Песни познания

Эребий представлял себе родной мир отца — его Тартар, в сотни раз более ужасный, чем Тартар аэдов — чем-то вроде бесконечной арены, где земля черна от спёкшейся крови, а корчащиеся твари поят землю снова и снова. Эребий думал, что это будет достойное испытание — выжить там, где величайшие из демонов встречали гибель, и только затем вернуться в мир людей, чётко зная, на что ты способен и в чём ты по-настоящему нуждаешься. Эребий надеялся, что Тартар срежет с его рассудка иллюзии, как нож мясника срезает жертвенное мясо с костей… Он ошибся во всём, кроме последнего. Тартар и впрямь уничтожил его иллюзии. Одним простым фактом: этот мир пуст. Эребий чувствовал себя Неоптолемом, прибывшим под Трою в вечер смерти его отца. Ему обещали зрелище худшей из битв, но утаили, что всё кончилось до того, как он сошёл наземь. Эребий видел следы этой битвы в бороздах на камнях в сотни раз более твёрдых, что рождала Гея; видел её в озёрах стылой крови, на язык отвратительно вязкой — не гнилой, в Тартаре ничто не гниёт; видел пустой трон мерзейшей мощи, с которой сражался отец… Он пытался вызывать бога на бой. Он поднял меч дрожащей рукой, ослабелой после ран, нанесённых ему братом, но никто не явился. Он остался один. Это одиночество расцвечивали только до безумия редкие стычки с демонами, оказавшимися намного более слабыми, чем их сородичи из мира людей. Это одиночество в какой-то момент настолько раздавило Эребия, что он решил оборвать его единственным доступным здесь способом — разделив себя так же, как отец некогда разделил владения демонов и людей. Эребий не придумал ничего лучше, как назвать свою человеческую душу первой буквой своего имени. Эпсилон. С Эпсилоном стало только хуже.

* * *

— «Вспять возвратися ко мне, кораблям даровавши спасенье; рати ж ахеян оставь на полях боевых истребляться…» Эпсилон оказался невоздержан. Слишком смел и открыт там, где стоит устыдиться открытости и где нужно отстраниться, чтобы сохранить лицо. Поэтому он, как всегда, лежал на коленях Эребия, что привалился к защищающей от нападений сверху и сзади скале, и читал по памяти тогда, когда нужно прислушиваться к грядущей опасности. Его болтовня может обойтись им слишком дорого. К сожалению, у него был слишком сладостный голос, чтобы его затыкать. — «Если б, о вечный Зевес, Аполлон и Афина Паллада, если б и Трои сыны и ахеяне, сколько ни есть их, все истребили друг друга, а мы лишь, избывшие смерти, мы бы одни разметали троянские гордые башни!»… — Если ты углядишь здесь хоть одну башню — буду безумно тебе благодарен, — вздохнул Эребий. Чёрное небо. Чёрная земля. Его хитон, бывший синим, теперь почерневший от крови и грязи. И его чёрный пеплос, в который кутался Эпсилон, прикрывая мягкие белые волосы, шедшие крупными волнами — почти как у матери, когда она распускала узел. — Откуда? Разве демоны умеют строить? Эребий угрюмо поджал губы. Неприятно признавать свою ошибку. Но не признать он не мог: даже гортинская башня не была творением демонов. Они были лишь стражей. Рабами. Не хозяевами. — Не знаю, что мы здесь до сих пор ищем… — вздохнул Эпсилон. — Нам нужно вернуться. — Зачем? — Эребий безразлично передёрнул плечами. — Скитания здесь ничем не отличаются от скитаний там. — Я скучаю по морю, — Эпсилон ткнулся лбом в его живот, требуя ласки. — По небу, у которого есть цвет кроме чёрного. По вкусу оливок, по траве… по Орфею. Имя брата заставило Эребия скрипнуть зубами. Он не собирался прощать Орфея за то, что тот поднял на него оружие. Не собирался — а что-то упрямое шептало, что прав был он, а не Эребий. К тому же, зачем думать о правоте? Эребий искал отцовой силы, чтобы — в отличие от него — суметь защитить тех, кто ему дорог. Чтобы распрямиться во весь рост и сказать: «Да, я считаю этих людей своими, и я буду стоять за них крепче, чем гражданин стоит за свой полис». Кого он защитит, сидя в Тартаре? — Мы — Ахиллес и Патрокл без Трои, — продолжил Эпсилон; повернул голову, посмотрел на него снизу вверх. — Здесь нет богов, способных нас убить. И что же мешает нам вернуться домой с чужих берегов? — У нас нет дома. — Есть. Пока твоя кровь жива — у тебя есть дом. Дом — это не место, а люди. — …он не станет меня слушать, — Эребий покачал головой: и почему его душа так наивна? — Станет, — Эпсилон смотрел на него прямо и неотрывно — он, бессильный, позволял себе взгляд, которого избегали и сильнейшие. — Если ты не собираешься стирать с лица земли полисы — станет.

