Летавец

Сережа не помнил, как добрел до деревни. В кроссовках была каша из расстаявшего снега, а в голове — из мыслей и образов. Сходство с самим собой, так напугавшее его с первого взгляда, при близком рассмотрении оказалось весьма отдаленным. Да, было что-то общее в чертах лица, но не даром ведь и его когда-то называли цыганенком. Неудивительно при его-то внешности. А то, что на стене склепа был изображен тот самый цыган, фигурировавший в истории с ведьмой, Сережа понял без всяких пояснений как понял и то, что этот персонаж был значимой фигурой в той самой истории, и крылась за этим какая-то тайна. Дома он обнаружил целую толпу народа: и вездесущие бабка с дедом, и священник, размахивающий кадилом возле постели Позова. Дышать в доме было совершенно нечем из-за смеси запахов трав, ладана и стариковских нестиранных подштанников. Печь была люто натоплена, от нее веяло таким жаром, что близко не подойти. — С Рождеством Христовым, с Новым годом вас поздравля-аем, — задушевно пел дед, раскачиваясь из стороны в сторону на скрипучем табурете, пока бабка хлопотала возле печи. — Шоб вы здоровеньки жили да и богатые были. Земля радуйся, Божий сын народилси-и-и… Разомлевшие дети сидели в углу, глядя пустыми осоловелыми глазами. Сереже остро захотелось схватить их в охапку и увезти отсюда подальше прямо сейчас. Хотелось сделать хоть что-то. Он вопросительно посмотрел на бабку, мол, зачем попа привели — слишком уж похоже на отпевание. Но бабка молчала, поджав губы, и косилась как-то недружелюбно. Зато дед пребывал, как всегда, в вещательном настроении. Едва заметив на пороге Сережу, он тут же прекратил петь. — Давеча, — сказал он, — в телефонну вышку шарахнуло. Связь пропала на три села окрест. — А что шарахнуло-то? — поинтересовался Сережа, невзначай проверяя телефон — связи так и не было. — Как что? Летавец снова являлси, — хитро улыбнулся дед, дескать, разве ты сам не знаешь. Сережа скрипнул зубами. Как же, ему ли не знать… Только вот местная чертовщина уже поперек горла стояла. Хотелось ушатать деда, бабку, а заодно и этого напыщенного священника, который, заметив Сережу, кинул в его сторону неодобрительный взгляд. Глаза у него были серьезные, правильные и до того безгрешные, что плеваться тянуло. Впрочем, кто он такой, чтобы его судить? Всего лишь сельский батюшка, который наверняка и в городе никогда не бывал. А еще Савина поглядывала на него такими глазами, словно все про него знала. Словно видела все, что они с ее отцом вытворяли, и не только прошлой ночью, а вот уже на протяжении нескольких лет. Сереже стало нехорошо то ли от духоты, то ли от недосыпа, то ли ото всего сразу, и он тяжело повалился на лавку, невольно схватившись за грудь. Он ненавидел чувствовать себя старым, но сейчас отчетливо понимал, что такие перегрузки уже не по возрасту. Ему совершенно не хотелось становиться объектом чьей-либо жалости или заботы в этом доме, поэтому он предпринял попытку подняться и выйти на воздух, но ноги не слушались, заставляя его вернуться на место. В этот момент он столкнулся взглядом со священником, выходившим из Диминой комнаты. — В город ему надо, — сказал поп, непонятно к кому обращаясь. — Если можете отвезти — везите как можно скорее. Тут ему оставаться нельзя. Священник направился к выходу, но замер перед дверью в сени, глядя на старую икону, перекрестился и вышел за порог. У Сережи в душе разыгралось стихийное бедствие, потоп с кораблекрушением, в котором плавали обломки мыслей, образов, воспоминаний. Он запоздало понял, что надышался угарным газом. От такого и помереть можно. Он вскочил на ноги и торопливо направился к лестнице. В груди нещадно тянуло, словно у