И рыбку съесть, и на х...

Я лежала с закрытыми глазами, солнечные лучи приятно щекотали веки, внутрь опочивальни проник терпкий запах кофе. Неслышно отворилась дверь, я различила лишь мягкий шелест шагов по ковру. — Доброе утро, госпожа, — прощебетала служанка. Губы сами растянулись в улыбке. Новый день. Я открыла глаза и посмотрела на Эсму. Она тут же склонилась так низко, что её поднос едва не коснулся ковра. Пятнадцать лет назад её предшественницы могли позволить себе болтовню, но в моих нынешних покоях тишина была законом. Эсма замерла, боясь лишним звуком нарушить мой покой. Глядя на её расшитое золотом платье и уверенные движения, я невольно сравнила её с теми забитыми тенями, что бродили здесь при Хафсе-султан. Я выучила этих девочек, дала им жалованье, на которое можно купить пол-рынка, и теперь каждая из них ждала своего срока — не шёлковой нити на шее, а свадьбы с молодым беем, которого я лично подбирала для них. Эсма знала: её черёд — следующий, и мне казалось, что в её поклоне было больше благодарности, чем страха Тепло хамама и запах розового масла быстро сменились бодрящим ароматом специй. Завтрак в моих покоях всегда проходил стремительно — время давно стало самым дорогим моим товаром. Я, наконец, с наслаждением отхлебнула горький напиток. При дворе кофе считали моей причудой, но я была искренне счастлива, получив еще одну ниточку связи с моим настоящим домом. — Госпожа, пришли вести. — Мои люди из Дворца Слез прислали весть, госпожа, — Айджан подошла ближе, понизив голос до шепота. — Ночью к Махидевран-султан пробрался гость. Она передала ему тяжелый мешок с золотом, но о чем они шептались нам неизвестно. Я почувствовала, как вкус кофе на языке стал горьким, словно в него плеснули желчи. Пальцы сами собой сжались, сминая дорогой бархат платья. Опять этот зуд в груди — предчувствие беды. — Нас снова ждут ядовитые шепотки на рынках. Этим змеям не впервой мутить воду, — я постаралась вернуть голосу холодную уверенность человека, привыкшего держать этот серпентарий в железной узде. — Придется купить лояльность толпы раньше, чем они успеют её отравить. Пусть завтра на улицах Стамбула раздают еду, а у ворот моей мечети Джами-и Саадет — отрезы тканей. Каждая собака на улице должна гавкать о моем милосердии. — По поводу тканей… — Айджан замялась, и это заставило меня вскинуть голову. — Я проверяла кладовые. Исчез шелк из Бурсы и дамасская парча. Я ищу вора среди своих, пока не пошли слухи. Я побарабанила пальцами по столу, чувствуя, как внутри закипает гнев. Это была не просто кража. Это была дыра в моем щите. Если шпионы Махидевран или Сонбахар воруют рулоны ткани из-под носа моих калф, значит, завтра они принесут яд. — Откуда-то же им нужно брать деньги на подкуп стражи, — процедила я. — Найди эту крысу, Айджан. Допроси её так, чтобы она выдала все. А когда узнаешь, для кого она воровала, — отправь её на рынок. Воровкам не место во дворце. Хотя куда больше мне хотелось найти и придушить очередную шпионку собственными руками. За эти годы я извела их с десяток, но из раза в раз находились новые желающие помогать изгнанным госпожам. Немало на это повлияли и их сыновья — Селим и Баязид выросли в привлекательных юношей, но сердца их наполнены злобой. И все же многие рабыни предпочитали рискнуть ради шанса попасть к ним в спальню. — И по поводу Девлет-хатун… — Довольно, Айджан! Не нужно тратить мое время на эту глупую девчонку. Займись делом, не отвлекайся на мелочи. Каждая секунда промедления может дорого нам обойтись. Моя правая рука в гареме поклонилась, сжав губы чуть крепче, чем следовало бы. Я взяла одно из писем, оставленных ею на серебряном подносе. Губы сами расплылись в довольной улыбке. — Постой, Айджан, — она замерла, в шаге от двери и подняла голову на меня. С некоторых пор Айджан не поворачивалась ко мне спиной, уходя из покоев. Я даже не заметила, в какой момент произошла эта перемена. — Пришли