрати вести себя подобным образом. Весь гарем слышит, как ты позоришь свой статус матери наследника. Немедленно возвращайся в свои покои. Взбешенная султанша уперлась ладонями в стол и сверкнула глазами. — Ты не смеешь распоряжаться мной и отдавать приказы! — Дайе-хатун, — громко позвала я, — проводи Сонбахар-султан в ее покои. Ей нездоровится. Хазнедар гарема подчинилась, но я не успела прочесть в ее взгляде одобрение или неодобрение. Очевидно валиде приставила ее к нашему клубку змей, чтобы выяснить, кто и как ведет себя в неформальной обстановке, так что о моем выступлении Хафса узнает минут через десять в лучшем случае. И она меня не похвалит за это, точно не похвалит. Когда Сонбахар увели из гарема, Нергиз тут же подала голос: — Хорошо, что вы одернули ее, госпожа. Ведет себя так, словно она здесь хасеки, а не вы. — Нергиз-хатун, — угрожающе начала я, — мои отношения с Сонбахар-султан это мое дело. Для тебя она госпожа, и ты должна относиться к ней с должным почтением и уважением. И это касается всех вас, — я обвела трех других фавориток взглядом, — не думайте, что рождение ребенка дает вам право ругаться и скандалить в этих стенах. Напротив, оно налагает на вас еще больше обязанностей. Мать шехзаде или султанши должна быть образцом благодетели и воспитанности. Доброго вечера вам, — я омыла руки в пиале с водой и поднялась из-за стола. Сразу четыре беременные фаворитки для гарема Султана Сулеймана дело неслыханное. В сериале подобного уж точно не было, хотя могу представить, как разорялась бы каноничная Хюррем на эту картину. И прежде у меня мелькали мысли, что я напрасно избавилась от знакомых зол — Хюррем и Махидевран, особенно в самом начале правления Сулеймана, но теперь я в этом убедилась окончательно. Бахар, очевидно, хочет иметь хорошие отношения с сильными мира сего и явно претендует стать султаншей. Нергиз, впрочем, тоже спит и видит, как станет госпожой, но благо ни она, ни две другие наложницы не имеют особого расположения Сулеймана. Не думаю, что он вообще вспомнит о них после рождения детей. Плохо и то, что все остальные — как сами девушки, так и Сонбахар с валиде это прекрасно понимают. Как бы чего не случилось. Где-то через неделю по гарему прошел слух, что Нергиз плохо себя чувствует и перестала покидать покои. Кто-то поговаривал о болезни, и валиде даже настояла на проверке лекарем, но та развела руками и свела все к тяжелой беременности. А еще через неделю фаворитка внезапно умерла. Мне было не по себе от этой новости. С точки зрения гаремных кумушек все было нормальным — Нергиз оказалась слаба здоровьем и не смогла выносить ребенка, некоторое время болела, а затем отошла к праотцам. Ничего подозрительного в этом не было. Для них, но не для меня. Я была почти уверена, что от Нергиз избавился кто-то из гарема. Бахар, Рухсар или Сонбахар. Пусть гарем и был в трауре, но расследовать эту смерть не стали, и дни потекли своим чередом. Я старалась как можно меньше пересекаться с любимицей валиде и самой матерью падишаха, отговариваясь необходимостью заботиться о детях. С Сулейманом же мы все больше беседовали о политике, мои знания росли, я начинала понимать многие тонкости этого времени. Мне удалось приучить его пользоваться моими советами, и это начало давать определенный результат. — Вы уже начали подготовку морской экспедиции в Новый Свет, Повелитель? — Спросила я после ужина в один из дней. — Мы с Ибрагимом как раз обсуждали это сегодня. Испанцы и португальцы могут помешать нашим кораблям пересечь Гибралтарский пролив. Необходимо решить этот вопрос, прежде чем отправлять экспедицию. — Единственный путь проходит как раз между их землями и землями Марокко. Там они особенно сильны, — согласилась я, — нам стоит обмануть их либо отвлечь и усилить защиту наших кораблей. — Большие корабли с множеством пушек могут и не пройти через пролив, тогда мы потеряем людей и оружие, — возразил Сулейман. — С другой стороны, разве основные силы Испании сейчас не задействованы в войне против Франции? Если мы увеличим