Летавец

Зала была освещена сотней свечей, золотистый свет которых отражался от начищенного до блеска паркета. Свет этот отражался и от стен, и от дамских платьев, парящих над полом словно облака над гладью пруда в дождливый день. Откуда-то из угла стонал рояль, тревожно завывала скрипка. Он знал, что как только внесут гитары, настроение изменится. Яшка заставит струны звенеть весело, так что ноги пустятся в пляс, и вместо белых нарядов перед глазами замелькают пестрые платья, в воздух взметнутся черные, как смоль, волосы, и увитые браслетами руки будут хлопать в ладоши, зазывая толпу плясать и петь. Он искал ее глазами, поминутно одергивая на себе жилет. Ладони потели, а сердце трепетало в груди, как пойманная в силки птица — его горячее цыганское сердце. Ни с одной черноглазой красавицей он не испытывал подобное. Он искал в толпе ее светлое лицо с большими добрыми глазами и поминутно твердил про себя ее имя. Он больше не притворялся, он любил по-настоящему. И вот за колонной мелькнул русый локон. Он метнулся туда, протянул свою смуглую ладонь, обхватывая тонкое женское плечико, и затащил ее в нишу между колонной и стеной. — Дуняша! — шепнул он, склонившись низко к ее губам. — Бежим сегодня ночью, покуда не поздно! Испуганные карие глаза напротив глядели умоляюще. — Не могу! Не могу я все бросить, против Бога это! — Деревенские ищут тебя! Хотят сжечь как ведьму! Тот мальчишка, что провалился в могилу, третьего дня умер от лихорадки. Они будут мстить! Тебе нельзя здесь оставаться! — Я смерти не боюсь, — сказала она со слезами на глазах, — но и нам с тобой счастья не будет. — Тогда подумай о детях! Если не тебе, то им сделают худо злые люди! — Деток надобно передать отцу — он о них позаботится, а я пойду завтра же в деревню и сговорюсь с местными. Они же меня с детства знают и ничегошеньки мне не сделают. — А как же мы? — горячо спросил он. — Я хочу быть с тобою, Дуняша! Я полюбил тебя, всем сердцем полюбил! — Милый мой, хороший, нельзя! — шептала она, гладя его по щекам маленькими ладонями. Он перехватил их, поочередно целуя каждый пальчик, вгляделся в ее миловидное лицо, обрамленное русыми кудрями, отвел ее руки назад и припал к губам, горячо целуя. — Увидят, — шептала она между поцелуями, — увидят… — Эмиль! — раздался зычный голос. А следом гомон голосов разорвал звенящий звук гитары, запели яркими надрывными голосами его братья и сестры, по залу разнесся стук каблуков. — Пора мне, Дуняша, — сказал он, целуя на прощание. — Но ты дождись меня. Собери детей и жди, а я, как только смогу, вернусь за тобою. Зал кружится, вертится, в глазах пестрит от ярких одежд, стройный хор голосов выводит задушевную мелодию, и ярко-красные юбки вздымаются к потолку, словно пламя. Но вот они превращаются в настоящий огонь. Горят колонны, горят столы, уставленные всевозможными угощениями. Кричат люди, мечутся в панике по залу, а с потолка уже срываются полыхающие балки. И он снова ищет ее, бежит по каменным лестницам то вверх, то вниз, задыхаясь от дыма. В спину ему несется чей-то голос: — Николай Петрович совсем обезумели! Это они поджог устроили! Они! Они! Свихнулись от ревности! Он находит ее в кухне, с отцом. Старик подхватывает на руки плачущих детей и бежит через черный ход, укрывая их от жара куском наспех смоченной рогожки. Он хватает Дуняшу за руку и тащит следом, но та сопротивляется: — Нельзя! Если будет погоня, пусть найдут лучше нас с тобой, чем детей! Они выбегают в залу, спешат к окну, не слушая крики о помощи. Кто-то лежит на полу, придавленный колонной, и стонет, кто-то в отчаянии ломится в дверь, но та оказывается запертой снаружи. Дуняша останавливается, хочет помочь, но цыган не пускает ее, кричит: скорее, в окно! И они бросаются к нему, разбивая ногами стекла, расцарапав руки в кровь, вываливаются наружу и падают на траву