благие вести. Мустафа-паша дает понять, что готов заключить помолвку. Пригласи моих дочерей сегодня на ужин, пришла пора сообщить Михримах о скорой свадьбе. *** — Чего еще желает моя госпожа? — С озорной улыбкой спросил Мехмед, наливая розовый шербет в серебряный стакан, стоявший перед ней. Изнутри ее распирало чувство гордости от этого простого, но такого заботливого жеста. Она невольно ловила каждую деталь, каждое подтверждение, что наследник османов увлечен ею. — Только осчастливить моего Шехзаде, — хитро прищурившись, ответила она. Тонкие пальцы отломили кусок белого хлеба и обмакнули его в мед. Она поднесла его к губам юноши и понизила голос, — достаточно сладко для моего господина? — Даже слишком, Девлет, — уголки его губ внезапно опустились, — иногда я не могу отделаться от чувства, словно вся моя жизнь обильно смазана медом. И он такой густой, что невозможно вдохнуть. Невольница тут же заметила перемену в настроении своего господина. Каштановый локон упал ей на глаза — сложная коса, что ей заплели прошлым вечером, изрядно растрепалась. Девлет опустила пальцы под стол, вытирая их незаметным краем юбки, и только после этого ее взгляд упал на пиалу для омовения. «О, Аллах! Надеюсь, Шехзаде не заметил…» — Вы главный наследник нашего государя, — она положила чистую ладонь на предплечье Мехмеда, — кажется, весь этот дворец только и делает, что заботится о вас. Наступит день, и вы станете султаном. — Не стоит говорить такие вещи, Девлет, — мягко пожурил он, — султаном может стать любой из шехзаде, на все воля Аллаха. Она опустила глаза, скрывая раздражение. «Опять сказала что-то не то…», ребра будто в один миг сжались, стали туже, и Девлет стало труднее дышать. Она медленно, выверяя каждое слово, сказала: — И все же, разве не вас называют умнейшим юношей в империи? — Улыбка вновь озарила ее лицо, но глаза остались серьезными. Мехмед не смотрел на неё. Он отвел взгляд, засмотревшись на резные узоры двери. Кулаки сжались от досады, трепавшей его сердце уже не первый день. — Эти знания ничего не стоят без реального опыта. Какими бы мудрыми не были мои учителя, сколько бы таланта у меня ни было, это все… Я словно заперт в этом дворце. Валиде не позволяет мне и шагу ступить без ее ведома. Он опустил голову, сомкнул веки и прижал ладонь ко лбу, словно пытаясь отгородиться от мыслей. Мехмед не хотел жаловаться. Он этого не любил, и считал это недостойным наследного принца. Но медленно тлеющий холодный огонек в области живота из раза в раз подводил его, проявляя те мысли, которые он хотел бы похоронить глубоко-глубоко. Ему шел двадцать второй год, и он все еще не покидал пределов отцовского дворца, кроме редких выездов на пятничную молитву вместе с падишахом. Султан Сулейман отправился в свой первый санджак в четырнадцать лет, а он, Мехмед, его старший наследник, все еще оставался «львёнком» подле всесильной Гюльфем-султан. Он шумно выдохнул и потер пальцами переносицу — в точности, как делала его мать, когда её терпение подходило к концу. Он знал — мать делает все, чтобы однажды именно он взошел на престол. Как бы тщательно она не скрывала свои дела, Мехмед подмечал. Он видел взволнованное лицо Айджан, невольно подслушивал кое-какие фразы, он понимал — изгнанные наложницы его отца ведут какую-то свою игру, желая посадить на трон своих сыновей. А значит — избавиться от него. И Мехмед знал: он мог бы помочь. Мог бы завоевать доверие визирей, любовь народа. Сделать это за свои заслуги, а не за золото матери и славу отца. Но могущественная хасеки-султан из раза в раз спаивала его рот тошнотворно сладким медом, ограждая от решений, ошибок и самой жизни. Лишь Девлет была его собственным выбором. Случайно, в обход матери, он заприметил эту девушку, когда она играла на арфе во время праздника. В тот день он увидел в карих глазах столько восхищения и обожания, что не удержался, сделал ее своей и осыпал всеми благами — дал новое