численность экспедиции… — Но как наши моряки будут возвращаться? Война к тому моменту уже может закончиться, и тогда испанцы просто захватят наши судна, наполненные золотом, и все это утратит смысл. — Многое зависит от того, кто выиграет войну. — Предлагаешь поддержать французов? Разумеется, предлагаю, ты и сам в будущем до этого додумался бы, но здесь гениальную идею подам я как мудрейшая хасеки-султан. Вот умора. Впрочем, я лишь пожала плечами и взмахнула рукой. Сулейман советовался со мной не только по вопросам внешней политики, мы часто обсуждали и его визирей, особенно тех, кто был приближен к султану. После восстания Ахмеда-паши мой муж подозревал, что и другие его советники могут оказаться не чисты совестью, и я с содроганием ждала момента, когда будет казнен муж Бейхан Султан. В самом начале 1525 года в одну из тихих зимних ночей, весь гарем переполошился от криков. — Стража! Лекаря! Калфы! Аги! Кто-нибудь! — Истерично вопила незнакомая мне рабыня, носясь по коридорам, как ошпаренная. И я, и дети проснулись сразу. Оставив Гюльнихаль следить за малышами, я накинула халат поверх шелкового ночного платья и вышла на этаж фавориток. Там уже столпились другие наложницы, калфы и даже сонная Дайе-хатун хмуро оглядывалась на источник шума. — Беда! Бахар-хатун убили! Мою госпожу убили! — Бедная девушка едва не захлебывалась в слезах. Сюмбюль и Дайе, не сговариваясь, рванули с места в спальню беременной фаворитки султана, но там их ждал лишь остывший труп прекрасной девушки. Вскоре явилась и лекарша. Она напоила успокоительным отваром служанку покойной и сообщила всем присутствующим, что Бахар задушили подушкой. Более я решила не наблюдать за развернувшейся сценой и отправилась досыпать, отложив до утра размышления о том, кто же это сделал. Утро, впрочем, началось не с кофе, а с ужасно нервной Нигяр, которая явилась доложить мне последние новости. — В гареме шайтан ногу сломит! Такая неразбериха! — Она нервозно размахивала руками, перебегая из угла в угол, — сначала нашли Бахар, а наутро Сонбахар в обморок упала прямо в ташлыке. Беременна она, уже осмотрели. А служанка Бахар, когда успокоилась, сказала, что мельком видела нападавшую. Сегодня всех проверят и допросят, дай Аллах к вечеру уже выясним, кто убил бедняжку. — Аминь, — задумчиво отозвалась я. После обеда в мои покои внезапно нагрянула стража. — Хасеки-султан, вас велено немедленно доставить к Повелителю. Ну, все, приплыли. Похоже, Сонбахар решила одним махом устранить двух соперниц: убила Бахар и подставила в этом меня. Что ж, надеюсь, Сулейман поверит мне, а не подкупленной Сонбахар рабыне. В покоях Сулеймана на коленях стояла заплаканная наложница с растрепанными волосами и ссадиной на щеке. С ней не церемонились, выбивая признание. Я, не выдавая страха, поклонилась мужу и спросила: — Как это понимать? — Эта девушка говорит, что ты заплатила ей пять тысяч акче и приказала убить мою фаворитку. Это правда, Гюльфем? Каменное лицо султана и ровный тон надежно скрывали все его чувства. — Разумеется, нет, Повелитель. Как вы могли подумать обо мне такое? Я впервые вижу эту хатун, да и с Бахар у меня вражды не было. К чему мне вредить вашей фаворитке? — Госпожа, зачем вы так! — Зарыдала преступница, — я все сделала, как вы велели! Вы обещали сохранить мне жизнь! Ничего себе актриса. Да за такое Оскар надо давать. Мне пришлось собрать все свое самообладание в кулак. — Повелитель, она лжет. Я не отдавала таких приказов. Более того, мою правоту легко подтвердить. Пять тысяч акче это довольно крупная сумма. Как вы знаете, я активно занимаюсь благотворительностью, и потому веду дефтеры. Вы можете проверить мои средства и мои книги и убедиться, что я не совершала иных трат, кроме моих мектебов. Сулейман кивнул моим словам. Кажется, он сильно сомневался в моей вине. И слава всем богам за это! — Бросьте эту девушку в темницу. Обыщите покои хасеки-султан, проверьте все ее имущество, книги доходов и расходов. Шехзаде и султанш приведите в мои покои. Хасеки до выяснения