под окном, мучительно кашляя от ядовитого дыма. За спиной трещат и обваливаются перегоревшие перекрытия, страшно шипит и лопается от жара дерево. Цыган отползает в сторону и видит: из окна вслед за ними вываливается объятый пламенем человек. Совершенно обезумевший, он шатко встает на ноги и протягивает к ним горящие руки. — Николенька, — шепчет Дуняша. — Николенька горит… Человек издает страшный предсмертный крик, больше похожий на вой, и падает замертво на траву, продолжая пылать, словно гигантская дровина, вынутая из печи. Цыган сжимает руку Дуняши и с ужасом смотрит, не в силах отвести взгляд, как лежащее пред ними тело бьется в мучительных предсмертных конвульсиях… *** Сережа распахнул глаза, пытаясь понять, где он. Вокруг была непроглядная темень — хоть глаз выколи. Он ощупал руками пространство вокруг себя и, наконец, вспомнил, что находится в собственной машине. Вместе с этим осознанием пришло и другое: проснулся он от того, что машину кто-то раскачивал. Глаза постепенно привыкали к темноте. Сквозь лобовое стекло проступали очертания заснеженного поля, черная полоска леса вдали и темное, почти черное, усыпанное звездами небо. На фоне этого пейзажа отчетливо выделялась чья-то тень, сидящая на капоте. Лица видно не было, но Сережа всей кожей почувствовал, что на него смотрят. Тень подпрыгнула, отчего машину снова тряхнуло. На стекло упала тяжелая когтистая лапа и с жутким скрежетом провела по нему сверху вниз. Морда приблизилась вплотную к стеклу, и на Сережу уставились два хищных желтых глаза, слабо фосфоресцирующих в темноте. Сонливость как рукой сняло. Рука дернулась к ключу зажигания, повернула его. Мотор сипло взвизгнул, и салон задрожал от оглушительного грохота басов играющей из динамиков музыки. Вспыхнули фары, вспарывая плотную завесу ночи, и в лучах льющегося из салона света Сережа сумел разглядеть жуткое, изломанное, покрытое чешуей тело размером со взрослого медведя, жилистые, отдаленно похожие на человеческие, конечности, драконью морду и длинный склизкий хвост. Тварь дернулась, царапнула по капоту, оттолкнулась от него всеми четырьмя лапами, спрыгнула на землю и припустила в лес без оглядки. Сердце колотилось как бешеное, готовое вот-вот выскочить из груди. Сережа протянул трясущуюся от страха руку к колесику регулировки громкости, но никак не мог за него ухватиться. Прямо над головой гремела музыка, пульсируя в обезумевшем мозгу страшным смыслом, в особенности после всего увиденного: I wanna go deeper Under your skin. So come out and play, Just let me control you In this game, It takes a human heart to feel alive… Наконец, колесико поддалось, и он сделал песню потише, но совсем выключать не стал — вдруг тварь надумает вернуться… Но тут же в голову пришла другая, не менее страшная мысль: существо побежало в сторону церкви — туда, где находился дом священника. Туда, где сегодня ночевали Позовы. И хорошо, если это бесячее отродье испугается крестов на куполе. А если нет? Превозмогая страх, он вышел из машины, как можно громче хлопнув дверью, и направил свет телефонного фонарика на капот. Тот был весь исполосован глубокими царапинами, посередине красовалась вмятина. В свете фар на покрытом ледяной коркой снегу зияли черные провалы, оставленные когтями. Чувствуя, как потихоньку сходит с ума, Сережа вернулся в машину, сел на сидение и поглубже надвинул капюшон. Его всего трясло не то от холода, не то от страха, а, может, от всего вместе. Тело продрогло до костей, и идея ночевать в машине уже не казалась такой благоразумной. Ведь батюшка предлагал остаться у них — место бы нашлось — но Сережа заупрямился, ведь священник стал невольным свидетелем нервного срыва, случившегося с ним в церкви. В груди постепенно разгорался огонь лихорадки, рискующий через пару часов обернуться жаром. Сережа не был до конца уверен