Летавец

Когда дети, наконец, улеглись, в доме воцарилась мертвая тишина. От того жутче казалось внезапное потрескивание поленьев в печи да скрип половиц — в старом доме такое случается от перепадов температуры. Не то, чтобы Диму впечатлили страшилки, которыми их потчевали дед Лёня на пару с бабой Машей, но на всякий случай он пододвинул кресло поближе к очагу, пожалев об отсутствии телевизора. Никогда его толком не смотрел, если не считать спортивных передач, а тут вдруг захотелось фончиком включить что-нибудь жизнеутверждающее типа Дискавери, ну или, на худой конец, Вести-24. Впрочем, последнее едва ли можно назвать жизнеутверждающим. Уж лучше Матч, ну хотя бы турнир по бильярду. На душе было тревожно. Дима разблокировал телефон и пролистал непросмотренные сообщения. Мелькнула мысль о Сереже — как он там, что сейчас делает — но Дима усилием воли ее отогнал и уже было собрался включить какой-нибудь фильм, как услышал тихий, но отчетливый стук в дверь. Он бросил взгляд на часы: было начало первого. Дима встал, накинул кофту, вдел ноги в тапочки и пошел в сени открывать. Запоздало вспомнил, что в сенях нет света и вернулся за телефоном, на ходу зажигая фонарик. На выходе из комнаты стояла свеча, зажженная бабой Машей. Огонек ее над фитильком беспокойно метался из стороны в сторону. Стук в дверь повторился, на этот раз более настойчиво. Держа телефон с фонариком над головой, чтобы осветить большую площадь, Дима пробрался через узкие, заваленные каким-то старым барахлом сени (и отчего его не выкинули?) и замер напротив двери. Мелькнула мысль не открывать. Ну, в самом деле, кто в такое время ходит по гостям? Неужто баба Маша опять что-то на ночь глядя принесла? Вряд ли — старушка спит давно. А, впрочем, что за глупые страхи? Он же ведь не ссыкло, в конце-то концов! Дима решительно отпер засов и дернул дверную ручку на себя. От мороза дверь примерзла и открылась не с первого раза. Но когда она распахнулась, первое, что увидел Дима, это закрывающую лицо от яркого света фонарика до боли знакомую маленькую ладонь. Сердце упало в пятки. — Ты?! Он опустил фонарик в пол, и тут же опустилась рука, скрывающая лицо. Он стоял на пороге и робко улыбался. Его одежда пахла морозом, свежестью и запахами дальних стран. — Ты? — тупо повторил Дима. — Я, я, — рассмеялся Сережа. — Впустишь? Или так и будешь держать на пороге? Дима отступил на шаг, чувствуя, как гулко колотится сердце в груди, и, когда Сережа шагнул в сени, машинально запер за ним дверь, напустив в дом морозного воздуха. — Ты как здесь оказался? — спросил Дима, разглядывая своего полуночного гостя неверящим взглядом. Глаза его не обманывали: это был Сережа, настоящий живой Сережа, красивый до невозможности, загорелый, похудевший и как будто даже помолодевший лет на десять. Вот что отдых с людьми делает! Дима подумал, что сам-то он выглядит совсем непрезентабельно после пары дней, проведенных в глуши. Ну, хоть цвет лица улучшился, и на том спасибо. Только вот растянутая домашняя одежда в три слоя совершенно точно его не красила. Одни шерстяные носки чего стоили! А на Сереже была его старая куртка для катания на сноуборде, которая ему безумно шла, и легкая спортивная сумка, перекинутая через плечо — словом, одет он был совсем не для крещенских морозов, но что вы хотите от человека, только что вернувшегося из тропиков? Мелькнула мысль об отсутствии чемодана, набитого обувью и шмотками, но Дима эту мысль отогнал. — Решил сделать тебе сюрприз, — ответил Сережа на его вопрос. — Ты не рад? — Рад… О, Господи, рад, конечно! — хрипло произнес Дима, чувствуя, что еще немного, и он потеряет дар речи. И, не мешкая больше ни секунды, шагнул к Сереже и крепко обнял его, утыкаясь носом в плечо, вдыхая знакомый-незнакомый запах. Сережа обнял его в ответ. От его ладоней по телу побежали мурашки, а в животе запорхали здоровенные бабочки. Дима подумал, что если они продолжат вот так стоять, то он расплавится, как баба-Машина свеча, поэтому нехотя оторвался от Матвиенко, стараясь не смотреть ему в глаза. Выходило