обстоятельств останется в моих покоях. Дети были рады провести время с отцом, по крайней мере Мехмед и Михримах, которые уже понимали, что их отец-повелитель почти всегда занят важными государственными делами. Разие, кажется, просто порадовалась возможности поглядеть на покои, в которых она редко бывала. Чтобы отвлечься, я взяла книгу со стола Сулеймана — ею оказалось описание походов его отца Селим-хана. Что ж, недурственное чтиво. Когда слуги вернулись, мне показалось, что прошла целая вечность. В напряжении время тянулось медленно, но, стоило мне увидеть разгладившееся лицо Сюмбюля, как я поняла, что томление не было напрасным. — Госпожа сказала правду, Повелитель, — произнес евнух, не поднимая головы, — мы с хазнедар лично проверили ее дефтеры и пересчитали все средства. Из них не выделялось такой суммы в последнее время, все сходится. Валиде-султан, узнав об этом, приказала нам обыскать покои других фавориток. В покоях Дженнет-хатун мы обнаружили, что исчезло все ее недавно выданное жалование. У этой хатун ни одного акче не нашлось, говорит, что ее обокрали. — Вот как, — Сулейман повел бровью, — Гюльфем, дети, возвращайтесь к себе. Вот и назначили виновную. Хафса явно решила прикрыть свою протеже, подставив Дженнет, та и рот побоится открыть лишний раз. Сонбахар не удалось избавиться от меня, но в будущем она попытается снова, здесь и расклады не нужны. Вернувшись в свои покои, я проверила тайник. Он так и остался нетронутым, что успокоило меня. Мне не хотелось прибегать к магии после недавней неудачи, но страх, что в следующий раз Сулейман может и не поверить мне, а Сонбахар окажется изощреннее и хитрее, вынудил начать искать другие варианты. Мысли сразу же вернулись к ставу «Безграничное доверие». С ним мне будут не страшны никакие обвинения, Сулейман будет занимать только мою сторону, но рука не поднималась в очередной раз заколдовать мужа. Чем мне это обернется, если я опять совершу ошибку? А если он начнет исполнять все, что я говорю, касательно государства? Не разрушу ли я империю своими опрометчивыми действиями? В футарке есть руна Альгиз, что дарует защиту и поддержку. Я решила начать с себя в этот раз и попробовала составить вязь. Альгиз-Анзус должны защитить меня от слухов, сплетен и клеветы. Подумав немного, я добавила еще вязи Альгиз-Уруз и Альгиз-Отал. Первая будет направлена на защиту моего здоровья и физического тела, дабы не допустить отравления или покушения, а вторая защитит моих детей от посягательств извне. В очередной раз я вывела руны на клочке бумаги, оговорила их, подожгла и бросила в стакан. Бумага быстро обратилась пеплом, я залила ее чистой водой и, не поморщившись, выпила. Голова стала тяжелой, я медленно опустилась на кровать и тут же заснула. Я проспала до самого утра следующего дня, но никто не обеспокоился этим — списали на стресс. Улучив минутку, я решила раскинуть картишки, чтобы узнать, кого родят Дженнет, Рухсар и Сонбахар. Конечно, стоило озаботиться этим заранее, но с этими смертями было не до раскладов. Король жезлов, Туз мечей, Император. Великие боги, что это значит? Карты, конечно, нельзя трактовать буквально, и мне ясно одно — Дженнет носит под сердцем мальчика. Но, что если ему предначертано стать следующим падишахом в обход моего Мехмеда? Нельзя этого допустить. Я бы и без расклада взяла бедного малыша себе под опеку, но теперь загорелась этим желанием пуще прежнего. Можно сделать из этого небольшое представление и набрать очки в глазах Сулеймана. Впрочем, я подумаю об этом завтра. Луна, Сила и Королева мечей вышли на дитя Рухсар. Какое облегчение, у нее будет девочка. После всех этих убийств Рухсар будет вести себя тихо, а рождение дочери точно укротит ее амбиции. Вряд-ли Сулейман еще хоть раз примет ее, у него нынче новая череда наложниц. Расклад на Сонбахар вышел странный: Башня, Десятка мечей и перевернутый Туз жезлов. Судя по всему, ребенок родится мертвым или же не родится вовсе. Да уж, дорогуша, karma the bitch. Для меня все складывается просто отлично — две потенциально