Песни познания

Вергилий так и не решил, кому из них повезло больше: Данте с пустым запястьем или ему со столь длинным потоком сознания, что он обнимал его руку. Читать Вергилий научился рано, но слова на запястье ему не давались: написаны будто от руки, а почерк кривой, скачущий, умирающий. Словно тот, кто это писал, не держал перо в пальцах многие годы, а как взял — не успел дописать. Он просил отца прочитать, но он отказался — сказал, что Вергилий должен подготовиться к этому сам. К матери он не подходил. Та тяжело приняла, что у Данте нет «родственной души» — что за глупость, заботиться об этой «родственности», когда сама живёшь с демоном! Она думала так и про Вергилия. Потому Вергилий и молчал, не желая её волновать. Но, что важнее, знал: она не поймёт. Впрочем, в этом они похожи. Вергилий, даже когда смог прочесть — ему было пять лет, — и сам ничего не понял. «Какое… слабое тело, — написано на запястье. — Магия… я должен усилить его с помощью магии… это нехорошо. Я глупец? Зачем я бегу? Это тело погибнет… довольно скоро… я не хочу умирать». Для людей эти надписи — то, что ты первым услышишь от своей родственной души. Об этом написано множество книг и стихов, об этом говорила мать — и всегда отказывалась называть имя своей настоящей «родственной души». Об этом отец упоминал вскользь. Он был больше занят тем, что успокаивал Данте: тот не желал понять, что демонам чужды людские связи. — Демоны замкнуты сами в себе, — в который раз объяснял ему отец. — Мы живём и умираем одиноко. Боюсь, это передалось и вам. Ваши души не похожи на людские. Значит, и «духовной связи» у вас нет. — Но почему вы с мамой вместе? — Мы выбрали это, — сказал отец. — Без помощи «сверху». Не обязательно сверяться по словам, чтобы любить и уважать друг друга. Но слова Вергилия — это что такое? «Слабое тело… это тело погибнет…» — значит, он встретит кого-то, кто будет умирать. «Магия…» — значит, этот «кто-то» будет знать по магию и, не очень успешно, пытаться её применить. «Я глупец? Зачем я бегу?» — значит, с этой фразой что-то здорово не так. «Такое не скажешь другому, — наконец-то понял Вергилий годы спустя. — Такое можно спросить только у самого себя. А люди разговаривают сами с собой, когда больны… боятся… умирают». Мысль о том, что его «родственная душа» будет на пороге гибели, могла бы ужаснуть человека. Но Вергилий — не человек. Чужая смерть станет его проблемой только тогда, когда он этого «чужого» увидит. Поэтому он замотал запястье платком, наплёл матери что-то про нигерийские церемониальные браслеты и забыл обо всём этом. Не вспомнил и тогда, когда отец, отдавая ему Ямато, сказал: — Этот меч смог разделить пространство на мир демонов и мир людей. И если случится, что ты… — отец хмурил брови так, будто ему тяжело говорить. — …твоя демоническая половина начнёт разрушаться… вряд ли это произойдёт, скорее молния ударит, чем всё сложится настолько плохо… в общем, Ямато может помочь пережить это. — Ямато может поделить меня на человека и демона? — сам Вергилий не понимал, почему отец так боится: всё это будет нескоро, если будет вообще. Ему, скорее, нравилось чувствовать себя вооружённым. — Да. По отдельности им станет легче. Но после этого твоим частям нужно объединиться как можно скорее. Боюсь, демон не поймёт, почему ему надо вернуться, они глупы и совсем не думают о будущем… но люди очень изобретательные. Я верю, ты справишься.