него случился микроинфаркт. — Дядя Сережа, вы куда? — окликнула его Савина. Но он ей не ответил. Поднялся по скрипучей лестнице, хватаясь обеими руками за перила, словно каждая его нога весила тонну, и оказался в маленьком чердачном помещении, где была неубранная кровать, повсюду валялись раскиданные вещи и детские игрушки. Сережа мысленно прикинул, сколько потребуется времени, чтобы все это собрать, но тут же обругал себя за это: бросить весь этот хлам тут и ехать, а разбираться потом. Все потом. Он подошел к трубе и убедился в правильности своей догадки. Заслонка была закрыта почти полностью, а значит угарный газ незаметно просачивался в дом. Это не только вредно, а еще и смертельно опасно, особенно для детей. Сколько случаев было, когда люди погибали во сне, просто надышавшись им… Открыв заслонку как следует, он спустился вниз. В груди все еще тянуло, зато в голове немного прояснилось. Черти, летавцы, мертвецы, приползшие с кладбища, а печку, блять, топить нормально не научились. Он прошел мимо стариков в Димину комнату. Дед снова затянул «Рождество Христово», монотонно раскачиваясь на стуле. Бабка проводила Сережу своими белесыми глазами, бездумно жуя губы. Дима все так же лежал — толи спал, толи находился без сознания. Сережа взял его руку и нащупал пульс, судорожно выдохнул — живой. В груди что-то болезненно прощелкнуло, и сразу стало легче дышать. — Собирайся, — сказал он Савине. — И брата собирай. Идите на улицу и ждите меня возле машины. — А папа? — хлопнула глазами девочка. — Папу я потом перенесу. Он добежал до машины, чуть не забыв надеть по пути куртку, с трудом завел ее и включил обогрев, чтобы хоть немного прогреть салон. Лобовое стекло заиндевело от мороза, и сквозь него ничего было не разглядеть. Он разложил заднее сидение, выкинув все лишнее из багажника и, убедившись, что Дима нормально разместится, пошел обратно, чтобы транспортировать больного. Когда Сережа вернулся в дом, дети были уже одеты — криво, косо, впопыхах, но на обоих были куртки, шапки и валенки. Бабка кудахтала, куда, мол, собрались на ночь глядя, хотя было всего-то четыре. Впрочем, в январе темнеет рано, и четыре — это уже по сути ночь. Дед петь перестал, но на стуле раскачивался еще сильнее, хихикая себе под нос — дескать, никуда вы не уедете, вас леший не выпустит. Сережа снова вошел в Димину комнату, примеряясь, как его лучше дислоцировать, и, не мудрствуя лукаво, подхватил на руки. Транспортировать бессознательных людей ему еще не доводилось. Тело, находясь в таком состоянии, все равно что мешок перетаскивать — тяжело, неудобно и вот-вот выскользнет из рук. Димина голова запрокинулась, рот распахнулся, и Сереже пришлось перехватить его прямо на ходу. Они дошли почти до выхода, когда его окликнула бабка. — Постой, — сказала она, — икону на, вот, возьми. Она протянула свои сухонькие ручки и сняла с серванта образ. — Бабуль, у меня всего две руки, — проворчал Сережа. — Да и на кой она нам? Оставь себе. — Тогда я сама донесу, — заупрямилась старушка и начала собираться. Добравшись до машины, Сережа осознал свою ошибку: дверь следовало оставить открытой. Он поставил свою Диму на ноги, прижав к машине, открыл салон и запихнул его внутрь, мысленно прося прощение за будущие синяки. — А нам куда садиться? — спросила подошедшая сзади девочка. Сережа обернулся. Она стояла в криво надетой шапке, из-под которой торчали растрепанные волосы, и держала за руку Тео. Малыш возмущался тому, что не забрали его игрушки и, кажется, собирался закатить по этому поводу истерику, но девочка мужественно стискивала его ладошку, по-взрослому поджимая губы, и старалась не реагировать. — Садитесь