опасные женщины не смогут укрепить свое положение за счет принцев, а та, кто родит желанного мальчика, будет казнена за преступление, которого не совершала. После обеда Сулейман пригласил меня в свои покои и поделился новостями о том, что Ферхад Паша в очередной раз не оправдал его доверия. Отложив столовые приборы, я посмотрела мужу прямо в глаза и сказала: — Валиде и Бейхан будут умолять простить его, не так ли? И ты переживаешь, что разобьешь сердце своей сестре этим поступком. Сулейман молча кивнул. — Если Бейхан будет знать, какое зло совершил ее супруг, какой огромный вред он нанес своими делами государству, то гораздо легче примет твое решение. Но ты должен поговорить с ней заранее, Сулейман. Пусть у нее будет время, чтобы смириться. — С того момента, как ты стала моей женой, в моем сердце поселился рай, — ласково ответил падишах, — я и вообразить не мог, как легко становится на душе, если есть человек, готовый разделить мое бремя, мою печаль и мои думы. Я приподняла уголки губ в улыбке. — Для этого и нужна жена, мой султан, — помедлив немного, я все же решилась, — Сулейман, я бы хотела просить об одном одолжении. Дженнет-хатун казнят после родов, и ее дитя останется без матери. У Сонбахар в это же время родится ребенок, и ей будет тяжело с четырьмя малышами на руках. Для Рухсар же это первые роды, она и вовсе может не справиться со столь сложной задачей. Посему я хотела бы взять дитя Дженнет под свое крыло. Даже нашей малышке Разие к тому моменту будет около полутора лет, меня не стеснит еще одно дитя. — А еще ты боишься, что к ребенку убийцы будет дурное отношение, — прочитал по моему лицу Сулейман. Я мысленно усмехнулась, но тут же придала лицу немного виноватое выражение, — твое великодушие не знает границ, Гюльфем. Пусть будет так, как ты желаешь. После этого время понеслось особенно быстро. По моей просьбе Сулейман нашел для меня учителей итальянского и греческого языков, и все свое свободное время я посвящала дополнительному образованию. Изредка султан разрешал мне покидать пределы дворца, дабы лично проверить строительство моей мечети и мектебов. Даже имея почти безграничные средства из казны, я не могла ускорить постройку благотворительных зданий, кои должны были поднять мое влияние среди народа. Это, впрочем, не мешало мне регулярно проверять куда и как тратятся деньги, добросовестно ли трудятся рабочие и нет ли краж. За этими заботами я позабыла о предсказании насчет Сонбахар, и от того искренне удивилась и расстроилась, узнав, что у моей соперницы началось кровотечение в марте 1525 года. В этот момент я решила, что Сонбахар, наконец, лишится поддержки валиде-султан, и больше не будет представлять опасности для меня. И очень долго я не замечала того, что происходило в гареме, погруженная в книги и образование. 30 июля 1525 года на свет появился Шехзаде Махмуд, и в ту же ночь его мать была задушена шелковым шнуром. На рассвете мне принесли этого кроху, сморщенного, голосящего и абсолютно несчастного. Сердце бешено забилось при виде столь беззащитного создания, я напрочь позабыла все свои тревожные мысли и погрузилась в заботу о новом шехзаде. Когда родилась Михримах, я чувствовала вину перед ней, и оттого старалась дать ей как можно больше материнской любви. С Махмудом же у меня случилась любовь с первого взгляда безо всяких на то причин. Он просто стал моим родным сыном также естественно, как это произошло, если бы я и в самом деле выносила и родила его. Мои встречи с Сулейманом становились все реже, но я обратила на это внимание лишь в конце лета, когда весь гарем был вызван на праздник. Я сильно удивилась — с чего бы это? Рухсар родила девочку почти три недели назад, в честь этого был ужин. Заинтригованная, я вышла в гарем, наряженная в шелк и бархат, и заняла свое место неподалеку от валиде-султан. Мать Сулеймана выглядела невероятно довольной, и это заставило меня напрячься. Нахмурившись, я оглядела присутствующих. Рухсар, несколько новых фавориток уже сидели на своих местах. Не хватало