* * *

Не сыпься он в пыль — оценил бы злую иронию. Всё, как и предсказал отец, стёршийся и из памяти, и с портрета. Молния ударила; его демонская часть — перетянутая струна, сломавшийся меч, загноившаяся рана — перестала справляться. Стала сыпаться, заживо облетать тем же прахом, в который превращаются тела демонов. Они не тлеют; не из праха взяты и не в прах возвращаются. Они, пришедшие из ниоткуда, уходят в никуда. Это — неизбежность. Это — то, чему глупо противиться. «Желающего судьба ведёт, нежелающего — тащит» — вот величайшая мудрость, которую могут дать люди. Он должен отдаться судьбе и уйти, не чиня себе лишних страданий — одно их отсутствие может показаться блаженством. У судьбы — руки Данте. Если бы не это — Вергилий бы согласился быть ведомым. Но та судьба, у которой руки Данте, должна заплатить. Путь тащит, пока от натуги не разойдётся кожа и не расщепятся мышцы. — Разбей ту тяжёлую цепь, что хладом кости сковала!.. — голос сорвался в хрип от боли, что несло жало Ямато. И всё раздробилось; и хлынули мимо тёмные стены, и пол ударил в оголённую спину, вышиб из слабой груди весь воздух. Руки не слушались. Стоило попытаться на них приподняться, задрожали под собственным весом. «Какое… слабое тело». А сзади ревело и жгло. Демон — выпрямившийся, вставший во весь рост, наконец-то свободный — был так уверен в себе, что проливал свою силу на треснувший дощатый пол так же щедро, как тропический ливень роняет наземь целые реки. «Магия… — тонкая, словно кожей обтянутая кость, рука потянулась к осколку этой силы. — Я должен усилить его с помощью магии…» Осколок превратился в линии печатей, которыми демоны скрепляют сами себя. Но стоило моргнуть, как всё пропало. Печати нет; ничто не защитит от распада. «Это нехорошо». А сзади ревёт и беснуется; а сзади — настоящий Ад. У него — у «этого», ведь демоны не знают пола — есть Ямато. Ему ничего не стоит вернуться в Ад и затащить это тело — его, ведь люди знают пол — с собой. Оставалось только ползти вперёд. Мышцы горели от незнакомой доселе натуги. «Я глупец? Зачем я бегу?» Рука заскользила; кожу жгла боль. Зубы стукнули друг об друга, когда голова ударилась об пол. И как с этим выжить? Да и если убраться отсюда — сколько он протянет без силы, что скрепляла его? У него всё ещё не людская душа — хрупкая, но самодостаточная; не нуждающаяся ни в чём, кроме своего отдельного тела. «Это тело погибнет… довольно скоро…» Пальцы ткнулись в обложку книги. Сколько она здесь лежала? С того самого дня? Пережившая кошмар того дня и ждущая, когда её прочитают? Он поднял голову. Обложка перечёркнута размашистой галочкой; v — специально для неразумных братьев, любящих трогать чужое. Это не помогало — Данте любил притворяться, что не умеет читать. «Я не хочу умирать». Тогда он выбрался. Тогда его спасла — впервые с тех пор, как не стало отца — слишком говорливая птица. Снова понеслась кавалькада крови, случайных убийств и попыток заключить сделку… когда он перестал этим заниматься? Лет в пятнадцать? Или ещё раньше? С клиентами Данте был гораздо великодушнее, чем когда-либо был с братом. Шумела вода за дверью; Ви сидел на диване, по сравнению с сиденьем электрички казавшимся мягчайшим из лож. Разговор и вспышка гнева, почти выплеснутая Данте наружу, утомили его так, что ломило виски. Читать было невозможно. Спать — тоже: не в одном помещении с Данте. Только сейчас, бездумно глядя на правую руку, Ви понял, что слова изменились. Это больше не унизительный поток сознания какого-то слабака на грани смерти; это — пара лаконичных строчек, наполовину скрытых за перчаткой. Пришлось её стянуть. Прочесть: «Разбей ту тяжёлую цепь, Что хладом кости сковала» Последнее, что сказал Вергилий перед тем, как исчезнуть; первое, что услышала та его часть, которая теперь называет себя Ви. «…вау! — смех Грифона скрёб внутри головы, заставлял её ломить сильнее. — Да мы теперь в мелодраме играем! Я, конечно, догадывался, что ты тот ещё самовлюблённый эгоцентрик… но чтобы буквально!.. ну ты даёшь, Ви». Похоже, он и есть тот слабак, агонизирующие мысли которого занимали всё запястье. Похоже, поэтому из двух сыновей Спарды надпись была только у Вергилия — «демоны замкнуты сами в себе». Похоже, отец знал обо всём с самого начала — потому и отдал Ямато, с которым так просто удваивать сущности, ему. «…замолчи, — устало подумал Ви. — Для Уризена это ничего не значит». «Нет, конечно, из вас двоих гладить по голове надо только тебя. Но вот для нашего принца…» «У меня… у Вергилия и без того будет, чем заняться». «Из-за этих занятий мы и докатились до этой трагикомедии… я не жалуюсь. Если бы он тогда не убился об Мундуса — нас бы здесь не было. Но отдыхать тоже надо. Ты уж напомни этому королю Ада, что сидеть на жопе ровно — тоже полезно». «Ты не можешь верить, что он меня послушает. Он довольно… чётко обозначил свою позицию». «Я надеюсь! Люди, говорят, могут горы свернуть, если на что-то надеются. Так что давай ты хоть раз в жизни понадеешься на что-то хорошее и всадишь трость в выкинувшего нас придурка, договорились?»

* * *

Вергилий, задрав рукав, смотрел на своё запястье. Надпись видна только частично: Данте поймал его острием меча, и разошедшаяся кожа не давала разглядеть агонизирующие мысли «слабака». «Слабака», действия которого уничтожили нового короля Ада. Нового бога, раз Мундуса теперь нет и свято место опустело. Вергилий чуть не рыкнул от досады. И откуда у него столько ошибочных мыслей? Рыкнул бы, но привлекать внимание Данте не хотелось. Тот и так смотрел на него в упор. Ловил каждый жест. — Не сейчас, — пришлось просить отсрочку: почему-то Вергилий, по сравнению с уже оправившимся Данте, не так быстро залечивал раны. — Даже не думал, — Данте, обманчиво-безоружный, показал свои ладони. — Просто интересно, с чего ты стал так часто пялиться на своё запястье. Вергилий одёрнул рукав. Меньше всего ему хотелось посвящать Данте в свою внутреннюю жизнь. — Знаешь, я раньше тебе завидовал, — зачем-то заговорил Данте, постукивая пальцами по колену. — Думал, что это просто несправедливо: у тебя, строящего из себя демона, родственная душа есть, а я пытаюсь жить по-человечески, и никаких поблажек. Потом стало не до этого, но… все имеют право думать о херне в семнадцать лет. Это в нашем возрасте пора заканчивать. Вергилий нахмурился. Только чужих нападок ему и не хватало. Подними Данте на него меч — было бы проще им обоим. — Неро, кстати, тоже «пустой», — зачем-то сказал Данте. Это Вергилия удивило. — Разве у него нет… возлюбленной? — слово слишком человечное, чтобы вспомнить его сразу; чтобы оно укладывалось в речь Вергилия. — Есть. Но надписи не совпадают. Впрочем, если бы мама беспокоилась о надписях, нас бы тут не было… — …никогда не понимал, как она пошла против судьбы, — кожа наконец-то срослась, и Вергилий, снова подняв рукав, стал стирать с надписи кровь. — Никогда не понимал, откуда ты её вообще взял, эту твою судьбу, — цыкнул Данте. — Греков обчитался? — Римлян. Греческие стоики не так много написали, — вздохнул Вергилий. Данте убедить у него никогда не получалось. Но, что страшнее, сейчас он не знал, во что верил сам. — Не важно. «Желающего судьба ведёт, нежелающего — тащит». Если в этом изречении есть доля правды и если эти надписи