вперед, — велел Сережа. — Оба. — Но ведь нельзя! Нас же полиция остановит! — Садитесь! Разберемся. В крайнем случае заплачу штраф. Он открыл дверь пассажирского сидения, дождался, когда Савина устроится с Тео на руках, пристегнул их, обошел машину и сел за руль. На улице сгустились сумерки, и снег казался синим. Окрестный лес зловеще чернел вокруг, и Сережа вздрогнул, когда со стороны кладбища донесся отчетливый заунывный вой. «Я его сожру! Сожру!» — звучал в голове голос. — «Приходи, и сам все поймешь». — Что с вами? — взволнованно спросила девочка. Сережа перевел на нее взгляд, поняв, что вот уже минуту бессмысленно таращится в пустоту перед собой, и увидел спешащую в направлении автомобиля бабку. В наспех накинутом на голову платке старушка потешно семенила маленькими ножками, держа перед собой большую тяжелую икону. Икона эта словно светилась, разгоняя сгущавшийся над деревней мрак ранней январской ночи. — Возьми! — крикнула она, стуча в стекло. — Пригодится! Сережа закатил глаза и опустил стекло, принимая подношение. Золоченый оклад и впрямь оказался тяжелым, и Сережа, кое-как перекинув образ через сидение, поставил его на пол. — Смотри, не поцарапай! — погрозила пальцем старушка. Сережа кивнул, махнул ей рукой на прощание и надавил на газ, трогаясь с места. Внедорожник плавно покатил по утрамбованному снегу, слегка покачиваясь на буграх. Впереди виднелось ровное заснеженное поле. Еще сутки тому назад здесь была ухабистая дорога с сугробами, которые машина, хоть с трудом, но преодолела. Сейчас эту дорогу нельзя было различить даже при свете мощных фар. Сережа напрягся, мысленно взывая ко всем богам, чтобы им помогли благополучно добраться до проселочной дороги. Нужно было всего лишь преодолеть поле, миновать церковь, а там и она. Но где-то на половине пути они уперлись в сугроб. Попытка сдать назад ни к чему не привела — сзади тоже что-то мешало проехать. Он вдавил газ в пол, как делал накануне, рассчитывая, что четыре ведущих колеса и мощный двигатель выручат его и на этот раз, но не сработало. Они словно уперлись в невидимую стену. Тут же ни к селу ни к городу вспомнился дед со своими предсказаниями: «Леший вас не пустит». — Ну и где ты, блять, со своим трактором, старый пердун?! Советчик хренов! — со злостью воскликнул Сережа. Савина испуганно уставилась на него, и он, виновато покосившись на девочку, отстегнулся и вышел из машины. Достал лопату, подчистил снег вокруг колес и попытался подтолкнуть автомобиль, но все было напрасно. «Барабашка не пустит», — хихкнул в голове дед. — Тьфу ты! Он вернулся за руль и обнаружил, что машина заглохла. Сережа несколько раз повернул ключ, слушая беспомощный визг зажигания, а потом со всей дури треснул кулаком по приборной панели. Справа от него испуганно заныл Тео. — Черт… Прости… Ну прости! Я просто не знаю, что делать, — сознался он в отчаянии, откидываясь на спинку сидения. Савина теснее прижала к себе брата и вдруг протянула руку, робко погладив Сережу по плечу. Мягкая, добрая, заботливая девочка, так неуловимо похожая на отца. Он бросил взгляд в зеркало заднего вида. Дима совсем съехал. Его голова сместилась на бок под каким-то неестественным углом, и от этого было не по себе. Сумерки сменились ночью, вокруг царила непроглядная темнота и тишина, лишь маленькие окошки нескольких деревенских домиков слабо светилились вдалеке. Зато впереди зияла чернота густого елового леса на фоне темно-синего неба, над которым возвышался восьмигранный купол церкви с крестом на его вершине. Из церкви лился слабый еле заметный свет, и Сережа вдруг почувствовал острую необходимость зайти внутрь. До деревни было дальше, чем до храма, а бросать