имя, личные покои, одарил серебром и золотом. Он поднял глаза на Девлет, ища в ее лице вновь те лучи восторга, тот свет, согревающий его и придающий сил в негласном сопротивлении собственной семье. Мехмед слегка сжал ее пальцы и привлек к себе. Девлет потянулась к нему всем телом, прижалась щекой к его груди. Ее сердце колотилось быстро-быстро. Еще один момент, еще одно откровение, еще одна граница доверия. Она стремительно приближалась к своей мечте, и с каждым таким разговором ощущала, как ее ценность росла, а его матери — падала. Если только ей удастся… — Если бы только вам дали достаточно свободы, мой Шехзаде, — ее голос журчал пылко и нежно, а пальцы двигались в такт словам по его груди, — вы покорили бы мир. В вас сокрыта величайшая сила. И ваша Валиде… она просто боится этого огня. Она хочет уберечь вас, но лишь гасит ваше пламя. Мехмед резко вскинул голову. В его глазах вспыхнул опасный огонь прозрения, и Девлет поняла: она попала в цель. Разлом между матерью и сыном, о котором она мечтала, наконец стал осязаемым. Мехмед впервые вслух признал то, что раньше боялся даже подумать: — Ты права, Девлет. Она не видит во мне мужчину. Она видит лишь продолжение своей власти. Но я… я больше не позволю ей решать за меня. Теперь ни одна женщина не сможет повлиять на него, и он никогда, никогда ее не оставит. В этот момент она была для него не просто наложницей, а единственным источником уверенности, который он выбрал сам, вопреки воле могущественной хасеки. Девлет даже слегка вскинула подбородок от гордости. Она будет первой и единственной женщиной главного наследника. Всегда. — Мне нужно идти, татлым, — Мехмед прижался губами к ее виску, — возвращайся в гарем. Но вечером мы снова встретимся. Запечатлев последний поцелуй, Девлет выскользнула за дверь, позволяя улыбке заполнить ее лицо. Гордо приподнялась голова, грудь выкатилась вперед. Она уже видела, как станет величайшей госпожой. Осталось лишь забеременеть и родить сына. Но не успев дойти до комнаты, она почувствовала: что-то не так. У дверей ее поджидала разъяренная Айджан. Улыбка сползла с ее лица, а по спине пробежала холодная капелька пота. Не могла же Гюльфем-султан так быстро узнать об этом разговоре? Нет, ее будут распекать за что-то другое. Она стиснула зубы. Опять выслушивать нравоучения от цепной псины хасеки. Ничего, она потерпит еще немного. Скоро Мехмед выгонит из дворца всех, кто посмеет обижать ее. — Наконец-то! Где ты ходишь, хатун? Сколько я должна тебя ждать? — Что случилось, Айджан? — Голос сорвался на высокую ноту. — Зачем ты искала меня? — Думаешь, никто не узнает о том, что ты вчера натворила?! Или ты решила, что тебе все позволено, а, Девлет-султан?! За мной! Фаворитка поежилась и опустила глаза в пол. Уже через минуту ей стало очевидно — её ведут к покоям хасеки-султан. На горле словно сжалась чужая рука. Такого еще не бывало. Прежде, все ограничивалось криками хазнедар гарема, да и пару раз Мехмед лично просил Айджан «оставить все в прошлом». Девлет медленно выдохнула, пытаясь унять дрожь. Ничего ей хасеки-султан не сделает. Не выгонит же она любимую наложницу шехзаде из дворца за небольшую ссору? *** Стук в дверь вывел меня из размышлений. Я подняла глаза. Айджан привела ту девку, которой так увлекся мой сын. Я впервые посмотрела на нее внимательно. Хорошенькая, складная — с ровной спиной и изящной линией плеч, только и всего. Обычные для здешних мест карие глаза, чуть вьющиеся каштановые волосы. Должно быть, албанка или гречанка, судя по острым скулам и прямому носу. В ней не было той чарующей красоты, какую я увидела в первую встречу с Хюррем, не было жгучей красоты многих других женщин, попавших в гарем. При ином раскладе, могла бы прожить здесь тихую и незаметную жизнь калфы, а затем быть выданной замуж. И все же. Что-то в ней зацепило моего сына настолько, что он дал ей имя Девлет. Величие, судьба, удача — вот что означало это