Летавец

“Известно всем и каждому на Руси, что такое за диво – огненный змей. Все знают, зачем он и куда летает, но вслух об этом никто не решается говорить. Огненный змей – не свой брат, у него нет пощады: верная смерть от одного удара. Да и чего ждать от нечистой силы! Казалось бы, что ему незачем летать к красным девицам, но поселяне знают, зачем он летает, и говорят, что если огненный змей полюбит девицу, то его зазноба неисцелима вовек. Такой зазнобы ни отчитать, ни отговорить никто не берется…” (Иван Петрович Сахаров, “Сказания русского народа о семейной жизни своих предков”)

Дом, в который они заехали, был старый, но добротный: настоящий деревянный сруб с большой кирпичной печью, погребом, лавками вдоль стен и чердаком. Чердак для жилья не особенно годился, но детям так понравился небольшой закуток с кроватью, что они упросили отца ночевать именно там. Пришлось пойти на уступки и полдня приводить помещение в порядок. Но Дима о затраченных усилиях не пожалел — наверху было тепло и почти не дуло в отличии от нижнего этажа, где в некоторых местах имелись солидные щели. Единственным и весьма существенным недостатком было отсутствие электричества. Наверно, узнай об этом кто-то из знакомых, не поверил бы, что Позов согласился жить в таком доме, да еще и с детьми. Но он слишком долго планировал эту поездку, слишком тщательно все взвешивал, чтобы сейчас из-за этого все отменять. К слову сказать, во всей деревушке с электричеством была ну просто беда. Удивительного в том было мало — такая-то глухомань — но Дима до сих пор удивлялся местным, которые жили жизнью пятидесяти-, а то и столетней давности, словно все село когда-то давно попало во временную дыру да так там и застряло. А он — путешественник во времени, волею случая попавший в этот забытый Богом маленький самобытный мир. Конечно, как только они заехали, тут же стали предметом обсуждения любопытных соседей. В гости повадились сердобольные советчики, считающие своим долгом предостеречь от житья в этом доме, рассказать местные легенды — мол, дом нечистый, в нем ведьма жила, да еще и по соседству с кладбищем. Дима от советов только отмахивался, тем более что давали его посетители один чуднее другого — то бабка, сама похожая на местную колдунью, то старый дед, которому сто лет в обед, то местный чудаковатый мальчишка. Дед Лёня с виду был блаженный. Он жил напротив и поэтому заявился в гости первым. Тут же стал расспрашивать, что да как, откуда приехали, надолго ли и, конечно, ввернул пару страшилок о местном кладбище. Дима хотел было вежливо прогнать его, но детям так понравилось, что он про Диму все угадывает, ничего о нем не зная, что пришлось оставить. Самому Диме это совершенно не нравилось. — Сквернословишь ты, — говорил дед. — То грех большой. Дима при детях старался не выражаться и решил для себя, что старик это просто угадал. — Шутовством занимаешься. Скоморошничаешь. Народ потешаешь, — продолжал назойливый гость. — В том греха нет, токмо в церковь надобно по выходным ходить, причащаться. А с жинкой зря разбежались — детишки маяться будут. Дима разглядывал старика и думал: хитрый, черт. Блаженным прикидывается, а у самого спутниковая антенна с боку дома торчит. Телевизор, небось, восемьдесят каналов показывает, вот и Диму он узнал. Даром, что в глуши живет, а знаменитостей знает. Неудивительно, если ютубчик с телефончика посматривает. Вообще, дед Лёня был чуть ли не единственным обладателем телевизора на всю округу. Как оказалось, он еще и трактористом подрабатывал. Весной распахивал поля под посевы, осенью помогал урожай собирать, а зимой был единственной транспортной артерией в деревушке. Именно он помог Диме вылезти из сугроба, в котором его внедорожник наглухо застрял, едва они проехали указатель. Одним словом, дед Лёня в деревне был личностью популярной и очень востребованной. А уж заливать любил похлеще самой желтой газетенки. Но дети верили, что дед и правда ясновидящий. В какой-то момент даже Дима поверил, почувствовав внутри нехороший холодок: что если дед и впрямь непростой? Что если узнает его главную тайну? А дед смотрел на него внимательно и хитро, того и гляди выдаст при детях со всеми потрохами. — На