Боль и нежность

Две недели спустя — Что случилось? — решился наконец заговорить Клифф. Мелисса в ответ лишь вздохнула и еще крепче прижалась лбом к его груди… Этим утром она впервые подошла к нему вплотную. Сама. Не боясь — или же повинуясь какому-то непонятному для Клиффа порыву, который пересилил даже страх. И не просто подошла, а еще и доверчиво, с бесконечной лаской прижалась к нему головой. Завтрак был уже готов, и поэтому хозяин дома мог не отвлекаться на мысли вроде «ой, у меня же на плите всё сгорит, а чайник возьмет да и выкипит ко всем собачьим чертям». Да и, по правде говоря, такие мысли достучались бы до него уже тогда, когда всё действительно сгорело бы и выкипело. Слишком уж неожиданным был такой поворот событий. Боялась-боялась, и — вот, пожалуйста… Неужели он… приручил эту несчастную женщину, терзаемую диким страхом перед мужчинами? Тогда, пожалуй, можно и… Клифф осторожно погладил обеими руками спину Мелиссы. Ощутил, как она вначале напряглась… а потом вдруг расслабилась. Замерла, как замирают в мгновения несказанного наслаждения. — Что такое? — вновь спросил он. — Говори, не бойся… — Отпусти меня… — прошептала Мелисса, подняв голову и взглянув ему в лицо полными слез глазами. Клифф тут же отдернул руки — будто обжег их. — Позволь мне уйти… — продолжала она. — Я ничего никому не скажу. Не пойду в полицию. А больше — ты же знаешь — мне рассказывать про тебя некому. А моя рана уже полностью зажила… Отпусти меня. Если не веришь — могу поклясться тебе самым дорогим, что у меня есть… — Чем? — сорвалось у него с языка. Хотя он и так уже догадался… — Памятью моего отца, Алана Марвина. Такую клятву я не смогу преступить. Ты уже знаешь, как я любила и люблю его… Клифф знал. И вообще за эти две недели они с Мелиссой успели довольно хорошо узнать друг друга. Он рассказывал ей о том, как работал каскадером. Как однажды ему довелось драться врукопашную с самим Брюсом Ли. Как… В общем, воспоминаний, о которых можно было рассказать, у него хватало. Как и таких, которыми он ни за что на свете не хотел делиться с ней. Что до Мелиссы — говорить о своей молодости и зрелости она не любила. Время это было для нее тяжелое. Наполненное безграничным одиночеством и тоской… Но всё-таки Клифф мало-помалу составил в голове довольно ясную картину ее жизни. Жизни, в которой детство было настолько же счастливым, насколько тяжкими — все последующие годы. Матери своей она не помнила — бедняжка Мэгги Марвин умерла, только-только подарив ей жизнь. Алан же, взяв крошечную дочь на руки, дал себе клятву, что будет заботиться о ней, пока жив. Он не просто заботился — каждый миг дарил Мелиссе любовь, ласку, понимание. Ни разу за все девятнадцать лет, на протяжении которых Алан был рядом с дочкой, она не слышала от него плохого слова. Тем более крика… Он был музыкантом. Играл на скрипке в оркестре оперного театра, где и познакомился в свое время с Мэгги, которая только-только начинала карьеру певицы. Черная орхидея — так он называл возлюбленную. Не оборвись в самом цвете лет ее жизнь — она пела бы Аиду и другие труднейшие партии для драматического сопрано. Пела бы, зная, что совсем близко — тот, который никогда не предаст ее, равно как и Музыку. Тот, дороже которого нет для нее во всем огромном мире… Для Мелиссы он был вообще единственным в мире родным человеком. Отношения с людьми не ладились у нее с самого детства: вечно она витала в каких-то непонятных для других детей мечтах, не интересуясь тем, чем интересовались они. И когда она повзрослела, ничего не изменилось. Ей просто не захотелось переставать мечтать о чудесных мирах, не похожих на этот скучный, полный жестокости и несправедливости мир. Не захотелось предавать Детство. Выучиться на художницу ей не удалось — она бросила