имя. Величия, впрочем, я в ней не увидела. Она опустила глаза в пол, переминаясь с ноги на ногу. Свои провинности она знала. Должно быть, в реальности их было куда больше, чем я успела услышать. Но я молчала. Отхлебнула остывший кофе, не сводя пристального взгляда с этой Девлет. Она вдруг вскинула подбородок и смело посмотрела мне в лицо. — Тебе досталось громкое имя, Хатун. Впрочем, если сосуд пуст — золото на нём ничего не стоит. Если сосуд полон — даже глина становится драгоценной, — мой голос был тихим, почти ласковым, но Айджан у двери заметно выпрямилась. — Разве достойно фаворитке Шехзаде вести себя подобным образом? Устраивать драки, склоки в гареме? Имя не делает тебя выше остальных. Девлет молчала, но я видела, как в её карих глазах — тех самых, что так заворожили моего сына — закипает совсем не смирение. Она не опустила голову, как сделала бы любая другая наложница. Напротив, она медленно расправила плечи, и этот жест был настолько нахальным, что у меня внутри шевельнулось забытое чувство опасности. Я медленно поставила чашку кофе на серебряный поднос. Звон металла прозвучал как удар хлыста. — Если хочешь задержаться рядом с моим сыном, тебе стоит научиться манерам. Твое имя означает «удача», но удача — дама капризная. Сегодня она с тобой, а завтра ты обнаружишь себя на невольничьем рынке, откуда тебя когда-то вытащили. — Вы не посмеете, — выплюнула она, — Мехмед… — Называй его Шехзаде. Не ты ему это имя дала, не тебе его так называть. Фраза выскочила раньше, чем я успела подумать. И все же на секунду перед глазами восстал образ покойной валиде-султан, которая также отчитывала Хюррем за неподобающие речи. Я медленно моргнула, чтобы сбросить наваждение. — Это для вас он Шехзаде! — Она пылко дернула подбородком, — фигура на шахматной доске, как и все мы. А для меня он человек, мой возлюбленный. И вы не сможете нас разлучить! Я дороже всех женщин для него! Я закатила глаза. Какие пламенные и наивные речи. — Знаешь, Девлет… — тихо начала я, — за эти слова тебя можно и казнить. Но ты понравилась мне. Видно, ты готова бороться за свою любовь. Это похвально. — Я медленно кивнула, — поверь мне, в гареме всегда приходится бороться. Девчонка слегка приоткрыла рот. Я неспешно обхватила ручку узкогорлой джезвы и подлила себе еще кофе. Горький аромат заполнил всю комнату, и я сделала глубокий вдох, подавляя эмоции. — Не забывай об одном, Девлет. Любовь мужчины переменчива словно ветер. Сегодня он осыпает тебя шелками, а завтра забывает о твоем имени. Сотни женщин до тебя прошли этот путь. Сейчас ты нравишься моему шехзаде, и поэтому я не убью тебя. Пока что. Но придет день, и каждый твой грех, каждая твоя оплошность обратятся в кинжалы, который мой сын вонзит в тебя. И возьмет новую женщину — ту, что пока не оступалась, не разочаровывала его, не нарушала порядки. Глаза ее наполнились слезами, задрожала нижняя губа. Я с наслаждением сделала глоток. В горле потеплело. — Вы… вы… — Я даю тебе мудрый совет, Хатун. Вместо фалаки, которую ты определенно заслужила. Достойные манеры и покорность это твой козырь среди сотен таких же как и ты. Иначе, когда твоя дерзость наскучит, тебе повезет оказаться на рынке, а не в Босфоре. Она хватала воздух ртом, сжала кулаки, силясь что-то сказать, но не находя слов. — А теперь пошла вон отсюда. И не приведи Аллах, я еще раз услышу что-то о твоем поведении. Наложница быстро, рвано поклонилась, и, позабыв о правилах, повернулась ко мне спиной, едва не побежав к двери. Два быстрых шага — и ее, наконец, нет. Я потерла веки. — Айджан, пригляди за ней. Можешь наказывать на свое усмотрение. Я не желаю тратить на нее время, — я вгляделась в черноту своего напитка. Конечно, стоило повнимательнее следить за гаремом Мехмеда, но пока не доходили руки. То эти змеюки из Старого Дворца, то визири с их коалициями, теперь еще помолвки моих дочерей. Время таяло быстрее, чем туман над Золотым Рогом. — Когда придет