душе у тебя тяжко, — сказал он, и взгляд его стал неожиданно серьезным. — Тоскуешь по дорогому человеку. Тоска эта — грех, но сердце у тебя доброе, любящее, за это тебя Бог и бережет. Дима нервно сглотнул, чувствуя, как щиплет в горле от подступающих слез, и невольно потянулся за сигаретой. — Курево дымить — с чертями знаться! — воскликнул старик, размахивая перед собой руками, и тут же в его глаза вернулась знакомая безуминка. У Димы на сердце немного полегчало. Вечером зашла соседка баба Маша, принесла пирогов, варенья к чаю и здоровенную икону в золотом окладе, укутанную в плотную шерстяную шаль. Дима попытался от нее отказаться, но бабка заупрямилась — развернула икону и давай ходить с ней по дому. Ходит, молитву шепчет и каждый угол крестным знаменем осеняет. Наконец, обойдя в доме каждый закуток, она остановилась посреди комнаты, растерянно озираясь. — А где ж красный угол? Тьфу ты, ведьмин дом! Даже икону поставить некуда. Она прошла к противоположному от печки углу возле входа и водрузила свою ношу на низенький сервант. Снова перекрестилась и поклонилась в пол. — Баб Маш, ну зачем? — сделал очередную попытку отказаться Дима. — Она ж небось старинная и дорогая. — Молчи, — цыкнула старушка. — Ишо спасибо скажешь. У тебя дитки малые, их оберегать надобно. — От кого оберегать-то? — усмехнулся он. — Здесь глушь, бездорожье, морозы стоят. Да и брать у вас в деревне нечего, вот разве что икону эту. Кто сюда в здравом уме полезет? — Бояться надо не живых, — со знанием дела сказала бабка и упрямо поджала губы. Ее белесые глаза при этом стали немного безумными. — Обычно наоборот говорят, — проворчал Дима. — Ты молодой ишо, ничего не знаешь, потому так говоришь. Дима взглянул на икону — она и правда выглядела старинной. Образ Богородицы на ней практически стерся и угадывался скорее интуитивно, но даже сквозь потертости и патину было видно, насколько он красивый. Дима не особо разбирался в церковном искусстве, это скорее к жене. Она бы сейчас рассказала, что эта икона кисти, скажем, самого Андрея Рублева, а то и вовсе Феофана Грека, и объяснила бы, почему она так считает; что работа эта редкая, что лик на ней выписан очень тонко и искусно и словно озарен внешним и внутренним светом, потому что тени вокруг ее лица наложены особым образом. Именно поэтому кажется, что икона светится. Но жены рядом не было, поэтому Дима просто любовался старинному произведению искусства и дивился тому, что оно хранится у обычной старушки, которая к тому же готова отдать это самое произведение первому встречному. — Баб Маш, а расскажите, что за история с ведьмой тут произошла? — попросил он, переводя тему разговора. — Поздно ужо, — заупрямилась старушка, начиная суетливо собираться. — На ночь такие истории не рассказывают. — Ну баб Ма-аш, — заныла Савина, — ну пожа-алуйста! — А тебе спать пора, малая, — прокряхтела бабка. — Да и мне тоже. — Да бросьте вы, — поддержал дочку Дима, — раз пришли, небось, сами рассказать хотели. Давайте-ка, я вам еще чайку налью с бергамотом, как вы любите, а, баб Маш? И конфеты берите — не стесняйтесь. — Грех это, — пробубнила бабка, но конфетку взяла, ловко распаковала фантик и тут же сунула в беззубый рот, начиная неприятно пережевывать. — Ладно уж, расскажу, — сдалась, наконец, старушка. — Лет сто, а может двести тому назад жила в ентом доме самая настоящая ведьма. Говорят, ей отроду было пятьсот годков, а выглядела она молодо, словно девка навыданье. Местные ее сторонилися — молодежь в компанию не брала, хороводы водить не пускала, потому как все ее побаивались. Говорят, она потому на окраине поселилась, чтобы сподручней было по ночам на кладбище ходить. А ходила она туда, чтоб могилы раскапывать да мертвецов поднимать! Савина испуганно ойкнула, и Дима ей незаметно подмигнул, мол, послушаем, что дальше наплетет. — И что, она действительно мертвых поднимала? — спросил он. — Не знаю, я тогда ишо не родилась. Но бабка моя мне рассказывала, что могилы находили разрытыми и пустыми. А узнали случайно: местный мальчонка пошел по грибы да заблудился, шатался по лесу до самой темноты, вышел к кладбищу да и свалился в разрытую могилу. Хорошо, нашли яво. А мертвецы те по