плохо: взгляд к ним так и тянулся. И почему он раньше не замечал, какие они у него красивые? То есть, нет, замечал, конечно, но как-то не придавал значения тому, насколько они притягательные. Большие, раскосые, как у эльфа, светло-карие, словно светящиеся изнутри, наполненные теплым огнем, который то ласкает, то обжигает, то готов вырваться на волю и расплавить все на своем пути. — Чего ты так смотришь? — хитро улыбнулся Сережа. — Нравится? — Еще как, — честно ответил Дима и, тут же, спохватившись, добавил: — Пойдем уже в дом! Чего мы тут, на пороге, мнемся? Дима прошел в гостиную, где на небольшом столике возле печки стояла масляная лампада. Ну как в средневековье, честное слово. Сережа шел следом за ним, ступая легкими шагами по скрипучему полу, шурша одеждой. — Можешь не раздеваться, — бросил Дима через плечо. — Здесь не жарко. Изба старая, можно сказать, старинная, темная. Ты поаккуратнее. Говорят, тут злые духи обитают, — хихикнул он. Сережа рассмеялся, и у Димы в который раз отлегло от сердца. Он принялся хлопотать возле печи. Наполнил чайник водой и поставил его на шипящую конфорку. Вывалил в вазочку остатки раскрошившегося печенья и задумался, что бы еще поставить на стол. — Может, пока расскажешь, как ты меня нашел? — поинтересовался он между делом. — И сядь уже, не мельтеши, пожалуйста. Сережа взял кресло, отодвинул его подальше от печи и уселся спиной ко входу, поджав под себя одну ногу, как он любил делать. — Ты же сам кружочки в телегу кидал, что за город собираешься, — объяснил он. — Ну вот. Я Шасту позвонил, уточнил, куда именно вы поехали. — Антоха-предатель, — притворно возмутился Позов. — Никакие секреты доверять нельзя. — Да уж, — рассмеялся Сережа. — Я, если честно, еле сюда добрался. До Перевезенцево попутку поймал — довезли — а дальше было сложновато. Хорошо, какой-то местный меня на тракторе подкинул, а дальше — пешком. — Неужто дядя Лёня в такое время ездит? — удивился Дима. — Ну, то еще вечером было. Потом я по деревне ходил, дома искал. Еле нашел. Ну ты и забрался, тут же кладбище совсем рядом! — Меня этим кладбищем местные уже напугали, — улыбнулся Дима, наливая в чистую кружку заварку. — Тебе с сахаром? — Блин, чуть не забыл! — вскочил с кресла Сережа. — Я же подарки привез! Он опустился на корточки, расстегнул спортивную сумку и принялся из нее вытаскивать пестрые пакеты и коробочки. Свеча, догоревшая практически до самого блюдца, беспокойно заколыхалась из стороны в сторону. Дом был плохо проконопачен, и тянуло изо всех щелей. — Вот. Тут всякие вкусняшки, побрякушки, магнитики, браслетики — все, что ты любишь. Дима схватил первую попавшуюся коробку, открыл ее, и у него тут же зарябило в глазах от пестрых камушков и ремешочков. — Красиво, — завороженно сказал он. — Чувствую себя сорокой! — Мне сказали, они не бабские, — рассмеялся Сережа. — Сам я такие не ношу, но тебе вроде нравится. — Сереж, — сказал вдруг Дима обеспокоенно. — Ты же вроде не планировал возвращаться… Не жалеешь, что уехал? — Нет, — пожал плечами тот. — Хотелось тебя увидеть. И снова Дима замер, словно пригвожденный, взглядом темно-янтарных глаз. Он попытался сглотнуть, но в горле глухо щелкнуло — что-то в груди мешало нормально дышать. Он торопливо отвернулся к печке, пытаясь занять себя приготовлением чая. Руки откровенно дрожали. Между ними давно уже ничего не было, а то, что было когда-то, он называл не более чем интрижкой, ошибкой, срывом башки. Он сумел все это прекратить, не дав разрастить до размеров катастрофы, хотя прекрасно видел, как Сережа от их разрыва страдает. Дима обманывал себя, что все прошло, потому что было несерьезным, мимолетным увлечением, да вот только сердце ведь не обманешь. И женщину, с которой прожил столько лет, обманывать не позволяла совесть. Ложась с ней в постель, он думал о другом человеке. Это противоречило всему Диминому мировоззрению. Потому и случился развод. Но, став свободным, Дима не спешил налаживать отношения с Матвиенко. Он все еще не верил, что это серьезно. Точку в их отношениях решил