время, — добавила я, — именно ты отправишься в санджак вместе с Мехмедом. Тебе следует утвердить свою власть над этой девчонкой. Ты вольна в любых методах, никому я не доверяю так как тебе. Верная служанка приосанилась от моих слов. Я знала, что она любит, когда я говорю вслух об этом. Айджан прошла со мной такие испытания и такие черные дни, каких я не пожелаю никому. Когда-то давно она выбрала службу мне вместо тихого спокойного счастья, и я ценила это. — Пора готовиться к ужину, — я хлопнула ладонью по столу, — и не забудь на следующей неделе отправить подарок Гюльнихаль. Будет сорок дней с момента рождения ее сына, нужно поздравить. *** Михримах шла по саду слишком стремительно, не замечая, как подол её расшитого платья цепляет свежую майскую траву. Она подставила лицо солнцу, но яркие лучи не приносили тепла — лишь раздражали, напоминая о том, как беспечно течет жизнь за пределами её мыслей. — Как ты думаешь, зачем матушка собирает нас сегодня? — спросила она, не оборачиваясь. Михримах почувствовала, как Разие, чью ладонь она сжимала в своей, чуть замедлила шаг. Михримах невольно взглянула на сестру: та едва заметно закусила губу, осторожно переступая по гравию в своих тонких сафьяновых туфлях. — Просто так, разве нет? — Разие едва заметно приподняла бровь. — О, перестань, наша матушка ничего не делает просто так! — Михримах резко выдернула руку. Ласковые трели соловья, мягкое журчание фонтанов — все это сейчас казалось Михримах слишком громким, слишком раздражающим. — Ты так волнуешься. Думаешь, наша Валиде подобрала тебе супруга? Михримах скривилась как от лимона. — Ты так проницательна, Разие, — сквозь зубы выдавила она, — словно не знаешь, сколько мне лет. Ее взгляд упал на куст тюльпанов. Он стоял, почти голый, лишь с несколькими редкими цветами, чьи лепестки вовсю опадали к концу мая. — Посмотри на них. Я такой же увядающий цветок. Мне уже давно пора замуж! Но матушка и слушать меня не хочет, когда я заговариваю об этом. Разие положила ей руку на плечо и слегка его сжала. Старшая султанша лишь поморщилась. Она уже пыталась намекнуть валиде, что у нее есть достойный кандидат, но все было бестолку. «Ты еще так юна», «не думай об этом», «всему свое время» — вот и все, что удавалось добиться госпоже от матери. — Это ведь неплохо, Михримах. Матушка заботится о тебе, не выдает замуж за первого встречного. Она, вероятно, ищет хорошую партию. Мужчину, что будет заботиться о тебе и ценить тебя. — Голос Разие звучал ровно и звонко, словно они обсуждали покупку новой лошади. Михримах поджала губы. Их мать тщательно оберегала свои тайны, но во дворце даже у стен есть уши, и кое-что старшей дочери все же удалось выведать. — Она ведет какие-то переговоры с Мустафой-пашой. Мне кажется, они о свадьбе. Даже если она ищет союзников… Какой союз будет крепче, связанного кровью? Аллах-Аллах, она выдаст меня за него! Разие заправила выбившийся локон за ухо, хмуро посмотрев вдаль. Сестра смотрела на нее с вызовом, словно желая, чтобы та присоединилась к ее войне. Девушка глубоко вздохнула. Внутри Михримах словно все время бушевала гроза, и Разие временами с трудом понимала с кем ведет свою бесконечную войну старшая сестра. — Ты знаешь порядки, Михримах, — Разие глубоко вздохнула, — никто из нас не свободен в выборе супруга. Мы должны выйти замуж за тех, кого выберут родители. За людей, которые поддержат нашего брата. Взгляд старшей султанши стал резким, она резко вдохнула носом, набирая побольше воздуха. Разие вдруг светло улыбнулась на это. Вновь разгорался пожар имени Михримах-султан. Спасайся, Стамбул, на тебя сейчас обрушится беспощадная стихия! И все же, ее старшая сестра выглядела абсолютно очаровательной в гневе. — Я могу решить сама! Я хочу помочь брату, но я могу сама найти достойного человека! Гораздо моложе, чем Мустафа-паша! Чем яростнее становилась Михримах, тем прекраснее она казалась. С детства Разие сравнивала