учебу, не дотянув до конца второго курса. Преподаватель по специальности достался из категории «ничему не научит — только покалечит то, что уже есть». А уж когда случилось самое страшное в ее жизни событие… Долгое время после смерти отца — его буквально за месяц свел в могилу рак поджелудочной железы — Мелисса не могла нормально есть, спать, думать. Всё вокруг — и всё внутри нее — будто поглотила липкая серая грязь. А когда она — уже с первыми седыми волосами и полными безнадежной тоски глазами — обрела наконец хоть какую-то способность соображать, ее уже отчислили за неуспеваемость. Чтобы заработать на кусок хлеба, она за двадцать два года сменила множество мест работы. Ни на одном не могла продержаться дольше, чем пару месяцев, — а иногда ее выгоняли через неделю-две. Ну конечно — кому нужна подчиненная, которая, например, чуть ли не падает в обморок, когда рядом кто-то произносит крепкое словцо или рассказывает анекдот «для взрослых»? Смыслом ее жизни стали рисунки, где она изображала свои сказочные миры. Созвездия, которых в нашем мире нет. Удивительных животных и птиц. Диковинные раскидистые деревья. Прозрачные озёра и реки, в которых отражается величественная, спокойная, радостная глубина чистого летнего неба. Облака, которые, казалось, на глазах меняют одну причудливую форму на другую… Все эти выполненные простым карандашом рисунки — а также несколько книг и старенький фотоальбом — Клифф принес Мелиссе в тот самый вечер, когда решил сходить к ней домой. И в ее измученных серо-зеленых глазах снова зажглись вот те удивительные золотистые огоньки… Сон она так и потеряла в девятнадцать лет. И чем старше становилась — тем больше принимала лекарств, чтобы спать хотя бы насильственным, неестественным сном. А несколько лет назад начало сдавать сердце. — Ты не родишь одна, — не стал ходить вокруг да около Клифф. — Тебе нужна забота. Раз уж ты так хочешь этого ребенка, что тебе и на сердце свое больное плевать… Теперь он уже знал: не будь Мелисса беременна — не закричала бы на него тогда, в день их первой встречи. Сцепив зубы, вдыхала бы табачный дым, которого всегда переносить не могла. Но этот дым вредил ребенку… А ребенок спас ее в ту ночь, когда Клифф зашел к ней в квартиру. Защищая, стремясь сохранить жизнь крошечному существу у нее в животе, она изо всех сил старалась усмирить бешено колотящееся сердце. Глубокий вдох — медленный выдох… И уж, конечно, Мелисса не схватилась бы за тот нож, не будь ребенка. Себя она не стала бы так защищать. Он по глупости попытался однажды намекнуть, что женщины, которые беременеют после изнасилования, обычно делают аборт. А она только схватилась за живот обеими руками — будто бы Клифф собирался отнять у нее драгоценное маленькое существо, которое она безмерно любила уже сейчас. Любила и верила, что он — или она — всё понимает, всё слышит и чувствует. Верила, что это не родившееся еще дитя хочет жить так же сильно, как и всякий человек. Хочет, чтобы его любили. А если воспитывать ребенка в любви, он вырастет человеком… Того урода просто не любили, когда он был маленьким. Не рассказывали ему сказки… Так говорила Мелисса. И Клиффу удалось заверить ее, что ничего плохого он ее ребенку не сделает. И не хочет этого делать. Два беззащитных существа, о которых ему нужно позаботиться, чтобы сохранить себя… Да, он на всю оставшуюся жизнь запомнит тот разговор с беременной цыганкой. И будет заботиться об этих уже дорогих ему существах… забывая о себе. Он уже явственно ощущал нечто такое, что объяснить словами очень трудно. Будто… к нему вернулось что-то, чего много-много лет у него не было. Будто начала заполняться какая-то страшная, зияющая пустота внутри его существа. И поэтому заботиться о Мелиссе не было ему в тягость. Он просто