ночам по деревне бродют, особливо на святки, в окна скребутся, стонут и хлеба просють. Савина снова вздрогнула, боязливо оглядываясь за окно — за ним была непроглядная темнота. Да уж, подумал Дима, в таком доме да без электричества с одним только светодиодным фонариком и масляной лампадой такие рассказы действительно слушать жутковато. — Стали в деревне дети пропадать. Говорили, их мертвяки утаскивали в лес и съедали, — продолжила бабка. — И что местные, изловили ведьму? — Хотели было изловить, да барин помешал. Он тут, неподалеку, жил, в деревню нередко заезжал да на ведьму енту глаз положил. Так она яво приворожила, что совсем ума лишился — супротив отца пошел. Ну, дело к свадьбе, поженилися, детки у них родились. Говорят, барина она так околдовала, что он был словно кукла: куда она скажет, туда он и пойдет, все, что ни попросит, сделает. К тому времени они уже в поместье у него жили. Прожили так около года, а потом она с цыганом сбежала. Барин за ними погоню хотел отправить, но она его проклятьями осыпала, и дом загорелся. Так он и сгорел в ём заживо вместе с крепостными. А деревня всю ночь слушала крики и стоны, да сделать никто ничаво не мог — огонь был зачарованный. — А с детьми что стало? — А никто не знает. Толи вместе с домом сгорели, толи мать их с собой забрала — все одно сгинули. На том баба Маша свой рассказ закончила, и Дима проводил ее до дверей, сокрушаясь о том, что дети теперь спать не будут. Но вопреки его ожиданиям они уснули довольно крепко — то ли свежий воздух повлиял, то ли обильные впечатления. Проснулись они далеко за десять бодрыми, веселыми и прекрасно выспавшимися. А вот сам Дима спал плохо, правда, не из-за рассказов про мертвецов, а из-за своих нелегких мыслей. Решение поехать на праздники в деревню созрело в его голове накануне Нового года. Ему давно хотелось выбраться именно сюда, да все как-то не складывалось. Но когда он почувствовал, как с новой силой его накрывает волна черной, беспросветной депрессии, понял, что нужно побыть вдали от Москвы, где все напоминало о бывшей жене. И о Сереже. Невнятная перспектива дальнейшего существования их совместных шоу наконец-то развязала Матвиенко руки, и он улетел в тропики, забыв взять обратный билет. Прямо он об этом не говорил, контрактов не разрывал, но каждый в их команде понимал: он может не вернуться. И Дима это понимал лучше всех. Сколько лет они морочили друг другу головы, сколько лет не могли твердо сказать друг другу «все кончено», и вот, после того, как Дима развелся, финальная точка была поставлена и в их отношениях. Дима чувствовал, что еще немного, и он свихнется. Да, он сбежал. Сбежал от самого себя, от тяжелых воспоминаний — единственный вариант сохранить остатки разума. Но разве он не имел на это хоть немного морального права? Ведь от совместных воспоминаний сбежал не он один. Дима тяжело вздохнул. Сбежать-то он сбежал, а мысли его все равно настигли, даже здесь. Разозлившись на себя, он пошел в сени и умылся ледяной водой, твердо намереваясь провести этот день с детьми на свежем воздухе. Он вскипятил чайник, сделал нехитрый завтрак и собирался было подняться на чердак, чтобы растолкать соней, как пиликнул телефон. Разблокировав экран, он тут же выругал себя за то, что в него полез. На загрузившемся фото красовался до неприличия счастливый Матвиенко в обнимку с двумя девицами. Девицы пожирали его похотливыми взглядами, повиснув с обеих сторон, словно авоськи, и улыбались на камеру приторными улыбками. Сережа тоже улыбался, довольный, как кот, обожравшийся сметаны. Дима все смотрел и смотрел на него, не в силах отвести взгляд, и даже не услышал, как вниз спустились дети. Видимо, у него было такое лицо, что подошедшая сзади Савина погладила его по плечу и ласково спросила: — Пап, ты в порядке? Дима дернулся и перевернул телефон экраном вниз. — В полном. Как видишь, зомби меня не съели, — сказал он, подхватывая Тео на руки, чтобы он не застудил себе ножки на холодном полу. — Ну что, завтракаем, и на горку? Утро выдалось ясным и морозным, таким же, как и ночь. Снег скрипел под ногами, и Дима в который раз поблагодарил собственное благоразумие за то, что взял детям валенки. Вот они, лежат