в том, что увиденное им несколько минут назад — не плод больного воображения, поэтому решил действовать, пока еще не поздно. Пока еще он мог что-то сделать. Пока еще мог соображать. Решение созрело буквально в считанные секунды. Он слишком долго откладывал то, что должен был сделать с самого начала. Оправдывать себя ситуацией было глупо — он попросту не хотел. Думал, что справится со всеми проблемами сам, и вот чем обернулась его самонадеянность. Он включил заднюю передачу и осторожно поехал по утрамбованной дороге в направлении деревни буквально наощупь — разворачиваться он не рискнул — и уже на подъезде к крайнему дому вынужден был остановиться. Пришлось выйти из машины и идти пешком, чтобы ненароком не налететь на чужой забор или снова застрять в сугробе. Загребая снег кроссовками, высоко держа над головой фонарик, он петлял между избами, высматривая одну единственную нужную ему — ту, у которой сбоку торчала спутниковая тарелка. Час был ранний, и в доме стояла оглушительная тишина. Но Сережу она не остановила. Он поднялся на крыльцо по скрипучим ступеням, радуясь, что хозяин не держит на привязи какую-нибудь злобную псину, и затарабанил, что было силы, в дверь. — Дед! Открывай! — хрипло крикнул он, молясь, чтобы старый хрыч не оказался глухим. Через несколько минут за дверью послышалось торопливое шарканье, грохот открываемой щеколды, и в проеме показалась лысая голова с седой всклокоченной бороденкой. Сережа не без злорадства направил свет фонарика прямо в лицо хозяину дома. Тот закрылся от него ладонью, испуганно спросив: — Кто енто? — Енто цыган, — передразнил Сережа. — Открывай давай. Дело есть к твоей спутниковой антенне. Дед вытащил из-за пазухи спичку и поджег ее, пытаясь подсветить лицо незваного гостя. Сереже захотелось втащить ему сильнее прежнего — телик с тарелкой он себе поставить догадался, но вместо фонарика упорно продолжает пользоваться спичками. Оказалось, что у деда в доме все вентиляет: свет горит, холодильник работает, даже подобие стиральной машинки имеется. Но Сережу это волновало меньше всего. Едва его пустили на порог, он тут же, не разуваясь, прошел в захламленную комнату, служившую гостиной, где, как он и ожидал, стоял плоский телевизор, судя по внешнему виду, совсем новый. Оставалось только проверить правильность своей догадки. — Где пульт? — спросил он у опешившего от такой наглости старика. — Так вон же он, на столе. Сережа схватил пульт, попутно вляпавшись в липкие остатки вечерней трапезы, неубранной в раковину, и нажал кнопку включения. На экране возникли полуголые телки, трясшие задницами на фоне крутых тачек — дед явно заказал себе тарелку не для просмотра новостей. Открыв меню, Сережа залез в настройки и с облегчением обнаружил в них строку «wi-fi точка доступа». Он разблокировал телефон, в который раз поблагодарив себя за то, что прихватил с собой пауэрбанк — заряд был почти полным — и еще раз, на всякий случай, проверил наличие сети. Связь отсутствовала. Он включил wi-fi приемник, нашел нужную ему единственную доступную сеть, ввел ключ доступа и с замиранием сердца увидел, как ярко загорелись в верхнем углу экрана полукруглые полоски. Дед молча следил за его действиями, впервые никак не комментируя происходящее, и Сережа был ему за это благодарен. Проигнорировав толпу уведомлений, посыпавшихся с экрана, он зашел в ватсапп, нашел нужный ему контакт и решительно нажал кнопку вызова. Ответили практически сразу. — Сережа? — послышался в динамике хриплый Катин голос. — Это ты? Господи, пожалуйста, не молчи! Говори! — Кать, это я, я. Сейчас я тебе скину координаты. Сможешь приехать? — Уже выезжаю. Я в Твери. Сереж, Дима… Дети… Они… — С детьми все в порядке. Дима заболел, но… В трубке послышался задушенный всхлип. — Кать? — Да. Да. Мы с Антоном всю местную полицию на уши поставили, но все