на запястье — часть «судьбы», то Вергилию стоит покориться. Снова разорвать свою плоть Ямато, надеясь, что он поймёт изменённый замысел хозяина. Но есть ли эта «судьба», если три человека, которых он знал, позволили себе не руководствоваться этими надписями? «Мы выбрали это», — говорил отец. «Нас бы тут не было», — говорил Данте. Что со всем этим делать? — Ты не наткнулся на того, кто твою тираду выдал? — спросил Данте. — Не поверю, что ты искал специально, но чем чёрт не шутит… Сказать? Не сказать? Людям проще принимать решения, когда они смотрят на другого. Даже если не спрашивают этого другого напрямую. Да и что может Данте? Посмеяться, разве что. Смех никого не убивал. — Да, я… «наткнулся», как ты сказал, — Вергилий сцепил пальцы в замок: даже в момент откровения тело захотело отгородиться. — Неужели? — Данте криво улыбнулся, сложил руки на груди. Похоже, закрытость — их семейная черта. — Даже боюсь спрашивать, кто это. Явно же не мать Неро. — Та женщина не имеет ко мне никакого отношения, — отрезал Вергилий. — Тогда кто эта несчастная? — Несчастный, — поправил Вергилий. — Причина, по которой я всё ещё здесь. Без него ты бы убил Уризена, и меня бы просто не стало. Сначала Данте смотрел на него, склонив голову, с недоумением на лице. Потом — рассмеялся. Хрипло, каркающе, перебудив всех окрестных тварей, если кто-то до сих пор остался в живых… его смех скрёб внутри головы не хуже грифонова. Вергилий почувствовал, что у него заломило виски. Так же, как у Ви. — …твою мать, серьёзно? — Данте хлопнул себя по колену и протяжно выдохнул, силясь успокоиться. — Я, конечно, знал, что ты нарцисс, каких поискать, но чтобы так!.. А я ещё думал, чего там отец нёс про демонов и замкнутость на себе!.. ну, поздравляю, что. Дело личное, как говорится. Сам себя не полюбишь… — Ты закончил? — резко спросил Вергилий: болтовня Данте всегда его утомляла. На такую личную, во всех смыслах, тему — утомляла вдвойне. — Ну, слушай, я же не виноват, что эта надпись сыграла самым проклятым способом… ладно, всё. Всё. Всё равно Ви, похоже, концы отдал, как того мусорного божка прикончил. — …он не мёртв. — Если он у тебя в голове, то мне страшно за него. Вергилий, слишком занятый своими мыслями, спустил укол Данте с рук. Он может вернуть его без особого труда и поддерживать его жизнь сколь угодно долго — впервые, кажется, в жизни у него нет грызущего чувства бессилия. Но стоит ли его возвращать? Три человека пошли против судьбы. То, что они это сделали, доказывает, что надпись не обещает согласия. Нежности. Или чего там люди ждут от «родственных душ». Но демоны замкнуты сами в себе. А себе навредить сложнее, чем кому-то другому — пусть Вергилий справлялся с этим пугающе-хорошо. Значит, ошибка будет стоить немного. Гораздо меньше, чем если бы на месте Ви был кто угодно другой. — Скоро вернусь, — бросил Вергилий. — С тобой не сходить?.. — он спиной чувствовал взгляд Данте. — Как хочешь. Не убейся там. Неро не простит, если я тебя здесь потеряю. Как будто Неро может быть дело до благополучия существа, лишившего его руки. Он остановился за откосом, вдали от глаз Данте. Кроме него ничего живого здесь нет: часть демонов приучилась избегать потомков Спарды, остальные — гибли под мечами. На этот раз Вергилий не стал ничего говорить, хоть и чувствовал смутный интерес — изменится ли строка на запястье? Но он молча, не издав ни единого звука, ударил себя Ямато. Подал руку Ви, упавшему в белую призрачную траву. И, когда тот встал на ноги, прислонился губами к надписи на его запястье. Это — единственное признание, на которое он способен. Во всяком случае, пока что.