себе вверх тормашками в ватрушке, закутанные с ног до головы, и никакой мороз им не страшен. А ему даже жарко тащить этих двоих бездельников по хрустящему насту. Изо рта вырывался пар, а на ресницах застыл иней. Они забрались на самую высокую горку, расположенную на лесной опушке. Отсюда вся деревня была как на ладони. Маленькие избы чернели на белом снегу. Из печных труб курился дымок, а деревья серебрились от снега. Снег этот был вовсе не белым, а разноцветным: в нем угадывались и синий, и золотой, и серебряный — такое увидишь только в ясный морозный день. Дети нехотя вылезли из ватрушки, и Дима принялся их подгонять: — Ну, не ленитесь! Берите ледянку и скатывайтесь. Только наверх чур сами — я вас больше не потащу! Савина притворно скуксилась и первая ухватила ледянку. Тео пристроился впереди. Вереща от восторга, он оттолкнулся ногами, и дети покатились вниз, вздымая в воздух блестящую снежную пыль. Дима проводил их удовлетворенным взглядом, вдыхая морозный воздух. Горка была укатанная. Кто-то из местных явно на ней катался. След салазок доходил чуть ли не до замерзшего ручья, на другом конце которого виднелась их избушка с припаркованным возле нее внедорожником. За ней чернел мрачноватый еловый лес, а дальше, за ближней чередой деревьев, была небольшая проплешина, над которой вздымались старые деревянные кресты. Это и было то самое заброшенное деревенское кладбище. Теперь-то на нем не хоронили. Если верить деду Лёне, последнее захоронение было сделано лет пятьдесят тому назад, а может, и того больше. Выглядело это кладбище жутковато даже в такой ясный день, но Дима отмахнулся от мрачных мыслей. Ему давно не десять, чтобы бояться покойников. Разве он не насмотрелся на них за время учебы в институте? Да и место тут слишком светлое, что ли, для подобных мыслей. На противоположной от кладбища стороне виднелась старая церквушка. Надо ее посетить, подумал Дима — все же праздник. А еще дальше, за заснеженным полем, торчали обгоревшие развалины помещичьего дома. Значит, не соврала баба Маша про пожар в доме барина. За спиной, на ветви раскидистой ели, звонко пела большая синица, пригревшаяся в лучах зимнего солнца — звала весну. День снова пошел на увеличение, а значит, скоро зиме конец. Скоро закончится самый темный и мрачный период года, и всякое зверье это первым делом чувствует. Вот и заячий след как-то по особенному весело петляет на снегу. Эх, ну и глухомань же тут! Разве в Подмосковье так запросто увидишь следы зайца… Дети со смехом взбирались вверх, волоча за собой ледянку. Интересно, на сколько подъемов у них хватит сил? Когда они пошли на пятый заход, а сам Дима начал немного подмерзать, он вдруг заметил справа одинокую фигуру, выходящую из леса и направляющуюся вниз, по склону, в сторону деревни. Фигура остановилась и, заметив его, направилась к Диме навстречу. Судя по длинной черной рясе, это был священник, видимо, служивший в старой церквушке. Лицо у него было молодое — с виду не больше тридцати пяти лет. Взгляд внимательный и серьезный. — Мир вам, — сказал священник. — С наступающим. Вы, наверно, те самые приезжие? — Здравствуйте, — ответил на приветствие Дима. — Вижу, про нас уже вся деревня в курсе. ‐ Как не знать? — улыбнулся батюшка. — Про вас еще в день приезда доложили. Дима даже догадывался, кто именно: вездесущий дед Лёня. Небось, еще и отсебятины добавил, приукрасив свою историю вымыслами о московских гостях. Они немного побеседовали. Священника звали отцом Афанасием, и был он в местной церкви протоиереем. — Вы здешних не слушайте, — сказал батюшка. — Они любят пугать историями про покойников. Но осторожность все же не помешает. — О чем вы? — напрягся Дима. — Тут, у нас, глухомань, так что чужаков бояться ни к чему. А местные — безобидные, хоть поболтать любят. Но дом, в котором вы остановились, полон дурных слухов. Говорят, в нем человек сошел с ума и покончил с собой. Так что, если есть возможность, дом лучше освятить. — Да мне уже освятили, — усмехнулся Дима, вспоминая низенькую бабу Машу, потешно обходящую избу с иконой. — Вы приходите завтра с утра на службу — у нас народа немного бывает, но красиво. Вы ведь человек верующий? — Да. — Приходите. Священник