поставить Сережа. И когда он купил билет на Бали, предупредив, что не знает, когда вернется (и вернется ли вообще), Дима стоически проглотил эту горькую пилюлю, чувствуя, как жизнь его неумолимо скатывается в глухую и беспросветную депрессию. Но теперь Сережа был здесь, стоял у него за спиной, лицезрея, как разбитое вдребезги Димино самообладание ярко переливается в лучах невозможного, незапланированного счастья. — Неужели ты не рад? — вкрадчиво спросил он, подходя сзади так близко, что Дима даже через два свитера почувствовал тепло его тела и пронизывающие с ног до головы вибрации его голоса. Рука, наливающая кипяток в кружку, дернулась, и несколько капель попало на штаны. В тот же миг его спины коснулась горячая ладонь. Дима судорожно выдохнул, кое-как поставил чайник на место и развернулся. — Сереж, что ты… Договорить он не успел. Его пальцы сами собой скользнули на чужие плечи, сминая ткань куртки. Сережа, продолжая гипнотезировать взглядом, провел ладонями по груди и добрался до оголенного участка шеи — туда, где бешено бился пульс. — Сереж, пожалуйста… — взмолился Дима, — Наверху дети спят… И, противореча самому себе, развернул его за плечи и тесно прижал к печи. Сережа зашипел, но Диму уже было не остановить. Он целовал его везде, где только мог дотянуться: щеки, глаза, губы, подбородок. Гладил руками плечи, шею, волосы, утоляя измучивший его голод прикосновений к самому желанному для него человеку. Сережа обхватил его лицо руками, немного отстраняя от себя, и посмотрел в глаза долгим тягучим взглядом, оглаживая пальцем щеку, вынуждая приоткрыть от желания рот. А затем приник к нему в медленном и очень глубоком поцелуе. Его язык прошелся по Диминым зубам, очерчивая их по контуру, а затем проник внутрь, лаская и дотягиваясь до самого горла, вырывая из него позорный хриплый стон. Дима поплыл. Он вдруг обнаружил, что на этот раз уже его вжимают лопатками в теплую стену печки, что ловкие маленькие пальчики пробрались под свитер и касаются под ним самых чувствительных мест; что горячий язык ласкает его шею и пытается залезть в ухо. Это пошлое и вместе с тем очень возбуждающее действие заставило Диму немного отстраниться. Он схватил Сережу за плечи и вгляделся в его распаленное страстью лицо. Как же он был прекрасен, до боли в сердце щемяще красив. Дима коснулся его щеки кончиками пальцев, огладил по контуру идеальную черную бородку и прочертил линию вверх, к виску. — Ты что, его свел? — удивленно выдохнул он, гладя идеально чистую кожу, на которой когда-то красовался шрам в виде капли. — О чем ты? — непонимающе прошептал Сережа. — Неважно. Иди сюда… И сам поцеловал его, стараясь отвечать на настойчивые действия языка, совершенно теряясь в огне желания. Он не помнил, как расстегнул на Сереже куртку. В печи с треском развалилась надвое головня, и труба зловеще загудела. «Как бы крышу не подпалило случайной искрой», — вскользь подумал Дима. В голове плыло совершенно — ни единой упорядоченной мысли. Сережа снова обхватил его лицо ладонями, заставляя смотреть в глаза. В его взгляде читалась самая настоящая животная похоть. От этого взгляда у Димы болезненно потяжелело в паху и, словно прочитав его мысли, Сережа сдавил его сквозь джинсы, самодовольно улыбаясь, а потом, продолжая смотреть, медленно сполз на колени. — Сереж… — выдохнул Дима. — Ты что?.. Не надо… «Надо», — читалось в глазах напротив. — «Еще как надо». Звякнула пряжка ремня, вжикнула молния на джинсах, пуговица вылетела из петли. «Какие горячие у него руки», — подумал Дима, а в следующее мгновение эти руки уже бесцеремонно стягивали с него штаны вместе с бельем. Сережа пошло облизнулся. Дима подивился тому, какой длинный у него язык. Страшно подумать, что он может вытворять этим языком. От таких мыслей к щекам подступил жар. Ему всему уже давно было очень жарко, и два свитера ужасно мешали, сдавливая горло, словно пытались его задушить. Он как завороженный смотрел на Сережин рот, который распахивался перед его до боли возбужденным членом все шире. Под блестящими от слюны