напрасно… Сереж, ты сейчас с ними? — Да. Ты… не волнуйся, до твоего приезда я о них позабочусь. — Спасибо… Уже выезжаю. Она сбросила вызов, а Сережа тут же скопировал координаты и отправил сообщение. И только после этого почувствовал, как устал — на разговор с Катей ушли остатки душевных сил. Тяжело опустившись на старую замусоленную тахту, Сережа посмотрел на деда, так и стоявшего напротив него столбом: — Заводи свой трактор и иди расчищать снег, — сказал он. — За Димой скоро приедут. *** В доме у батюшки было натоплено, но Сережа чувствовал себя продрогшим до костей. Он никак не мог согреться, и даже налитый в кружку горячий чай не спасал от этого всепроникающего холода. Сидели они в маленькой уютной кухоньке, заставленной иконами. Матушка хлопотала возле него, пытаясь накормить пирогами, но Сереже кусок в горло не лез, что было на него совершенно не похоже. Он смотрел на нее, молодую опрятную женщину, живущую в этой глухомани, милую, заботливую, вполне довольную жизнью, и думал о своих девушках. Согласились бы они жить вот так, вдалеке от развлечений, ресторанов и шоппингов, воспитывать детей безо всяких удобств, смиренно ожидая старости? Наверняка не согласились бы. Да и он бы не согласился. А еще он думал о Кате. Катя умела быть и женой, и другом, умела жертвовать собой, не забывая о собственных интересах, и будучи полностью погруженной в воспитание детей все же умудрялась находить время для себя. Дима чувствовал себя рядом с ней, как за каменной стеной. Быть может, не все было в их жизни так гладко, но ведь идеально бывает только в сказках или в плохих сериалах, которые нон-стопом крутят по России-1. А в жизни идеально — это, ну… Как у Позовых. Было, до тех пор, пока не появился Сережа и не разрушил все своими маленькими ручонками. В кухню вошли дети. Сережа неожиданно для самого себя, очень обрадовался их приходу. Тео протиснулся ближе к печке и вывалил на стол целую гору игрушек. Савина же, наоборот, с серьезным видом села напротив и, вздохнув как-то по-взрослому, сказала: — Папа очнулся. Внутри все замерло. — Мне нужно его увидеть, — сказал Сережа, отставив кружку и поднявшись из-за стола. — Вам не стоит к нему сейчас ходить. В дверях возник священник. Он строго посмотрел на присутствующих, остановившись взглядом на Сереже. — Вы сделаете ему хуже, — добавил он. Сережа шагнул к нему. — Я благодарен вам за все, что вы сделали, но позвольте мне самому решать, наврежу я ему или нет. Он качнулся в сторону лестницы, ведущей наверх, откуда пришел батюшка, но отец Афанасий мягко перехватил его за локоть. — Хоть вы и находитесь в моем доме, я не могу вам указывать. Но, прошу вас, не делайте того, о чем будете потом жалеть. Я прошу вас об этом не только как хозяин, приютивший Дмитрия, но и… Как его дальний родственник. — О чем вы? Я не собираюсь делать ничего дурного! — вспыхнул Сережа. — Вчера я невольно подслушал ваши слова, сказанные в церкви, — тихо сказал батюшка. — Мне кое-что стало ясно. О некоторых вещах я догадывался с самого начала. Пожалуйста, не спрашивайте меня откуда мне это известно, но сейчас только от вас зависит, поправится он или нет. Сережа опустил голову. Ему почему-то хотелось довериться этому человеку, в особенности после всего того, что случилось этой ночью. — Я люблю его, — тихо произнес он, так, чтобы никто кроме них двоих не услышал. — И готов сделать все для его выздоровления. Священник выпустил его руку. — Да поможет вам Бог. Он поднялся по ступеням на второй этаж и вошел в маленькую комнатушку — судя по всему, детскую. Дима сидел на кровати и что-то говорил себе под нос. Волосы на его голове были абсолютно белыми. Сережа подошел к нему, сел на край кровати и заглянул в глаза. — Двадцать два ноль два, — бормотал Дима, — шестнадцать восемьдесят сорок сорок два… Нет. Сорок два ноль два тридцать