И рыбку съесть, и на х...

Я плеснула на руки воды из графина и потерла лицо. Веки слипались, пальцы ныли от многочасовой работы. Единственный источник света — толстая оплывшая свеча, которую я запалила взамен тлеющего камина, почти догорела. Надо бы дров подкинуть, все потеплее будет, но — нельзя. Здесь, в Старом дворце, строгий учет всех расходных материалов. И свечу новую взять тоже будет нельзя. Поэтому, нужно закончить поскорее, пока эта не догорела. Передо мной, на полу, лежали три деревянные плашки. Я опиралась локтями на пол, лежа на двух подушках, чтобы не промерзнуть окончательно. Одной рукой придерживала округлый кусок дерева, все еще немного пахнущий смолой, а другой медленно, с усилием вдавливала кинжал. Вот уже две недели я пыталась сделать рунический набор для гаданий. Сначала мне повезло, я нашла в саду отломанную ветку. Она хрустнула от сильного ветра и откололась от дерева. От ясеня. Именно в тот день, когда я осознала, что могу, могу вернуть себе ведание будущего. Пусть карт у меня нет и уже никогда не будет, но руны… Их я помнила наизусть, и ими тоже можно было гадать, хоть я никогда и не пробовала. Ладонь саднила. Кинжал Сулеймана, богато украшенный, был не только не приспособлен для реальной битвы, но и ужасно не подходил для ручного труда. Им нужно было любоваться, а не стачивать лезвие о непокорную древесину. На кровати зашевелились дети. Я замерла. Не стоит их будить. Можно, конечно, солгать, что им приснилось, как мама вырезает какие-то фигуры, лежа на полу, но лучше не стоит. С того момента, как я нашла ветку и лишь чудом сумела отодрать от нее кору, вся моя работа велась только по ночам. Хотя Махидевран испугалась моих «прогулок» по саду, куда больше, чем убийства подосланной рабыни. Видимо, решила, что я больна разумом. Или, что таким образом угрожаю ей. Осталось всего три. Пальцы одеревенели, но я не могла остановиться. Это был ритм, в который я вошла, и прерывать его было нельзя. Я сдула стружку. Ингуз. Руна плодородия, потенциала, возможностей. Одна из необратимых рун. Семя, прорастающее в чреве. Новая жизнь. Следом — Отал. Руна Рода, наследия, имущества. Я криво усмехнулась, с нажимом прорезая угловатые линии поперек волокон. Мой «род» теперь здесь, в мире, которому я не принадлежу, в теле, в котором я никогда не рождалась. А мое наследие — мои дети — никогда не будут принадлежать мне полностью. Прежде всего они — династия. И уже потом рабы Аллаха, господа, и мои дети. И последняя. Самая важная. Дагаз. Рассвет. Прорыв. Трансформация. Нож соскользнул, едва не испортив знак, но я перехватила рукоять поудобнее и выровняла линию. День сменяет ночь. Тьма не вечна. Эта руна напоминание: все имеет свои циклы, все начинается и все заканчивается. Я бросила последние готовые плашки в льняной мешочек, некогда бывший моей нательной рубашкой. Двадцать четыре кусочка ясеня. Моя сила вновь со мной. Пусть она и никогда не покидала меня по-настоящему, но именно в них я чувствовала уверенность и свободу. Зная будущее — владеешь миром. В комнате повисла тишина, такая плотная, что звон в ушах стал почти невыносимым. Свеча мигнула, по стене метнулась тень — длинная, кривая, похожая на костлявую руку. Пора. Я встряхнула мешочек. Сухой стук дерева о дерево прозвучал в расколол тишину. Плечи непроизвольно дернулись. Звук был звонким, манящим, словно кто-то собирался играть на даире. Это не было похоже на успокаивающее шуршание картонных карт. Он будоражил и торопил. — Что грядет? — прошептала я в темноту, чувствуя, как пересыхает во рту. — Что изменит мою судьбу? Пальцы нырнули в гладкое прохладное нутро, коснулись теплого, шероховатого дерева. Я не