Песни познания

На самом деле, разум — глупая штука. Ему надо, чтобы всё было ясно. Чтобы всё было известно наперёд, а что неизвестно — укладывалось в две-три точные схемы. Чтобы всё было… правильно. Только правильность диктует не жизнь. «Правильность» диктует он сам. В общем, Ви, когда назвал демона, остервенело отказывающегося от имён, Уризеном, оказался пророком: тот имел цель, имел власть и не имел даже мысли, что можно иначе. Как это «иначе» выглядит, Ви и сам не знал. Он, в конце концов, здесь не для того, чтобы знать. Он здесь, чтобы желать того, что отобрано Уризеном. Что недостижимо в непредсказуемом, как шахматная доска спустя шесть ходов от «неправильного начала», человеческом обществе. Чего он оказался лишён с самого ухода отца. Желание простое, примитивное даже: быть защищённым и любимым. С первым всё более-менее удалось — если не Вергилий, то кошмары останутся на его стороне до конца. Право желать первого не нужно выторговывать: даже пресноводные гидры сжимаются в попытке защититься, когда их примитивной плоти касаются иглой. А вот второе… второе пока что ограничивалось тем, что Вергилий его терпел. Это удобно — терпеть. Это у Вергилия получалось с особенным вкусом. Он чудо как хорош, когда терпит. Все эти скупые, прерывающиеся на середине жесты и плотно прижатые к телу локти, заменяющие объятие; это едва заметное покусывание нижней губы — лучше бы он кусал губы Ви, обоим стало бы намного проще… в общем, Ви теперь понимал, почему та женщина, убеждённо считавшая его «бревном», раз за разом к этому «бревну» возвращалась. Ви не понимал, почему незнакомой и дающей взамен только крышу над головой и возможность гладить кошку женщине было даровано право забраться под глухую одежду, а ему — самому себе — нет. — Я не понимаю, зачем это тебе нужно, — и вздох такой раскатистый, такой хрипловато-томный, несмотря на все попытки казаться сухим, что у Ви от одного этого тона взбудоражено теплели пальцы. — Не поверишь, но… Справедливости ради, у Ви есть преимущество перед той женщиной — его готовы терпеть гораздо дольше. Поэтому он взял левую руку Вергилия за запястье и прижал ладонь к своей щеке, мысленно посетовав на то, что перчатка забирала у него возможность касаться кожи. — …быть рядом — уже достаточная причина. Вергилий нахмурился. Он понимал. Конечно, он понимал — он сломан, а не глуп, это разные вещи. Но что-то, что Ви называл «Уризеном», запрещало ему это признать. К счастью для них обоих, Ви тоже умел терпеть. И демона, который так полюбил отравлять их жизнь — в том числе. — Вергилий… — Ви покорно склонил голову набок, поглядел снизу вверх — в правильных обстоятельствах подчиниться тоже приятно. — Разве ты не боролся за силу столько лет, чтобы забыть о «причинах»? Ты можешь делать всё, что захочешь… но ты всё ещё противишься! Какая напрасная трата жизни — бесконечно противиться. У Ви нет проблем с тем, чтобы признавать свои желания. Поэтому он скользнул змеёй вверх, сел на колени. Руками он провёл по предплечьям Вергилия, даже в их келье затянутым в тяжёлый плащ, и, забравшись под рукава, стал оглаживать запястья. Под кожей чувствовались жилы. Эти жилы, без сомнения, могли сломать Ви в любое мгновение. Этому желанию, без сомнения, Вергилий не противился. Его он просто не испытывал. — …ты отступать не собираешься, да? — со вздохом спросил Вергилий. — Ты действительно хочешь, чтобы я отступил? — Ви не собирался так просто его отпускать. Взгляд стал задумчивым. Вергилий тоже повернул голову набок. Теперь он касался лица Ви по собственной воле. По собственной воле — и от этого знания что-то трепетало в груди, что-то жгло и горело, но в этом огне хотелось остаться. Шептало на грани сознания: тебя выбрали; тебя желают; тебя любят. Разве это не то, ради чего стоит жить? — Ты запер дверь? — и всё-таки Вергилий опять ускользнул. Ускользать он умеет почти так же хорошо, как терпеть. — Как всегда. Вергилий высвободил руку только затем, чтобы положить её на затылок Ви. Закрыл глаза — высшая степень доверия, на которую они оба способны — и поцеловал его. Губы жёсткие, ещё хранящие следы укусов — чем незначительнее повреждение, тем меньше тело полудемона хочет его исцелять. Ви это нравилось: трогать, ощущать, знать, какая за всеми этими едва заметными следами прячется жизнь. Ви нравилось и то, что ему позволили стянуть тяжёлый плащ. Расстегнуть жилет — и чем он думал, когда нашёл вещь с таким сложным кроем? — и провести руками по телу. Оно похоже на рукоять Ямато: стройное, рельефное, бледное, без намёка на лишнее. Ви скользил по нему руками, целовал ключицы и откинутую шею. Вергилий шумно дышал. Его руки покоились на лопатках Ви, замершие в нерешительности. — «Душа чистого наслаждения не может быть загрязнена», — сказал он в самое ухо Вергилия, не отказывая себе в удовольствии прихватить мочку губами. — Я весь твой. Делай, что хочешь. — А если… — Ви подумал, что никто ещё не одерживал такую победу — вырвать у привыкшего ко всему полудемона полустон-полувыдох. — Я дам знать, если что-то пойдёт не так, — усмехнулся Ви. — Но это должен спрашивать я, тебе не кажется? Вергилий поднял брови. Ви не видел ничего прекраснее, чем его белые волосы, рассыпавшиеся по лицу, к которому прилила кровь. — Победа чувственности над мертвенным разумом, любовь моя… — Ви, пользуясь заминкой, заставил Вергилия лечь на спину и вклинил своё колено между его ног. — …выглядит именно так. Вергилий усмехнулся. Его холодные руки легли на талию Ви. Он мог бы сбросить его или подмять под себя. Но по его расширившимся, занявшим почти всю бледно-голубую радужку зрачкам Ви видел — желать подчинения может не только он. — Бери своё, победитель.