детей в машине, пока он добежит за подмогой, было не лучшей идеей. — Пойдемте, — скомандовал он. — Попросимся пока к местному батюшке, а там разберемся. *** Пространство храма казалось темным. Со стен строго, словно осуждающе, взирали лики святых. Росписи были старые, как и сама церковь, и местами облупились, так что некоторые сюжеты становились нечитаемыми, но в них все еще угадывалась мрачная торжественность, характерная для минувшей эпохи. Прямо из-под купола смотрело суровое лицо Христа Вседержителя. Окруженный звездами на темно-синем фоне, он вздымал к небу перст, словно намекая, что там, на небесах, он все видит, что от него не утаится ни один помысел, ни один поступок. Ниже располагался пышный иконостас, сияющий темным золотом. Прямо перед ним стояло большое распятие. На мгновение Сереже почудилось, что он снова видит самого себя, распнутого на большом деревянном кресте — полумрак церкви и свет свечей играли с воображением злую шутку — и было в этом какое-то тревожное знамение. Его взгляд остановился на иконе — той самой, которую всучила ему бабка в последний момент. Икона была старинная, краска с нее сошла, обнажая голую доску, но в ней все еще угадывался миловидный лик Богородицы с большими грустными глазами, прижимающейся щекой к младенцу Христу. — Этот тип иконы называется «Умиление», — сказал подошедший сбоку священник. — Видите, как мать на нем нежно прижимает к себе сына? Она знает о том, что ему суждено погибнуть. Сережа вздрогнул не то от его слов, не то от неожиданности. — Это очень редкая икона, старинная, написанная в начале семнадцатого века, точно в то же время, что построена и эта церковь. — Вам многое о ней известно, — сказал Сережа. — Я думал, это только искуствоведы разбираются в таких вещах… — Это зависит от интересов. А эта икона, как ее история, когда-то была связана с историей моей семьи. Сережа нахмурился. Сейчас все эти разговоры казались ему неважными. — Не волнуйстесь, — сказал священник. — Матушка хорошо позаботится о них. Пока они здесь, при церкви, им ничто не угрожает. Утро вечера мудренее, ваша машина заведется, связь восстановят, и вы сумеете доехать до города. Но Сереже тяжело было сидеть, сложа руки. — Никогда не думал, — сказал он, — что поверю в подобное, но в этой деревне творится какая-то чертовщина. Поверьте, я достаточно здравомыслящий человек, но то, что случилось прошлой ночью… У меня нет этому объяснения. Священник внимательно выслушал его и кивнул. — Да, здесь иногда случались странности. Вера не позволяет мне объяснять происходящее проявлением нечистой силы. Нельзя одновременно верить в Бога и в языческих духов. Но то, что происходит здесь, началось с появлением Дмитрия. До этого нашу деревню ничто не беспокоило уже много лет. — И все же я слышал вой. И чувствовал, как вокруг дома кто-то ходит, — настаивал Сережа. — Здесь водятся волки, — объяснил батюшка. — Зимой они особенно активны. В морозы частенько подбираются к деревне в надежде чем-нибудь поживиться. — Но… Это не было похоже на волка! Это было двуногое существо! — Поверьте, от усталости и не такое может почудиться. Впрочем, кое-какие чудеса все же в нашей деревне существуют. Не зря в народе дом, в котором остановилась семья Дмитрия, называют ведьминым. В нем действительно когда-то жила одна знахарка. Собирала травы, варила из них лекарства, помогала людям. Но вы же знаете, как бывает в жизни. У некоторых такое поведение вызывало раздражение, зависть и даже страх. Оттого и получила она это прозвище — «ведьма». — Бабка утверждает, что это она подожгла помещечий дом, — сказал Сережа. — Я был на кладбище. Заходил в склеп и видел рисунки на стенах. Священник