выбирала, не перебирала их. Я просто позволила одной единственной плашке самой прыгнуть мне в ладонь. Я вытащила руку и разжала кулак. На ладони, в трепещущем свете умирающей свечи, чернел резкий, вертикальный символ. Эйваз. Я забыла, как дышать. Тис. Дерево смерти и вечной жизни. Ось, соединяющая миры. Это не просто перемены, это — переход через смерть. Это оборона и одновременно неизбежный конец чего-то старого. По спине пробежал ледяной холод, словно кто-то невидимый стоял прямо за моим плечом и дышал в затылок могильным сквозняком. Руна смерти. Руна перехода между мирами. Неужели, Махидевран решится вновь на меня напасть? Это казалось безумием. И все же старуха с косой была где-то рядом. Главное, не стать ее жатвой. *** — Госпожа! Проснитесь, госпожа! Чья-то рука настойчиво сжала моё плечо. Я вздрогнула, вырываясь из липкого марева сна. Назлы стояла надо мной, бледная, её пальцы мелко дрожали, впиваясь в ткань моей сорочки. Она совсем забыла о раненой руке, висевшей на перевязи — сейчас для неё существовало только это «важно», застывшее в широко распахнутых глазах. Веки казались свинцовыми. Лицо служанки плыло и двоилось в сером утреннем свете, пробивавшемся из соседней комнаты. Сердце по привычке ухнуло вниз, и я первым делом метнулась рукой вправо, затем влево. Михримах сопела, уткнувшись носом в подушку. Разие разметала волосы по одеялу, пригревшись у моего бока. Живые. Теплые. Я шумно выдохнула, чувствуя, как ледяной ком в желудке наконец начинает таять. Смерть, бродившая здесь ночью, отступила. — Что случилось, Назлы? — мой голос был хриплым, чужим. — Там… Сюмбюль-ага! — Ее глаза сияли, она то пыталась спрятать улыбку, но уголки губ предательски поднимались вверх вновь и вновь, — он приехал за нами! Повелитель велел нам вернуться во дворец! Сонливость испарилась, словно меня окатили холодной водой. Я резко села на постели. — Что.? Как.? Ты что-то знаешь об этом? — Под пальцами комкалось шерстяное одеяло, а сердце вновь бешено застучало. — Валиде-султан умерла! — Счастливо сказала Назлы, — ой, — она хлопнула себя по губам здоровой рукой. — То есть, я хотела сказать, валиде-султан убили, но ее убийцу удалось поймать. С вас сняты все обвинения! Эйваз. Так вот чью смерть предвещали руны. Внутри что-то рухнуло. Я не любила валиде-султан, она же и вовсе ненавидела меня и всеми силами старалась от меня избавиться. Я знала, что она должна умереть довольно молодой — в сериале ей было слегка за пятьдесят, когда это случилось. У меня не было причин жалеть ее или сочувствовать ей. Но взгляд невольно упал на Михримах. Каждый раз, посещая бабушку, она была так счастлива. Айше Хафса любила ее, любила мою дочь. Я представила себе лицо Сулеймана — человека, что множество раз предавал мое доверие и оставлял шрамы на моем теле и душе. И все же, он искренне любил свою мать. И в этот момент, должно быть, он раздавлен. Мне не должно было горевать по валиде-султан. И все же в груди все стухло, сжалось, болезненно заныло. Я подняла глаза на Назлы. Она заметила перемену в моем лице, и ее улыбка тоже погасла. — Простите, госпожа, — ее голос задрожал от слез, — я не… я не должна была… — Ничего, Назлы, — я покачала головой, — Не стоит извиняться. Я знаю, что ты не со зла. Мы собирались быстро. Я разбудила девочек и сообщила им, что мы возвращаемся во дворец. Назлы металась по комнате, и было видно, сколько усилий она прикладывает, чтобы складывать вещи аккуратно, а не комками закидывать платья в сундуки. Сюмбюль-ага стоял в тени коридора, то и дело утирая глаза широким шелковым рукавом. Его плечи, обычно расправленные в горделивой осанке главного евнуха, сейчас поникли. — Что тебе