Сонбахар. — Дорогу! Хасеки Сонбахар Султан! — Прокричал евнух, распахивая дверь. Пиздец. КАК ЭТО ВООБЩЕ ПРОИЗОШЛО?! Мне хотелось кричать и рвать волосы на голове, в очередной раз сконцентрировавшись на ребенке, я пропустила, как моя соперница вознеслась. Не понимаю, как она этого добилась. Собрав волю в кулак, я подавила порыв умчаться в покои и узнать у карт ответы на все свои вопросы. Вместо этого я натянула улыбку и дождалась, пока Сонбахар устроится почти напротив меня, по другую руку валиде-султан. — Хасеки-султан носит под сердцем еще одно дитя османов. В честь этого я приказываю раздать наложницам их годовое жалование! Рабыни возликовали и начали танцевать с пущим усердием, а Сонбахар только что заработала в их глазах еще десять очков. Белокурая госпожа поглядывала на меня с таким превосходством, что я окончательно вышла из себя. Просидев под пристальным вниманием гарема еще полчаса, я отговорилась усталостью и вернулась к себе. Мои служанки не удивились, что я заперлась в спальне после сегодняшнего демарша. Мне же требовалось срочно подумать и погадать. Гарем еще не знал двух хасеки. Когда я получила этот титул, Махидевран его лишилась, и теперь все замрут в ожидании, пытаясь понять, сохранила ли я свое привилегированное положение или нет. Конечно, я в любом случае останусь законной женой султана, но это вовсе не помешает Сулейману выслать меня в случае необходимости. Из-за маленького Махмуда я не могла посещать султана также часто, как и прежде, и этим воспользовалась эта хитрая дрянь Сонбахар. Итак, что чувствует Сулейман к Сонбахар? Жрица, Королева Мечей, Десятка кубков. Я в ярости отбросила колоду. Вот ведь приучила слушать женские советы на свою голову! Имея такую покровительницу, как валиде-султан, Сонбахар выяснила, чем я зацепила султана, и, судя по всему, изучила политику под началом Хафсы. Теперь она для него — умная сильная женщина, советница, которую он к тому же любит. Чувство вины передо мной давно позабыто, и теперь я рискую остаться не у дел. Великие боги, ну зачем я избавилась от Хюррем? Воевать с ней было бы так просто… Отринув эмоции, я сделала еще один расклад. Каковы чувства Сулеймана ко мне? Колесница, Жрица, Тройка мечей. Да что ж такое! Он видит во мне потенциал, я даю ему отличные советы, я умна, но сейчас почти неинтересна. Нужно срочно менять ситуацию. Но как?! Два дня я маялась волнением. То открывала страницы ежедневника с отворотом, то вновь глядела на привороты, задумывалась и о порче на смерть, но в конце концов поняла, что должна начать с себя. В прошлый раз это дало мне очень много, и сейчас, если я правильно распоряжусь своими ресурсами и возможностями, то смогу вернуть интерес Сулеймана, а там и поход недалеко, глядишь Сонбахар сама допустит ошибку. Кстати, а где принцесса Изабелла? Она, кажется, должна была появиться еще в прошлом году, но о ней ни слуху, ни духу. Что я вообще сделала с этой вселенной? Решение нашлось довольно быстро. Для себя я сделала став с прямой руной Анзус и оговорила его на получение отличных идей, которые понравятся Сулейману и пойдут во благо государства. На Сонбахар же я сотворила став с зеркальной руной, наговорив на нее глупые идеи, очевидные ошибки, забывчивость и отсутствие ума. Посмотрим, как она поиграет в эти игры без своей хитрости! Мозгов одной лишь валиде-султан для этой партии будет маловато. Умных мыслей появилось немало, я сумела поддержать Сулеймана с его походом на Венгрию, в то время как Сонбахар, судя по некоторым оговоркам, была резко против и настаивала на походе против персов. С учетом того, что прямо сейчас постепенно воплощалась в жизнь тактика, предложенная мною еще в день свадьбы, Сонбахар выглядела полной дурой. Мне же пришло в голову несколько идей, как сократить расходы на содержание армии, и к тому же, я высказала одну важную вещь падишаху: — Сейчас тимариоты это элита нашей армии, их жизнь обустроена к взаимному удовольствию, однако, чем сильнее будет развиваться вооружение, тем дороже станет готовить воинов. Возможно, уже