удивленно посмотрел на него. В его взгляде Сереже почудилось понимание вперемешку с отвращением. — Я тоже видел эти рисунки, — наконец сказал он. — И… Вам наверно уже говорили об этом — вы действительно на него похожи. — На цыгана? — Да. На цыгана. В каком-то смысле, именно он виноват в том, что произошло почти двести лет назад. — Так вам известна эта история? — И очень хорошо. Выслушайте ее, и вам, возможно, многое станет понятнее. Ведьму эту звали Авдотьей. Отец ее, Никифор, был крепостным, но получил вольную от барина. Поселился в деревне, женился, обзавелся хозяйством. За верную службу барин не только отпустил его, но и дал ему золото и вот эту самую икону. Семья Никифора жила в достатке, что не могло укрыться от любопытных соседей. Завидовали им по-страшному и, как говорят в народе, своей черной завистью накликали на них беду. Жена бывшего крепостного умерла при родах, и он остался вдвоем с дочерью. Выросла она доброй, отзывчивой девочкой и хоть красавицей не была, чем-то привлекала к себе внимание. Отец в ней души не чаял. Местные поначалу тоже относились к ней дружелюбно, зная о ее целительском даре, пока по деревне не прошел слушок о колдовстве. Тут-то на ее бедную голову посыпались обвинения во всем, чем только можно было обвинить, начиная от неурожая и заканчивая болезнями, которые она якобы сама и насылает. Расстроенный таким положением дел отец отправился в поместье, где он раньше был крепостным, чтобы попросить помощи у бывшего барина. Но барин умер, а поместье унаследовал его сын Николай Петрович. Он выслушал Никифора и отправился вместе с ним знакомиться с Авдотьей. Молодые сразу друг другу понравились, Николай задумал жениться, но тут вмешался дядя со стороны отца, который тоже имел претензии на отцовское наследство, и весьма серьезные, ведь по закону унаследовать его должен был именно он. Но поскольку жил дядя далеко, то влиять на свои дела мог только через переписку с управляющим. Молодые поженились и стали жить в мире и согласии. Николай Петрович, несмотря на распускаемые о нем слухи, был кроткого нрава и жену свою никогда не обижал. И вот минуло два года. У Авдотьи подрастали малыши, когда неожиданно в поместье нагрянул дядя. Он быстро смекнул, что именно нужно делать. Он узнал, что молодая жена его племянника часто ходит в деревню, чтобы проведать отца, и навещает больных. Решив этим воспользоваться, дядя подогрел слухи о ее ведьмовстве, а тут еще и случай помог: неподалеку от деревни остановился цыганский табор. А, как известно, где цыгане, там и воровство, и угон скота, и даже мародерство. То самое кладбище, ныне закрытое, которое наводит страх на местных жителей, тогда было действующим, и цыгане вскрывали могилы, в особенности свежие, в поисках разных ценностей. Откуда у бедняков ценности? Ответ простой: деревня была зажиточной, и даже в могилах находилось, чем поживиться. А обвинили во всем, разумеется, «ведьму», якобы это она занимается черной магией и хочет оживить мертвецов, чтобы наслать их на деревню. Зачем это понадобилось бедной девушке, об этом никто не задумывался — суеверные люди, как правило, все объясняют через проделки нечистой силы. Дядя добивался того, чтобы невестка его покойного брата уехала с детьми подальше от поместья, а с ее супругом он бы как-нибудь разобрался. Но племянник, когда дело дошло до его любимой супруги, проявил неожиданную твердость. Тогда дядя отправился в цыганский табор и сговорился с бароном. Тут-то и появился в деревне его сын, красивый юноша, от которого без ума были все женщины в округе начиная от молодых крестьянских девок и заканчивая взрослыми дамами из поместья. Цыгане повадились выступать