известно, Сюмбюль? — я понизила голос. — Кто посмел поднять руку на Валиде? — Ох, госпожа… — Сюмбюль всхлипнул, оглядываясь. — Кошмар, форменный кошмар! Служанка из прачечной, Эла, пробралась в покои. Задушила госпожу подушкой. Её поймали на месте… Дайе-хатун лично схватила ее. Я замерла. Прачка? Что ж, неудивительно. Сонбахар вряд ли стала бы марать руки. — Только ли прачка виновна? — я пристально посмотрела в его красные глаза. — Повелитель не прислал бы за мной кареты только из-за поимки рабыни. Сюмбюль подошел ближе, от него пахло ладаном и дорожной пылью. — На прачке были туфли, госпожа. Шелковые, расшитые жемчугом. Дайе-хатун узнала их, это были туфли Сонбахар-султан. А в коридоре схватили Фатьму, калфу Сонбахар, с веревкой в руках. Она ждала убийцу, чтобы… — он сделал выразительный жест у шеи. Внутри меня холодная змея торжества шевельнула хвостом. Туфли. Значит, Эйваз — это не только смерть Валиде, но и крах Сонбахар. Она сама вложила улику в руки врагов. Так глупо попасться… Впрочем, прежде Сонбахар тоже действовала топорно. А те шаги, что можно было назвать искусными, всегда принадлежали Валиде. — Сонбахар призналась? — Отрицает всё, как шайтан! Кричит, что её подставили. Но Повелитель… — Сюмбюль содрогнулся. — Я никогда не видел его таким. Он велел бросить ее в темницу, а вас — вернуть немедленно. Дорога прошла в тягостном молчании. Я запретила Назлы и Сюмбюлю говорить с девочками о смерти валиде-султан. Хотела сообщить им сама, чуть позже, когда они отдохнут с дороги. И придумать ложь, которая не зародит в детских сердцах вину за то, что наш триумф был оплачен смертью их бабушки. Впрочем, триумфа я не ощущала. Чем ближе мы подъезжали ко дворцу, тем сильнее на меня накатывала усталость. Сначала я не спала из страха, затем мне едва удавалось выкроить пару часов сна, пока я занималась рунами. Тело ощущалось тяжелым, неподъемным, и оттого сиденья в карете казались жесткими и неприятными. Хотелось прикрыть глаза и подремать хотя бы недолго, но мысли то и дело выдергивали из блаженного полузабытья. Меня встречал весь гарем. Первой среди них стояла Рухсар, держа на руках маленького Ахмеда. Мехмед (о, боги, он показался мне таким большим!) рванулся ко мне со скоростью стрелы. Он ткнулся лбом в мои колени, крепко прижимаясь ко мне. Махмуд подбежал следом и неожиданно разрыдался. Я размазала его слезы по щекам, а сердце предательски сжалось. Ему было хуже всех. Слишком взрослый, чтоб не заметить моего отсутствия, и слишком маленький, чтобы осознать — я не бросила его, я вернусь. Рабыни, что еще недавно радовались моему падению, теперь подобострастно заглядывали мне в глаза. Дайе-хатун присела в поклоне и сообщила: — Госпожа, Повелитель ожидает вас у себя. — Я зайду к нему позже, — мне не удалось скрыть холод в голосе. Впрочем, мгновение спустя мой взгляд потеплел, — соболезную твоей утрате, Дайе. До заката солнца я оставалась у себя. Мальчики не отходили от меня ни на шаг, а Михримах и Разие не сводили глаз с них. Хоть они и храбрились, но по братьям скучали. Мне казалось, что даже Ахмед и Гевхерхан веселее гулят в общей колыбели, вновь воссоединившись. Служанок я отпустила — Назлы еще не отошла от ранения, а Айджан и Гюльнихаль требовался отдых. Все эти недели они толком не спали из-за переживаний шехзаде. Вопреки привычному распорядку, я сама уложила детей спать, и лишь после этого, пошла к Сулейману. Сюмбюль заходил трижды, прежде чем я все же решилась встретиться лицом к лицу с супругом. Изо всех сил я тянула время. В моих покоях пахло медом, теплой выпечкой (Шекер-ага расстарался в честь нашего возвращения) и детским смехом. И я знала, что стоит мне покинуть