три пятнадцать. Скажи ей. — О чем ты? Что это за цифры, Дим? Я не понимаю. — Двадцать два ноль два шестнадцать восемьдесят… Он вдруг закашлялся, и Сережа протянул ему стакан с водой. — Тридцать три пятнадцать — продолжил Дима, сделав глоток. — Скажи Кате: двадцать два ноль два… До Сережи вдруг дошло: это был номер счета. Дима диктовал ему номер счета, который нужно было сообщить жене. — Дим, ты не волнуйся, я ей все передам, — сказал Сережа, беря его за руку. — Сегодня Манчестер с Барселоной играет, я должен посмотреть. — Посмотришь. Ты обязательно посмотришь. Сейчас за нами приедут и отвезут тебя домой. — Нет, — с жаром сказал он, — ты не понимаешь, мне надо идти. Они меня ждут. Глаза его были абсолютно невидящими, безумными. Дима попытался встать с кровати, но Сережа удержал его. — Пусти меня, мне надо идти! Сейчас начнется игра. Меня ждут! — Сядь, пожалуйста. Не надо никуда ходить. — Но меня же ждут? — Конечно, и они подождут еще. И игра подождет. Посмотри на меня. Он обхватил Димино лицо и притянул к себе, вглядываясь в глаза, пытаясь отыскать в них хоть немного понимания. — Дим, это я. Ты меня узнаешь? Сережа нежно погладил его по колючей щеке большим пальцем, и Дима вдруг прильнул к ней, накрыл его руку своей горячей ладонью. По его щеке скатилась теплая слеза. — Теперь все будет хорошо. Я тебе обещаю. У тебя все будет хорошо, ты мне веришь? — Да. Верю. Сережа притянул его в объятия, крепко прижал, уткнувшись подбородком в макушку. Он готов был так сидеть до самого вечера, но нужно было еще кое-что уладить. Дима пригрелся и не хотел его выпускать. Сережа дождался, когда тот снова задремал, и бережно положил его голову на подушку. Он спустился вниз и подошел к Савине. Отвел ее в сторону, так, чтобы их никто не слышал, присел возле нее на корточки и сказал: — Я дозвонился до вашей мамы — она уже выехала и скоро будет тут. Глаза девочки просияли. — Ты… Прости меня, — сказал он. — За все, если сможешь. И ничего не бойся. С вашим папой все будет хорошо. — А вы? — спросила Савина. — Вы же останетесь? — Да. До приезда мамы. — А потом? — А потом уеду, — пожал плечами Сережа. — Обратно, на море? — Да. Вечером самолет. Ты… Не говори папе, что я приезжал, хорошо? Не хочу, чтобы он волновался. — Но… — Пообещай мне, пожалуйста, что не скажешь. Савина вздохнула и посмотрела на него долгим внимательным взглядом, словно пыталась что-то прочитать в его голове. — Обещаю, — наконец, сказала она. Сережа обнял ее, попрощался с батюшкой и его женой и вышел на улицу. *** Снег свежо хрустел под ногами. Выглянуло солнце, призывая птиц чирикать громче и веселее. Вдалеке тарахтел трактор — дед расчищал снег до приезда Кати. Сережа удовлетворенно кивнул самому себе и сел за руль. Машина мягко ехала по утрамбованному насту, не то, что накануне. Тело беспощадно ломило, глаза щипало от недосыпа. Доехав до ведьминого дома, Сережа остановился и вытащил из бардачка аптечку. Выпотрошив ее на соседнее сидение, он нашел блистер с парацетамолом и, не запивая, проглотил сразу две таблетки. Включил обогрев посильнее и принялся ждать. Мысли путались в голове, и наверно нужно было поспать, но он боялся пропустить Катин приезд. В динамике тихо играл релакс-фм, плавно погружая сознание в дремоту, заполненную воспоминаниями. — Ты все-таки улетаешь. Упрек припечатывает его к стене стотонной плитой. — Мне Арсений сказал, — продолжает Дима. — Просто скажи: почему? Сережа вздыхает и прячет взгляд. Как же сейчас не хочется этих разборок. Хочется просто расслабиться и ни о чем не думать. Москва высасывает из него все силы, и за последние полгода он так устал, словно лет десять не был в отпуске. — Мы же обсуждали это сто раз — у нас свободные отношения, — говорит он как можно миролюбивее. — Свободные, Сереж. Только вот зачем тогда нужно было это? — Дима подносит к его