наши внуки столкнутся с проблемой, когда тимариоты не смогут содержать положенное количество солдат. — Я подумаю над твоими словами, Гюльфем. Я выиграла битву, но не войну. Стоило Сулейману покинуть дворец в апреле 1526 года, как Сонбахар практически поселилась в покоях матери султана. Изредко видя Хафсу, я заметила, что она весьма раздражена. Нигяр окончательно оставила службу во дворце, подготовив вместо себя другую калфу. Моя подруга ждала своего первенца, и я искренне радовалась за нее. — На будущий год, — как-то сказала я, вернувшись от Нигяр, — ты, Гюльнихаль, и ты, Айджан, сможете выйти замуж, если вы не передумали. — Но ведь семь лет еще не прошло, госпожа, — заметила русинка. — Я добьюсь от султана некоторых послаблений для вас. За время отсутствия Сулеймана я написала ему множество писем. Долго упражнявшись в искусстве стихосложения, мне даже удалось сотворить несколько очаровательных стихов, что были позабыты мной из-за большой занятостью политикой. Я уже бегло разговаривала по-итальянски и неплохо писала на греческом, постепенно обучая и детей говорить на этих языках. Несмотря на то, что из-за своей глупости Сонбахар постепенно утрачивала расположение своей патронессы, ее беременность беспокоила меня, и в начале лета, когда ее живот стал столь большим, что она походила на толстую гусыню, я решила раскинуть карты на пол ее ребенка. Результат меня не порадовал — Иерофант, Маг и Король пентаклей. Совершенно точно будет мальчик. Мысленно я пожелала ей, чтоб у нее родился горбатый Джихангир. Что ж, в одном я была права. 30 августа 1526 года на свет появился шехзаде, нареченный Джихангиром, но роды прошли легко и благополучно, ребенок был тихим, спокойным, и, очевидно, абсолютно здоровым. Как фанатка сериала, я радовалась, что такой — потенциально — положительный и очаровательный персонаж вырастет счастливым и не будет страдать от болей, но с другой стороны у Сонбахар теперь три сына, двое из которых родные ей. У меня же лишь один родной сын, и пусть я жена султана, расстановка сил может измениться в любой момент. Я задумалась над тем, чтобы по возвращению Сулеймана усилить свою сексуальность и сделать став на беременность. Тогда у меня появится шанс родить еще одного сына. В декабре Сулейман торжественно вернулся с победой. Мы встретились очень тепло, за время похода, как мне казалось, наши отношения стали лишь крепче, и я с радостью провела несколько ночей в покоях мужа. Он подарил мне множество драгоценностей, привез меха и искусно расписанные вазы из дорогого фарфора, в то время как Сонбахар удостоилась лишь нескольких сундуков с тканями. Неужели Сулейман, как и в истории, научился ценить ум в женщинах? Впрочем, моя радость длилась недолго. В один из вечеров Гюльнихаль в слезах ворвалась в мои покои. — Что случилось, Гюльнихаль? — Я потерла переносицу, подготовившись к отвратительным новостям. — Валиде-султан, — всхлипнула она, — велела мне идти к Повелителю сегодня. Платье подарила, украшения, несколько мешочков с акче. Я тяжело вздохнула. Моя служанка растерла слезы по щекам и продолжила: — Она велела очаровать султана, сказала, что раз я так долго у вас служу, то выучилась всем хитростям. Обещала защитить от вас, второй женой султана сделать. — Ну, ты же хотела замуж, — горько усмехнулась я. — Так не за султана-а-а! — Гюльнихаль зарыдала по новому кругу, — я не хочу вас предавать, госпожа! Что мне делать? Цугцванг. Если я сейчас велю ей идти на хальвет и исполнять указания валиде, то Хафса тут же заберет ее под свое крыло и станет командовать Гюльнихаль как личным солдатиком. Может девушка и не предаст меня, но отказ в помощи запомнит, замуж ее выдать не удастся, и я нарушу свое слово. Если же я вмешаюсь и не пущу ее на хальвет, валиде сможет обернуть это против меня. Я закусила губу. У меня есть весомый повод — я дала Гюльнихаль обещание и не хочу его нарушать. Взвесив все за и против, я направилась в покои мужа. — Сулейман, — поднявшись из поклона, начала я, — мне не хотелось отвлекать тебя в этот