губами показались острые зубы, а изо рта медленно выползал длинный, как змея, язык. «Съешь меня», — произнес внутренний голос. — «Я твой. Весь твой». На столе громко пиликнул телефон, выводя Диму из транса — смешной мультяшный звук, который был установлен на сообщения только одного конкретного человека. Дима вздрогнул. Внутри все похолодело. Если ему пришло сообщение от Сережи, то кто тогда… Сережин взгляд из похотливого стал зловещим. Он, словно прочитав Димины мысли, медленно убрал язык и, больше не теряя времени на заигрывания, обхватил его член, одним махом, совершенно не подавившись, засунул себе в горло и принялся методично его сосать. Тело не слушалось. Где-то на задворках разума кричала отчаянная мысль об опасности. Нужно остановиться, срочно остановиться и бежать — прочь из этого дома куда глаза глядят. Добежать до ближайшей избы (хотя бы до дяди Лёни), постучать в дверь, в окно, разбудить — неважно — и попросить о помощи. Вызвать полицию, в конце концов. Нет. Он не может бежать. Не может оставить этот дом, пока в нем дети и этот… Это… — Сереж, — дрожащим голосом произнес Дима. — Постой, погоди. Не нужно. Не здесь. Сережа с пошлым, пугающим звуком выпустил его изо рта и уставился снизу вверх нетерпеливо. Глаза его теперь казались не темно-янтарными, а ярко-желтыми, хищными, с нездорово сузившимися зрачками. — Ты… Не хочешь рассказать, как долетел? — спросил Дима, пытаясь отдышаться. Голос не слушался. Язык еле ворочался во рту. — Рассказать, как долетел? — повторил Сережа с незнакомой интонацией. — Нормально, как все. — Получается, ты покинул Бали дня два-три назад? — уточнил Позов, натягивая штаны и мучительно соображая. Возбуждение как рукой сняло. Рациональная часть его сознания все еще пыталась объяснить увиденное разыгравшимся воображением на фоне стресса. Но та же часть сознания подсказывала, что пришедшее на телефон сообщение не мог набрать никто, кроме Сережи. Как он его вообще нашел? Ведь Дима на самом-то деле никакому Антону точных координат деревни не сообщал... — Получается, так, — пожал плечами Матвиенко, медленно поднимаясь с пола. — Может, пойдем в комнату? — Да, да, почему нет. Я только… Знаешь, хотел показать тебе кое-что. — Что? — Пойдем. Дима трясущимися руками приобнял его за плечи, направил в сторону угла и резко развернул лицом к иконе. Сережа зашипел и ссутулился. — Ты что это вытворяешь? — зло проговорил он, разворачиваясь к Диме перекошенным от злости лицом, которое тут же утратило всю свою красоту, так завороживающе подействовавшую в самом начале. — Вчера была суббота, — рассуждал Дима, незаметно отступая назад. — В субботу утром ты выкладывал фото возле бассейна. Если ты сделал его в то же самое утро и сразу после этого поехал в аэропорт, тебе понадобилось бы еще двое суток, чтобы добраться до Москвы. Хорошо, предположим, ты летел прямым рейсом. — Он отступил еще на шаг, чувствуя за спиной тепло печки. — Плюс разница во времени между Москвой и Денпасаром составляет пять часов. Допустим, самолет вылетел в полдень по местному времени, то есть по нашему примерно в семь утра. Лететь около двенадцати часов, значит, время прилета — семь вечера. Сережа снова скривился, но приблизиться к Диме не пытался — его словно что-то удерживало на месте. — Около часа добираться из аэропорта до Москвы. И до местного районного центра езды часов шесть на машине. Еще около часа ты добирался до этого дома. Не получается, Сереж. Ты должен был появиться здесь не раньше трех ночи, а на часах, когда ты пришел, было еще только начало первого. — Это старое фото, — ответил Сережа. — Ты же знаешь, я иногда выкладываю свои старые фотки. А вылетел я в пятницу. — А что со шрамом? — перевел тему Дима. — На видео, которое ты снимал накануне, он еще был. Его рука слепо нашаривала ручку заслонки, обжигаясь о раскаленный металл. — Я свел его прямо перед вылетом. Хотел тебе понравиться, — совершенно неубедительным тоном сказал Матвиенко. — Ладно, допустим, — кивнул Дима, не отводя взгляд. — А это тогда как объяснить? Он схватил одной рукой