перед помещиком и его домочадцами. Выступал и сын барона. Он был у них в театре главной звездой. И конечно Авдотья тоже обратила на него свое внимание. А он его только подогревал: ухлестывал за ней, всячески соблазнял чуть ли не на глазах у мужа, а дядя этому потворствовал. И добился своего: Авдотья влюбилась в этого цыгана без памяти. В деревне начались провоцируемые дядей кривотолки и обвинения в ее адрес. Местные требовали выдать им новоиспеченную барыню, чтобы совершить над ней суд, особенно после того, как чей-то ребенок провалился в разрытую могилу и чуть не свернул себе шею. Несчастья сыпались на деревню одно за другим, и во всем виновата была «ведьма». Авдотья впала в отчаяние, тогда-то цыган и предложил ей бежать. О пожаре в барском доме мало что известно. Все ведь сгорело. По тем сведениям, что мне удалось собрать, накануне пожара дядя велел запрячь лошадей и уехал в город. Из-за чего именно загорелся дом, неясно. Подожгли его местные или Николай Петрович сделал это с горя, неясно. Но все, кто был в доме, в ту ночь погибли. Священник вдруг замолчал, задумчиво глядя на икону. — А что стало с Авдотьей? — спросил Сережа, прерывая молчание. — Им не удалось далеко уйти. Говорят, они утонули в реке, пытаясь ночью перебраться через нее вплавь. К тому моменту за ними уже снарядили погоню. — А как же дети? Они тоже утонули? — Нет, дети выжили. Отец Авдотьи, Никифор, забрал их к себе накануне побега и ушел с ними через лес в другую деревню. Там тайно растил, чтобы бывшие односельчане не прознали. — Выходит, это правда, что Авдотья приходится Диме дальней родственницей? — Да. И не только ему. Сережа удивленно взглянул на священника. — То, что я вам сейчас рассказал, это история моей семьи, моих предков. Оттого она мне так хорошо известна. Я потратил немало времени, чтобы изучить ее, насколько это возможно. А уж легенду об этой чудодейственной иконе в моей семье передавали из поколения в поколение. Только все считали ее сгоревшей. А она, оказывается, все это время была у Марьи Степановны — бабы Маши. Видимо, она так и хранилась у Никифора, а когда он ушел из деревни, кто-то из соседей пробрался в дом и забрал ее себе. Может, оно и к лучшему. Во время революции, когда в Кудесново орудовали большевики, дом Авдотьи использовали в качестве штаба, и если бы она попала в руки красных, то точно не уцелела бы. — Но теперь она вернулась к вам, — равнодушно сказал Сережа. — Справедливость восстановлена. — Думаю, будет справедливо передать ее Дмитрию. Сейчас она ему нужнее. А я себя обделенным не чувствую. Мне достаточно того, что она нашлась, и я увидел ее своими глазами. Священник громыхнул связкой ключей. — Мы закрываемся, — тихо сказал он. — Вы, если хотите, можете остаться на ночь у нас. — Благодарю. Но мне надо еще проверить машину, так что… Могу я побыть здесь еще немного? — спросил вдруг он. — Конечно. Священник ушел, а Сережа поднял глаза к расписному потолку. Темный свод пульсировал и кружился перед глазами. Гигантское лицо смотрело на него сурово и осуждающе, давило своей величественной фигурой на психику. Хотелось спрятаться, укрыться от этого взгляда, но он терпел. В голову приходили обрывки мыслей, воспоминаний, причудливо смешиваясь с только что услышанной историей. Он думал о Диме, о том, как у них все начиналось. Он всегда считал, что инициатива исходила именно от Позова. Использовал это в качестве козыря во время ссор, убеждая и себя, и Диму, что он сам во всем виноват. «Он первый начал». Эта детская, эгоистичная и безответственная фраза служила ему вечным оправданием для его поведения. «У нас свободные отношения». Еще одна фраза, позволяющая скинуть с себя