вечер, однако дело не терпит отлагательств. Прошу простить мое вмешательство. Нынче валиде-султан приказала подготовить мою ближайшую служанку для ночи с тобой. Я подняла голову, заглянув мужу прямо в глаза. Он не скрывал своих чувств — его безмерно веселила эта ситуация. Кажется, Сулейман ожидал, что я сейчас заведу речи о предательстве, о том, что валиде не смеет так распоряжаться моими слугами и все в таком роде. — Гюльнихаль-хатун не может быть подготовлена для тебя. Я дала ей слово, что вскоре выдам ее замуж за достойного мужчину. — А я, значит, не достойный? — В его глазах плясали смешинки. — Ты знаешь порядки, муж мой. Если она войдет в твои покои, то не сможет быть выдана замуж еще три года. Я не нарушаю своих обещаний, Сулейман. Она останется в моей свите и выйдет замуж в обещанный срок. Падишах медленно кивнул. — Хорошо, Гюльфем. Тогда сообщи Сюмбюлю-аге, чтобы подготовил Рухсар-хатун. Я сдержанно попрощалась и вышла, поджав губы. Что за игры он ведет? Хочет, чтобы я боролась за его любовь, хочет задеть меня побольнее? Демонстрирует свою власть, намекает, что в любой момент может вернуть даже забытую фаворитку? Как бы он о Махидевран не вспомнил такими темпами. Передав приказ султана, я вернулась в свои покои и успокоила верную прислужницу. Дети уже отошли ко сну, а я устроилась на тахте у камина, вытянув ноги. Всего лишь мелкая неприятность, даже не ссора, так, ерунда, но в душе осталась такая пустота после всего. Он знал о плане валиде и одобрил его. Быть может, негласно, косвенно. Видимо, просто хорошей жены ему недостаточно, я обязана была устроить сцену ревности, кричать и скандалить. Да пошел ты, Сулейман… Твоя любовь переменчивей ветра на море, твое расположение утратить также легко, как и заслужить. Мне только начало казаться, что мы можем быть счастливы, благодаря беседам, моему уму, духовной близости, а ты разочаровал меня. Пусть Сонбахар воюет за твою благосклонность, я лишь рожу еще одного ребенка и забуду о наших совместных ночах. Навсегда. Вновь мне пришлось обратиться к магии, но теперь я колдовала еще и на себя. Понимая, что после последнего камешка, столкнувшего за собой лавину безразличия к этому человеку, я не смогу возлечь с ним, я сделала став, который вызвал во мне страсть к Сулейману. Я оговорила, чтобы он действовал ровно два месяца, разожгла с помощью рун Кеназ и Ингуз свою природную сексуальность и сделала руническую вязь на успешное зачатие. Подталкиваемая колдовством, которое, как ни странно, совсем не ощущалось, я стала всячески добиваться встреч с мужем. Он был доволен, видимо, считал, что его маленькая интрижка разожгла во мне пламя страсти. Вновь мы стали лишь изредка беседовать о политике, чаще предаваясь любовным ласкам, но спустя положенный срок наваждение оборвалось также резко, как и началось. Осознав, что я, впервые за долгое время, не жажду встретиться с супругом, я пригласила в покои повитуху. Так, в начале 1527 года я узнала, что вновь беременна. Дни пошли своим чередом. На этот раз я усиленно творила обереги и защиты, дабы выносить ребенка и благополучно родить его, однако чувствовала себя дурно. Этим воспользовались Рухсар и Сонбахар, едва ли не поселившись в покоях Сулеймана. Наведенная на последнюю глупость уже почти рассеялась, но у меня не было сил, чтобы повторить ее. Всю беременность я чувствовала себя так отвратительно, что не интересовалась делами гарема, и постепенно мое влияние в нем ослабевало. Иногда, в минуты облегчения, я думала об этом, но отмахивалась, решив вернуться к этой проблеме сразу после родов. Те, впрочем, наступили неожиданно раньше срока. 27 августа 1527 года, в первый час после рассвета, у меня отошли воды и начался ад, который длился почти двое суток. Сколько раз я мысленно призывала Фригг, умоляя облегчить мою участь и страдания, уже и не сосчитать. Сквозь боль, кровь и слезы, выпив меня до дна, 29 августа на свет появилась первая в истории османской империи двойня — Шехзаде Ахмед и Гевхерхан Султан, а я окунулась в блаженное забытье.