их пределы, как вновь вернется пронизывающий холод, с которым я почти сроднилась за время в Старом Дворце. Так и случилось. За все то время, что мы были в разлуке, покои Сулеймана тоже стали казаться чужими, незнакомыми. Плечи даже под слоем соболя покрылись мурашками. Все казалось серым и далеким. — Соболезную твоей утрате, — я даже не посмотрела ему в лицо, — с уходом Валиде наше государство многого лишилось. — Гюльфем, — он взял меня за руки, и я подавила желание отстраниться, но глаз все же не подняла, — прости меня. Я был слеп, но, клянусь, больше никогда и ничто не заставит меня усомниться в твой верности! Ты — моя жена, самая великая моя драгоценность. Я молчала. Опять красивые слова, опять обещания. Сколько их уже было? Да, в чем-то я виновата сама, ворожила на него, чаровала. И все же, разве объяснишь глупому сердцу, где нельзя любить, а где нельзя разочаровываться? — Посмотри на меня, — он с нежностью приподнял мой подбородок. Вот только его пальцы ощущались непривычно жесткими и грубыми. — Ты не веришь… — его голос осел. — Тебе не понадобилось доказательств, чтобы избавиться от меня, Сулейман. К счастью, нашлись доказательства, чтобы меня вернуть. Иначе я бы никогда больше не увидела своих сыновей. Сулейман отшатнулся, словно я толкнула его. Лицо, прежде сиявшее нежностью, исказилось от внезапной вспышки боли и осознания собственной несправедливости. — Гюльфем… — он запнулся, и я увидела, как на его шее забилась жилка. — Я был ослеплен горем из-за Михримах и Валиде. Сонбахар плела свои сети слишком искусно, а я… я позволил сомнениям пустить корни в моем сердце. Но я не верил им до конца! Именно поэтому я не казнил тебя, а лишь… Я наконец подняла на него взгляд, и он замер на полуслове. В моих глазах не было ни тепла, ни былой покорности — только ледяная пустота, в которой отражались недели, проведенные в стылых стенах Старого Дворца — Мой кинжал, — он опустил взгляд и заметил оружие, прикрепленное к моему поясу. — Ты все еще носишь его? — Не расстаюсь с ним с тех пор, как меня попытались убить в Старом Дворце. Сулейман побледнел. Его рука непроизвольно потянулась к моей щеке, но он замер, не решаясь коснуться кожи, которую когда-то осыпал поцелуями, а потом — ударами. — Гюльфем, ты — моя жена, — прошептал он, и в этом слове было столько отчаяния, будто он сам пытался напомнить себе о неразрывности нашей связи. — Я даровал тебе свободу и свое имя, чтобы ты никогда больше не знала страха. Я клялся Аллаху беречь тебя… Я медленно опустила руку на рукоять кинжала. Камни, которые Сулейман подарил мне в знак восхищения моим умом после того кошмара, теперь были для меня твердой опорой. — Ты забыл об этом, когда выгнал меня из дворца, поверив слухам. — Я поверил своей матери! — Он рассек воздух ладонью от бессилия и досады, — я ошибся, Гюльфем, я знаю! Я думал об этом с того самого дня, как ты уехала. Каждую минуту я думал, что мог ошибиться, и когда это оказалось правдой, я… Он вновь схватил меня за руки. Затем отпрянул. И вновь подошел: — Что мне для тебя сделать? Что я могу сделать, чтобы ты простила меня? Хочешь управлять гаремом? Построить еще одну мечеть? О, Аллах, я готов отдать тебе санджак в управление! Нет. Всю империю! Сулейман не заметил, как повысил тон. Я невольно представила, как прямо сейчас, за стеной смеется хранитель его покоев, случайно услышав, как повелитель мира умоляет о прощении свою жену, предлагая ей разделить с ним правление государством. Посулы мужа были привлекательны, этого нельзя отрицать. Но я уже знала — как он щедро осыпает тебя дарами, с той же силой он и вгоняет тебя в грязь. — Что будет с Сонбахар? — мой голос прозвучал