любую ответственность. Ему вспомнился момент, когда они впервые обнажили друг перед другом свои чувства. Сережа долго притворялся, что не замечает Диминых взглядов. Идиотское слово «подкат» одновременно подходило и не подходило для его поведения. В случае с Димой всегда все куда сложнее, чем с какой-нибудь там девушкой. Но это был постоянный флирт, который только и ждал удачного момента, очередного тура, когда зверь мог вырваться на волю и попытаться заполучить свое. И однажды все-таки выбрался. Остается еще два города. Вся их концертная группа дико вымотана, но находится на небывалом подъеме и, кажется, готова повторить гастрольное турне, лишь бы зарядиться этой невероятной энергией, исходящей от зрителей. Они еще не на пике, они только к нему восходят, и это такой кураж, это так кружит голову, что не нужно никакого алкоголя. Но алкоголь — обязательный пункт в их райдере, особенно сегодня, после такого оглушительного успеха. Поэтому все, кроме Сережи, уже прилично набрались. А он как-будто бы тоже выпил: следит пьяными глазами за Позом и с интересом ждет, что тот еще этакое выкинет. Повышенное внимание к его собственной персоне во время тура приобрело небывалые масштабы. Они почти все время проводят вместе, и Дима не упускает случая, чтобы его уязвить, уколоть и просто хоть как-то напомнить о своем существовании. — Сереж, хватит выебываться, — пьяно говорит Позов. Он курит прямо за столом, забывая затягиваться, и пепел осыпается в кружку дорогущего элитного пива. Господи-боже, пиво, а до этого была водка… Сережа с ужасом думает, как потащит пьяное тело в номер и как завтра будет двенадцать часов терпеть похмельный перегар в минивэне. Поз пододвигает к нему свой бокал, в котором плавает пепел, и заплетающимся языком бормочет: — Пей, блять. — Так, — Сережа поднимается из-за стола, глядя на в усмерть упитого Диму. — Пойдем, тебе нужно проветриться. Дима смотрит со смесью злости и заинтересованности, но встать самостоятельно уже практически не может. Благо, присутствующим нет никакого дела ни до него, ни до Сережи, поэтому, когда они, преодолев целый лестничный пролет, выходят на просторный балкон и наконец остаются в одиночестве, становится немного не по себе. Поз пьяно облокачивается о перила, пытаясь вытащить сигарету. Сережа думает о том, что стоящий перед ним человек должен вызывать жалость, но отчего-то вызывает совсем другие чувства. Он вздыхает, подходит к нему и забирает из рук пачку, помогая прикурить. Димины руки трясутся. Они обхватывают Сережины ладони, но Дима настолько пьян, что пальцы элементарно не справляются, и Сереже приходится самому вставить ему в рот сигарету. Теплые губы касаются его пальцев, проходятся по ним без намека на случайность, вызывая приятную дрожь в теле. Сережа знает, что правильнее всего сейчас уйти, но проклятое любопытство удерживает его ноги на месте. Любопытство и этот чертов Позовский взгляд, сверкающий из-под очков. Слишком заинтересованный. Слишком влюбленный. Он же ведь не дурак, чтобы там про него ни говорили — он все понимает. Дима перехватывает его руку, прижимая к щеке. — Поз, я пойду, — выдавливает из себя Сережа. — Стой, погоди. Но здравый смысл побеждает, и Сережа, выпутавшись из Диминых рук, уверенно отстраняет его. — Тебе надо протрезветь, Дим. Завтра тебе будет очень стыдно. Нам обоим, — ляпает он бездумно. — Нам обоим? Дима тут же цепляется за его слова и как-будто даже немного трезвеет. Сережа отрицательно мотает головой, пытаясь пойти на попятную. — Продышись как следует и иди спать. Завтра ехать еще. Он находит в себе силы, чтобы развернуться. Уходить ужасно не хочется. Сердце гулко бьется в груди, кровь