* * *

Эребий смутно припоминал эту речушку; этот лес — хилый и чахлый, взбирающийся на каменистые холмы; это скорбное небо… Была ночь — слишком душная в сравнении с сухим воздухом Тартара. Они вывалились из портала на каменистые почвы. Эпсилон, должно быть, ободрал ладони. Ободрал — а всё равно прижимался к земле лбом с таким благоговением, будто встретился лицом к лицу с божеством. — …мне нужно помыться, — сказал Эребий, когда Эпсилон наконец-то отмер. — Посторожи. Он бросил ему меч, снял хитон и, положив его в воду и придавив камнем — вода после него окрашивалась чёрным, — вошёл в реку. Вода холодная и быстрая — как с пригорка текла. Эребий, зачерпнув её в ладони, отпил — прохлада обожгла язык, привыкший к вязкому теплу крови. Затем попытался хоть немного отмыть волосы. Он срезал их в Тартаре, когда понял, что они только мешаются — короткие обрубки падали на лицо. Послышался шелест, стук копыт, росчерк разрезаемого воздуха… Эребий, осев в воду — в самом глубоком месте вода была ему по пояс, — посмотрел из-за плеча. Эпсилон наставил остриё меча на юношу, выглядящего очень знакомо. Не будь он среднего роста — Эребий бы принял его за Орфея. — Прошу прощения, — Эпсилон, похоже, тоже почувствовал родство — и убрал меч гораздо быстрее, чем сделал бы Эребий. — Мы с моим спутником привыкли сначала бить, а потом спрашивать… но ты выглядишь достойным человеком. — Ага, — юноша скорчил угрюмое лицо. — Спасибо на добром слове. Но я в ответ тоже могу ударить. Он подвёл к реке коня — чёрного с белой, как череп, мордой, — которого держал под уздцы. Его самонадеянность, кажущаяся отчего-то очаровательной, заставила Эребия усмехнуться. Он вышел из воды и попытался привести хитон в подобие порядка. Его нужно менять. Конечно, его нужно менять, но до этого момента придётся как-то дотянуть. Эребий был бы глупцом, если бы надеялся на свою Навсикаю. — Как тебя зовут? — спросил Эребий у юноши, что скрёб бока коня, измаранные в крови — явно демонской. — Ликаон, — ответил он, даже не повернувшись. — Сын Орфея? — …племянник, — теперь он повернулся; сходство с Орфеем развеялось — у Ликаона лицо гораздо более скупое, могущее с возрастом стать хладнокровным. — А ты… э… Эребий? Эребий кивнул. — О… ничего себе, — Ликаон почесал затылок, растерянно глядя на него. — Ты же вроде бы в Тартар упал… — Там оказалось довольно уныло, — усмехнулся Эпсилон, комкая пеплос дрогнувшей рукой. — Видимо, много воды утекло, пока мы пытались вернуться. Эребий всё смотрел на Ликаона. Думал о том, что значит этот «племянник Орфея». Всерьёз думать о том, что у них есть ещё один брат или сестра, попросту смешно. Так что… …Орфею предстоит многое ему объяснить.