лицу ладонь, дергая себя за безымянный палец, на котором вот уже несколько месяцев нет кольца. Сережа молчит. Он не знает, что на это ответить, и Дима тут же раздраженно закатывает глаза. — Да, блять, я сам виноват, — говорит он. — Я долбоеб. Мудак. Опять на тебя повелся, как идиот, как школьник. Он поворачивается к Сереже спиной, стискивая голову руками. Наивно было бы думать, что на этом их разговор закончится. На этом он только начинается. Особенно когда Дима снова поворачивается к нему лицом, гневно сверкая взглядом. — Нахуй тогда был весь этот спектакль, Сереж? Объясни. Я послушаю. Время у меня есть. — Дим, какой спектакль? Ты о чем? — О том, что ты полгода таскался за мной, как собачонка. Заваливал подарками и сообщениями. Убеждал меня в том, что изменился, что стал другим. Что больше не волочишься за каждой проходящей мимо юбкой. И ведь убедил, Сереж. Я тебе поверил. И что в итоге? Завтра ты вылетаешь на Бали, секс-тур по полной программе, блять, все включено… — Дим, погоди… — И девочки, и мальчики, любого цвета, на любой вкус… — Перестань! Я еду туда не за этим! — А за чем? За чем ты туда едешь? — Я просто хочу отдохнуть и немного подлечиться. Я что, не имею на это права? — Да, блять, ты имеешь право. Имеешь, Сереж, имеешь полное право. Ты прав, у нас свободные отношения, и никто никому ничего не должен. Только вот что делать с этим? Он сминает на груди толстовку и бьет себя кулаком в области сердца. Его глаза полны боли, и Сереже становится от этого так горько, как не было никогда. — Дим, — мягко говорит он, обхватывая его за плечи. — Ну я же не навсегда… От собственного вранья першит в горле, и слова выходят хриплыми. — Арсу ты сказал по-другому. Ему ты сказал, что не планируешь возвращаться, — на этих словах Димин голос ломается. — Или что, ему ты тоже соврал? Нет, не соврал. Он хотел уехать отсюда, сбежать навсегда, чтобы больше не вспоминать всю ту горечь, которой вдоволь наглотался как на работе, так и в личной жизни. Теперь, когда его не связывал по рукам и ногам контракт с ТНТ, все казалось намного проще. А ребята… Без него им будет только лучше. Ведь не просто же так Шастун намекал на то, что Сережа им не нужен, при каждом удобном случае. Да и Дима… Арсению было все равно — он строил карьеру в кинематографе, и через год-другой их квартет все равно развалится если не из-за него, то из-за Арсения. Сережа это знал, поэтому не чувствовал, что кого-то подводит. Но теперь, прижатый к стене Димиными словами, он начинает испытывать иррациональное чувство вины. — Так будет лучше, — выдавливает он. — Кому будет лучше? Мне — нет. — Поз… — Пожалуйста, — перебивает Дима. — Зачем тогда было это все? Он прижимается к нему всем телом, бесцеремонно оглаживая бедра. — Для чего? Тебе не с кем было потрахаться? Телки в барах закончились? — Ну зачем ты так?! Димины слова бьют, словно пощечина. Этот месяц, когда начались стримы Площадки, — они будто сошли с ума… То, чего Сережа так долго и так упорно добивался, под конец совсем потеряв надежду, вдруг сбылось. Дима ответил взаимностью. От осознания одного этого факта голова шла кругом и колени подкашивались. Они впечатались друг в друга, как два разнозаряженных магнита, больше не способные сопротивляться силе взаимного притяжения. Трахались, как безумные, везде и всюду, когда это было возможно — в темных коридорах студии, в машине, в туалете, совершенно не в силах остановить это сумасшествие. Сережа был на седьмом небе от счастья. А потом… все резко закончилось. Прошло. Отпустило. И если прошедшие полгода он страшно жаждал Диминого внимания, ходил за ним, как голодный зверь, пуская по полу слюну, то теперь он вдоволь насытился и рвался на свободу, словно сытый волк, почуявший запах воли. Но для Димы ничего не закончилось. Для Димы все только началось — по новой, с удвоенной