приливает к вискам с такой силой, что в глазах темнеет. Они еще ни разу не были так близки к тому, чтобы переступить черту дружеских отношений. — Сереж. То, как Поз произносит его имя… Он прикрывает глаза. На борьбу с собой уходят последние силы. — Ну почему ты, блять, трезвенник? Почему? Почему я должен один нести ответственность за свое поведение? — летит ему в спину совершенно несправедливое обвинение. — Почему? Дима за спиной судорожно выдыхает. Последнее «почему» бьет в спину острой стрелой, застревая где-то в области сердца, окончательно срывая его с тормозов. — А ты думаешь, мне обязательно надо напиться, чтобы тебя поцеловать? — интересуется Сережа. Разворачивается и делает то, о чем только что сказал — вжимает Диму в перила, находит его губы своими губами и целует так, как умеет целовать один только он: настойчиво, горячо. Пачка сигарет летит с балкона, очки тоже падают, но всего лишь на пол. Они путаются друг у друга в руках, переплетаются ногами. Сереже кажется, что еще немного, и они перевалятся через парапет, полетев следом за несчастной пачкой. Поз думает, что он трезвый. О, как же он ошибается. Настолько пьяным Сережа не ощущал себя очень давно… Ответственность. Он всю жизнь сторонился ее, как умел. Удивлялся Диме, готовому тащить на себе ее тяжкий груз за себя, за семью и, кажется, за весь мир. Сережа недоумевал: зачем усложнять себе жизнь? Ведь он-то не обзаводился семьей именно потому, что попросту не смог бы быть плохим отцом. Его бы сожрала пресловутая ответственность. Он сгнил бы в быту, предав самого себя, навсегда оставшись озлобленным неудачником. Он настолько четко понимал это, что никогда не мог понять Диму, готового вечно жертвовать собой и вечно приносить на алтарь свое личное счастье. И продолжать сходить с ума из-за невозможности быть счастливым. Но теперь на Сережу навалился тот самый груз ответственности, от которого он так долго открещивался. Теперь он отвечал за жизнь Димы и его детей. Он один, и больше никто. Это чудовищное чувство одинокого противостояния всему миру разъедало его изнутри. Ему хотелось сбежать в Москву или обратно на Бали, а лучше вырвать сердце из груди и раздавить его вместе с засевшей в нем гнилой занозой ответственности. Но сердце, как и в тот день, гулко стучало от одних только воспоминаний. Огоньки свечей перед глазами слились в сплошной огненный поток. Огонь был повсюду. Он словно охватил Сережу снаружи и изнутри, а за спиной снова, как и когда-то давно, в прошлой жизни, когда они еще были вместе и делили постель, разворачивались громадные темные крылья. Сережа рухнул на колени под их тяжестью. А может на него давил купол с выписанным на нем непреклонно-суровым ликом. В хаотичном мельтешении огней перед глазами только это лицо сохраняло свое ледяное спокойствие вечности, продолжая поднимать карающий перст к небесам, и Сереже вдруг показалось, что гигантская рука сейчас пройдет сквозь купол и рухнет прямо ему на голову, чтобы покарать за его мысли. — Ты ошибаешься насчет меня, — сказан он лику, словно пытаясь оправдаться. — Это не я свел его с ума. Он сам этого хотел. Он, блять, взрослый человек! Это не я. Не я. Ты меня слышишь? Он стиснул кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Бушующий в груди огонь готов был спалить все вокруг — и эту церковь, и эту деревню, в которой он застрял словно в «Дне сурка». Но темные крылья за спиной вдруг опустились. Пламя улеглось, оставив лишь бесконечную тяжесть, давящую где-то в области ребер. За спиной скрипнула дверь, послышались чьи-то шаги. — Ты прав, — глухо сказал Сережа, опустив голову, непонятно к кому обращаясь. — Это все из-за меня. Это я Летавец.