махнул ему на прощание рукой и начал спускаться с холма — в руке у него была пятилитровая баклажка — но вдруг спохватился и вернулся. — Вот вам вода из родника. Возьмите, я себе еще наберу. Там, за лесом, родник освященный. Сходите туда как-нибудь с детьми — там красиво, заодно воды наберете. Дима поблагодарил отца Афанасия и позвал детей — пора было возвращаться домой обедать. Вечером дед Лёня затащил их в баню — настоящую, деревенскую, с вениками. Дети сперва сопротивлялись, а потом так вошли во вкус, что уходить не хотели — наплескались так, что залили весь пол и в парилке, и в предбаннике. Дима тоже немного расслабился. Старик пытался налить ему водки, словно и не зная о том, что Филиппов пост закончится только завтра, но он отказался от этой затеи, как и от купания в проруби — на улице было не выше минус двадцати. Когда они вышли немного охладиться, одетые и распаренные, воздух на улице был до того морозный, что аж звенел. Дым из печной трубы валил густыми, плотными клубами и уходил высоко-высоко в темно-синее небо, на котором господствовала желтая луна. Вокруг луны сиял серебристый ореол, словно она решила принарядиться в честь предстоящего Рождества — признак сильного мороза. Небо было довольно светлым, с немногочисленными звездами, и вокруг было тоже светло. Сугробы, подсвеченные луной, выглядили совсем сказочно, точно сошли с иллюстрации Гоголевских «Вечеров на хуторе близ Диканьки» — того и гляди, на крыше соседней избы появится черт с мешком и утащит с неба светило, чтоб испортить жителям деревни праздник. — Как краси-иво, — завороженно прошептала Савина, выпуская изо рта плотное облачко пара. — Ну вот. А вы ехать не хотели, — усмехнулся Дима, вынимая из кармана сигарету и с удовольствием ее прикуривая. Радость от созерцания местного пейзажа внезапно сменилась щемящей тоской. Как он ни старался забыться, а все равно вспомнил. Говорил же себе не заглядывать в телефон, пока они здесь. Ну хотя бы отключить интернет. Но Тео затребовал видюшки, и пришлось включить его на раздачу (как он вообще здесь ловит), а потом благополучно забыть отключить. Тут же посыпались сообщения, в том числе в телеграмм. В том числе с Бали. Дима сморщился, вспоминая увиденную утром фотографию. В груди неприятно тянуло. — Пап, смотри! Смотри! — воскликнула Савина, дергая его за рукав. — Это что, комета? Дима поднял взгляд по направлению руки дочери и увидел небольшое небесное тело, действительно похожее на комету. Только комета так быстро лететь не могла. Метеорит? — Может, это падающая звезда? — предположила девочка. — Надо было загадать желание. Ты успел загадать? Дима вскользь подумал, что его желание слишком невыполнимо даже для такой наполненной волшебством деревни. — Нет, — признался он, сделав глубокую затяжку. — А ты? — Я? Ай, фу, не кури! — замахала она ладошкой. — Пап, кое-что хотела спросить… Дима повернул голову к дочке, стараясь на нее не дымить, и приготовился слушать. Но Савина молчала и мялась, не решаясь начать. — Ну, чего ты хотела спросить? — подбодрил он девочку. — А тебе нравится дядя Сережа? У Димы внутри похолодело. — Нравится, конечно, мы же друзья. — Нет, не так. Нравится, как тебе раньше нравилась мама? Вот-те раз, подумал Дима, и лихорадочно стал вспоминать, на чем он мог спалиться. Да, утром дочка видела фотку с Бали. Да, он слишком долго таращился на эту фотку. Но неужели… Неужели она о чем-то догадывается? — Пап? Дима тяжело вздохнул. Ну не умел он людям врать, особенно близким. Жену не смог обманывать, а уж дочку… — Слушай, — начал он, совершенно не представляя, что говорить. — Ладно, я поняла. У нас, в школе, кое-что об этом рассказывали… — О чем это еще у вас в школе рассказывали? Савин? Эй, ну ты чего?! Девочка отвернулась, закрывая раскрасневшееся от мороза лицо ладонями. Под шерстяными варежками заблестели слезы. — Ну, москвичи! Вы тут не промерзли ишо? Айда греться в баню! — поторопил их дед Лёня, высунувшийся из дверного проема в одной шапке да полотенце поперек груди. — Я вам ишо про службу свою в армии не рассказал! Дима подтолкнул дочку ко входу в баню, из которого валил теплый пар, ласково приобнимая ее за плечи. В груди нещадно болело.