со стола телефон, разблокировал его большим пальцем и тут же открыл пришедшее несколько минут назад сообщение, из последних душевных сил надеясь, что оно все-таки не от Сережи. Но сообщение было именно от него: «Сегодня планирую устроить стрим. Кто за?». Он развернул телефон экраном к гостю. Тот еще сильнее скривился. В комнате вдруг стало значительно темнее — баба-Машина свеча наконец-то догорела. Лампада тоже начала мигать и подрагивать. Только печка воинственно гудела за спиной, словно подбадривая: еще повоюем. Сережа как-то странно чавкнул ртом, и Дима вдруг отчетливо почувствовал исходящий от него трупный запах. Как же он раньше его не почувствовал? От Сережи жутко, невыносимо смердело мертвечиной. Короткие волосы на загривке встали дыбом. Лампада вдруг с треском погасла, словно разбившись изнутри, и комнату освещал один только льющийся из печки кроваво-красный свет. В этом свете тело Сережи начало медленно искривляться. Челюсть отвисла, спина еще сильнее скрючилась, из плечей выперли бугры, похожие на переломанные кости. Когтистая рука резко удлинилась и выхватила из Диминой руки телефон, швырнув его на пол. Послышался хруст разбившегося стекла. Рука уже собиралась повторить свой маневр и схватить Диму, чтобы разодрать ему живот, но Дима, действуя на чистом адреналине, распахнул наконец печку, прямо голой рукой выхватил пылающую головню и запустил ее в стоящее перед ним существо. — Прочь отсюда! — хрипло крикнул он. — Проваливай, откуда пришло! Тварь шарахнулась в сторону, но, задетая горящей головней, что-то себе подпалила — не то шерсть, не то старое тряпье, которое оказалось на ней вместо Сережиной одежды. Но сдаваться она явно не собиралась — пригнулась и через секунду прыгнула прямо на Диму, уронив его на пол, придавив тяжелым, как у медведя, телом. Дима ничего не успел понять. Сверху вниз на него смотрели два хищных желтых глаза, распахнутая пасть чудовищно смердила, и от этой вони мутилось сознание. Он схватил головню и ткнул ею прямо в нависшую над ним морду. Морда ойкнула и упала навзничь, снова становясь Сережей. Дима вскочил на ноги. Внутри все оборвалось. Господи-боже, он сходит с ума… — Поз, блять, что ты сделал? — прохрипел Сережа, держась за обожженное лицо. — Мой глаз… Ничего не вижу… — Сереж… Сереженька, прости меня… — он склонился над ним, пытаясь рассмотреть в потемках след от ожога. — Вставай, я сейчас что-нибудь придумаю. Мы обработаем ожог. Господи… Сережа снова зашипел, скрипнул зубами. Проклятый морок! И он ему поверил? Дима вскочил на ноги, шарахнулся в угол и сделал первое, что пришло в голову — схватил икону, разворачивая ее ликом к распростертому на полу телу, бормоча какие-то наспех вспомнившиеся молитвы. Тварь зарычала, затявкала и рванулась к лестнице — вверх, туда, где спали дети. Едва не выронив тяжелую икону, он бросился вслед за демоном, схватил его за хвост и со всей силы дернул на себя. Тварь забилась на полу в истерике, визжа человеческим голосом: — Убери! Убери! Я уйду! Руки с образом опустились. Тварь с нескольких толчков распахнула дверь в сени, с грохотом что-то в них перевернула и, вышибив дверь с петель могучим телом, вырвалась наружу, растворяясь в ночи. Дима тяжело повалился на колени. Икона вывалилась из его рук, упала боком на дощатый пол. В доме совсем стемнело, но образ словно светился изнутри, передавая черты прекрасного, неземного лика. Из глаз текли горячие слезы. Дима снова забормотал какую-то молитву — все, что сумел вспомнить из детства — осеняя себя обожженной рукой крестным знамением. Боли он не чувствовал, но откуда-то из глубины, из самого нутра, медленно поднималось осознание собственной неизлечимости, словно прежним он больше уже никогда не будет. Дом давно остыл, и на улице забрежжил серый рассвет, из церкви доносилось далекое, едва различимое пение — начиналась праздничная служба. Он все стоял на коленях, как безумный, бормоча себе под нос бессмысленную скороговорку. Так его и застала Савина, которая крепко проспала всю ночь и лишь наутро спустилась в гостиную.