силой. То, что он держал в себе так долго, не давая выхода, вдруг выплеснулось наружу, словно бурная река, прорвавшая плотину, и он захлебывался в этих своих чувствах, тонул в этом бурном потоке без какой-либо возможности выбраться на берег. Сережа, хоть и осознает все это, но не хочет признавать. До последнего не хочет. Но все-таки делает робкую попытку вытащить Диму на берег. — Полетим со мной, — говорит он. — Ты ведь можешь. Димины губы кривятся в горькой улыбке. — Прекрасно знаешь, что не могу. Добавить тут нечего — он прав, Сережа знает. Но и сделать ничего не может. — Я хочу жить жизнью, — говорит он, задыхаясь от собственных слов. — Не хочу и не могу быть связанным обещаниями. Это ведь не жизнь, а сплошное рабство. Мы все привыкли быть рабами — нас так воспитали родители. И мы своих детей воспитываем точно так же: приучаем делать то, что не хочется, то, что не нравится, потому что так надо, потому что общество считает это правильным. — У тебя нет детей, Сереж. Ты не имеешь права рассуждать о том, как их воспитывать. — Именно поэтому у меня их и нет! Дима снова бьет по больному. Наверно, заслуженно, но Сереже от его упрека невыносимо хочется куда-нибудь спрятаться, улететь на Бали прямо сейчас. Он невольно отшатывается в сторону, и Дима инстинктивно вцепляется в его плечи, еще теснее прижимая к стене. Гнев в его взгляде сменяется отчаянием. — Сереж, пожалуйста, не делай этого, — умоляет он. — Если ты уедешь, я… Я рехнусь. — Дим, ну что ты такое говоришь? Он обхватывает Димино лицо ладонями и гладит, стараясь успокоить, но в глазах напротив такая безысходность, что становится страшно. — Поцелуй меня, — просит Дима. — Поцелуй последний раз и пиздуй отсюда, пока я тебя не убил нахуй. И Сережа целует, мокро, жадно, как в последний раз. Потому что это и есть последний раз. И плевать им обоим, что губы разодраны в кровь, что на щеках царапины от ногтей, а на шее синяки и засосы. Предъявить им за это некому… Он вытер глаза рукавом куртки и выключил обогрев — в машине было нечем дышать. Начинало смеркаться, и Сережа вслушивался в окружающую тишину, разрываемую едва различимым звуком мотора, который постепенно нарастал. Дорога отсюда хорошо просматривалась. Через какое-то время из-за поворота показался черный внедорожник. Он взобрался на пригорок, остановился, словно осматриваясь, и покатил в сторону церкви, потому что именно эту примету Сережа обозначил в своем сообщении. Немного не доехав до избы священника, машина остановилась, и из нее выбежала Катя. Растрепанная, в пальто нараспашку несмотря на мороз, она со всех ног бросилась к дому, а навстречу ей уже бежала Савина в наспех наброшенной куртке и совершенно без шапки. Катя подхватила ее на руки, и вскоре они скрылись за дверью. Сережа вытащил телефон и проверил сеть. Как ни странно, сигнал от дедова телевизора добивал аж досюда. Он нажал на вызов и принялся ждать, когда в трубке зазвучит ленивый голос Диденко. — Здорово, Диман, — сказал Сережа, — я тебе сейчас скину пароли от соцсетей. Ты можешь за меня пару дней посты повыкладывать? Типа, я на Бали. Я сейчас не могу объяснить, просто сделай, о чем прошу, ладно? И… скажи сестре, что я ее люблю. Он сбросил вызов, отправил сообщение с нужными символами и заглушил двигатель. Тело било крупной дрожью. Выйдя из машины, он осмотрелся. Автомобиль был припаркован так ловко, что со стороны деревни его было не разглядеть. Сережа открыл багажник и вытащил оттуда тяжелую монтировку. Умирать без борьбы он не собирался. Он бросил последний взгляд на деревню. В избах постепенно зажигались огни, а над трубами уютно вился дымок. Покрепче перехватив свое оружие, он решительно шагнул в сторону кладбища — туда, где между рядами черных елей виднелся в сгущающихся сумерках ржавый купол склепа. Из леса, словно приветствие, донесся торжествующий вой.