хотел, чтобы ей было хорошо. Хотел облегчить ее страдания. Хотел, чтобы она в конце концов родила этого ребенка. И осталась жива… каким-то чудом. — Ты никуда отсюда не уйдешь, — медленно покачал головой Клифф. — Зачем, спрашивается, я сюда все твои рисунки перетащил? И книги, и фотографии… — Я сама их перенесу обратно, — пролепетала Мелисса. — Если ты боишься за свою свободу, то я клянусь тебе памя… — Я тебе верю, — поспешно перебил ее Клифф. — А теперь ты меня послушай… Если хочешь родить — у тебя нет другого выхода. Тебе надо показаться врачу. Сама ты к нему, конечно же, не пойдешь из-за своего чертового страха. Так я тебя за руку поведу… Ну, чего ты? По щекам Мелиссы медленно покатились крупные слезы. Она вновь опустила голову — не прижимаясь, однако, к груди Клиффа. — Что такое? — в третий раз за утро спросил он, бережно приподняв ее подбородок. — Мне страшно… — обреченно прошептала она. — Что еще мне сделать, — с досадой вздохнул Клифф, — чтобы убедить тебя, что и ты, и ребенок здесь в безопасности? Тем более ты готова мне поклясться, что никому ничего не расскажешь. И я тебе верю… Что ты от меня хочешь? Ну вот — кажется, получилось слишком резко. Напугал ее… то есть их. — Мелисса, не бойся, — гораздо мягче сказал он. — Я не хотел… Просто я не понимаю, почему ты так рвешься уйти. Ты так ненавидишь меня?.. Ну, не пугайся — если скажешь «да», я заслужил. Хорошо, что рана зажила. А если бы… — Не в ране дело, — тихонько вздохнула она. — Я тебя уже простила… Но я боюсь… что ты меня сам скоро выгонишь. Поэтому хочу уйти сама… — С чего ты взяла, — пробурчал Клифф, — что я тебя выгоню? — Я не переношу табачного дыма. Тем более он вреден для малыша… или малышки. И, как ты уже знаешь, мне становится дурно от ругательств. А еще тебе рано или поздно захочется напиваться. И водить сюда женщин… Разве я не буду… просто мешать тебе? Я же лишняя на твоей кровати… В другую комнату Клифф так и не переселился. Когда Мелисса засыпала, он всё так же клал между ними игрушечного кота, но головой утыкался в тощее женское плечо. Потому что знал: так ему точно не приснится кошмар. И почти наверняка придут во сне мама с папой, которые погибли в автокатастрофе, когда он еще не умел толком ходить и говорить. Приснится Детство и Сказка… Ради этой Сказки, ради чудесного ощущения заполняющейся пустоты он готов хоть навсегда бросить пить и курить. И даже ругаться — по крайней мере, при Мелиссе. — Я никогда не смогу дать тебе то, что мужчине нужно от женщины, — продолжала она. — Сейчас я беременна, а потом… если мне удастся родить… всё равно нужно будет беречься от физических нагрузок. Понимаешь? У меня просто сердце не сможет выдерживать… Зачем тебе нужна калека вместо женщины? Да еще с ребенком? — Послушай меня… — очень медленно произнес Клифф. И… рассказал ей всё как есть. Непонятно, чтό ему как мужчине навредило сильнее — наркота или лекарства, которыми его лечили в клинике. Но он давно уже понял, что женщины как объекты для удовлетворения страсти ему не нужны и нужны не будут. И нечего уже, дожив до шестидесяти одного года, пытаться это исправить. Разве что если бы Мелисса нуждалась в интимной жизни. Но она более чем понятно объяснила, что этого никогда не будет… Клифф тут же забыл о том, как трудно было говорить ей столь постыдную правду, когда увидел в наполнившихся надеждой серо-зеленых глазах слезы радости. Слезы, в которых дрожали, переливались теплым светом золотистые искорки… — Когда я уходил из твоей квартиры, — заговорил он, чтобы, чего доброго, не заплакать самому, — оставил на двери записку. Нацарапал там первое, что пришло в голову: «Переехала к мужу». Так вот и выходи за меня замуж. Мелисса ничего не сказала — лишь опустила голову и крепко-крепко прижалась лбом к его груди…