сухо, разрезая его восторженную тираду. Его лицо посерело. Плечи, только что расправленные в порыве страсти, поникли. Сулейман отвел взгляд, и я увидела, как его пальцы, украшенные тяжелыми перстнями, судорожно сжались на краю стола. — Я должен казнить ее. Она подняла руку на Валиде. Это предательство, которому нет прощения. Я хмыкнула, чувствуя, как внутри закипает горькая ирония. — Махидевран ты тоже должен был казнить. И что с ней теперь? Она живет в Старом Дворце, плетет интриги и ждет своего часа, когда ты в очередной раз выставишь свою хасеки за порог. — Гюльфем, я… — он шагнул ко мне, пытаясь поймать мой взгляд. — Ты не казнишь её, Сулейман, — перебила я его, не давая вплести в разговор очередные словесные кружева. — У неё двое родных сыновей и еще один твой сын под опекой. Джихангир и Баязид не заслужили участи сирот. Ты сошлешь её, как и Махидевран. Ты создашь в Старом Дворце змеиное гнездо из своих бывших «роз», а потом будешь удивляться, когда на наш стол подадут яд. Он опустил голову. Сулейман ненавидел казни, вопреки тому, что убивал людей сотнями на войне. Еще больше он ненавидел принимать такие решения в своем гареме. Он был султаном — тем, кто имел право хоть на тысячу женщин — и все же, я видела в нем то ли сентиментальность романтика, то ли детское нежелание выкидывать некогда любимые игрушки. Ему было удобно просто складывать их в далекий ящик и делать вид, что никаких неприятностей не было. Сулейман тяжело опустился на тахту. В мечущемся свете камина и свечей он казался не Повелителем Мира, а человеком, который заблудился, находясь в трех шагах от собственного дома. Его рука потянулась к моей ладони, но я не шелохнулась, оставаясь неподвижной и холодной, как мраморные колонны этого дворца. — Ты права, Гюльфем. Ради сыновей… я не стану проливать кровь их матери. Но она больше никогда не увидит солнца Топ-Капы. Завтра же Сонбахар отправится вслед за Махидевран. Я медленно опустила руку на рукоять его кинжала у себя на поясе. Острые грани рубинов холодили кожу, напоминая о ночи в Старом Дворце, когда я вырезала руну перехода — Эйваз. Смерть Валиде открыла эти двери, и я не собиралась позволить им захлопнуться. — Пусть будет так, — мой голос прозвучал ровно, без тени радости или прощения. — Но помни, Сулейман: Старый Дворец — это не ящик для неудобных игрушек. Это крепость, где твои кобры будут копить яд годами. — Гюльфем, — он поднял голову, и в его глазах я увидела мольбу. — Я сделаю всё, чтобы ты забыла этот кошмар. Я дам тебе власть, которую не имела ни одна женщина. Ты — моя жена. Гарем теперь твой. Наведи в нем порядок, какой посчитаешь нужным. В любой другой раз я бы прильнула к нему, зашептала слова любви, укрепляя свою власть через его слабость. Но теперь между нами стоял ледяной туман Старого Дворца и запах заплесневелого сыра на моем столе. — Я займусь этим, Повелитель. Ибрагим-паша поможет мне с новыми назначениями. А теперь… позвольте мне уйти к детям. Им нужно тепло, которого они были лишены по вашей воле. Я склонилась в безупречном, но формальном поклоне. Сулейман замер, его руки бессильно опустились. Он ждал тепла, а наткнулся на вежливую стену. Я развернулась и вышла из покоев первой, не дожидаясь его дозволения. Каждый шаг по Золотому пути отдавался в ушах сухим стуком моих новых рун в мешочке. Я вернулась. Я победила. Но Гюльфем, которая любила этого человека, осталась там — на холодном полу Старого Дворца. Или, быть может, еще раньше. Умерла, скрючившись от боли, в крови, после насилия над душой и телом. Тот человек, кем я стала, уже не поверит ни в его клятвы, ни в его любовь. И все же… Эпоха Айше Хафсы закончилась. Началась моя.