ее с собой, и завидовала удивительной красоте сестры. Гладкие, блестящие черные волосы, отражали свет, и словно тоже пускали молнии. Круглые, почти черные глаза ярко контрастировали с белками глаз. «Она похожа на недовольную черную кошку», — мелькнуло в мыслях Разие, — «и так не похожа на нас с мамой… Может, и правда, слухи не врут?» — Разие, ты вообще меня слушаешь? — Прости, я просто… засмотрелась, — Разие судорожно вздохнула и отвела глаза, боясь, что старшая сестра прочтёт в них её опасные мысли. — Ты очень красивая, когда злишься, Михримах. Словно в тебе просыпается кто-то другой, сильный и грозный. Михримах фыркнула и рывком поправила соскользнувший с плеча шёлковый платок, её пальцы всё ещё мелко дрожали от негодования — Я всего лишь хочу, чтобы со мной считались! Я уже не ребенок, и все понимаю. У меня есть свои мысли, но… — ее голос упал, — Валиде не желает меня слушать. Разговор прервал резкий хруст гравия. Сестры вздрогнули и обернулись. Из тени кипарисовой аллеи, вальяжно поправляя расшитый золотом кафтан, вышел Селим. Его ленивая, ядовитая усмешка всегда действовала на Михримах как удар хлыста. — Как трогательно, — пропел он, останавливаясь в нескольких шагах. В его взгляде не было и тени братской любви — только холодное превосходство. — Наша «луноликая» госпожа оплакивает свою юность? Не волнуйся, сестра. Двадцать лет — почтенный возраст, но Мустафа-паша, говорят, большой ценитель… антиквариата Ноздри Михримах хищно раздулись. На краткий миг Разие показалось, что она его ударит, прямо как в детстве. — Опять подслушиваешь, Селим? — Едко выпалила Михримах, — иди собирай сплетни для своей матери в другом месте. Селим не шелохнулся. Он лишь медленно склонил голову набок, и в его глазах вспыхнуло торжествующее зло. — Зачем мне сплетни, когда правда лежит на поверхности? — Селим подошел почти вплотную к Михримах, так что та невольно отшатнулась. — Ты злишься на Гюльфем-султан за то, что она распоряжается тобой как товаром? Но ты и есть товар, Михримах. Глупо ждать любви от той, кто пригрела отродье убийцы из жалости. «О, Аллах», промелькнуло в мыслях Разие, «сейчас что-то будет». Она прикрыла распахнутый рот ладонью, видя, как искажается злобой и болью лицо сестры. Михримах схватила брата за отворот кафтана и зашипела: — Ты! Как ты смеешь?! Ты грязная свинья, ублюдок мерзкой гадюки, я уничтожу тебя за эти слова! Селим рассмеялся, даже не пытаясь сопротивляться. — Уничтожишь за что? За правду? Твою мать звали Айше-хатун, и ее казнили сразу же после твоего рождения. — Его лицо вдруг помрачнело, — она убила моего старшего брата Мустафу. — Это тебе твоя мамаша рассказала? — Разие шагнула вперед, её голос, обычно тихий и звонкий, сейчас вибрировал от ярости, — не слушай его, Михримах, он лжет. Его родила одна убийца, а воспитывала другая. Что еще он может сказать! Михримах побледнела как полотно. Она отпустила брата и отступила на шаг. Платок окончательно сбился с волос и упал на плечи, но она не заметила этого. Ее взгляд, холодный и отстраненный, коснулся Разие. — Ты. ты знала? — Тихо, сухими губами спросила она. Разие опустила глаза и почувствовала, как к лицу прихлынул жгучий, стыдный жар — Я кое-что слышала… Но я никогда не верила этому! Это слухи, гнусная ложь! — Она в отчаянии схватила сестру за руку, но Михримах резко сбросила ее ладонь. — Предательница! Развернувшись на пятках, Михримах побежала прочь из сада. Разие тут же сделала два шага следом за ней, но поняла, что за сестрой ей уже не угнаться. Да и не стоит. Михримах нужно побыть одной. Как быстро вспыхивала ее старшая сестра, также быстро и остывала. Она перевела взгляд на Селима. — Ты поплатишься за это, — проговорила она. Её голос, обычно тихий и звонкий, вдруг обрел ту самую ледяную, режущую остроту, которая заставляла пашей трепетать перед Гюльфем-султан. — Клянусь Аллахом, Селим, ты еще вспомнишь этот майский день, когда будешь молить о пощаде.