Талант

сколько в моей жизни было этих самолетов,

никогда не угадаешь, где же он не приземлится

я плачу за эти буковки и цифры,

улечу на этом кресле прямо в новости

♫ Земфира — Самолет

      Она родилась у моря, и любила море так, как живого человека, искренне веря, что Бог живет в море, а не на небе или в сердце — ведь вся жизнь однажды произошла из воды, и без воды жизнь была бы невозможна. Без моря — тоже. Море дарило покой, баюкало шумом волн, радовало глаз красотой закатов и рассветов, укладывалось у ее ног и принадлежало ей навсегда, теплее и нежнее всех других морей.       Море было первым слушателем песен Эсси Давен. Ей было всего пять, когда она играла на берегу, собирая диковинные ракушки, чтобы потом нанизать их на нить и сделать ожерелье, и вдруг, охваченная вдохновением, запела песню, услышанную по телевизору. Море слушало и словно аккомпанировало звонкому и чистому голосу девочки — и одобряло ее. И гордилось ею. Всегда гордилось.       Эсси росла. Ее родители хотели, чтобы она занялась чем-то посерьезнее музыки, и у Эсси были таланты в иных областях — она в совершенстве знала три иностранных языка и превосходно разбиралась в математике, она могла построить карьеру в любой сфере, тем более, что отец имел возможность оплатить ее обучение в колледже, но ее тянуло к музыке и ни к чему больше.       Песни, которые сочиняла Эсси, поначалу были наивными — но кто в пятнадцать лет не наивен? Она сама аккомпанировала себе на гитаре, писала не только стихи, но и музыку; кто научил ее играть, Эсси не знала. Гитару ей подарили родители на тринадцатый день рождения, поддавшись просьбам дочери об инструменте, к гитаре прилагался самоучитель, но самоучитель лежал на полке нетронутым, совсем не потрепанным, как многие другие ее книги, более любимые и востребованные.       Когда Эсси закончила школу, ее песни стали намного глубже и интереснее. Она пела о любви, о жизни, о радости и светлой печали — у нее не было грустных песен. Эсси не любила грустные песни — и так их было много, и жизнь была чаще печальной, чем веселой — к сожалению. Поэтому все песни Эсси были полны надежды на лучшее, а если в них была печаль, то обязательно светлая.       Она сочинила очень много песен.       Поступать учиться Эсси не хотела ни на один предлагаемый родителями факультет. Ей не было интересно становиться финансистом или лингвистом — Эсси любила деньги, любила изучать языки, но посвящать жизнь была намерена только музыке. Учила языки она тоже в первую очередь для того, чтобы иметь возможность легко петь на них.

***

      — Я уезжаю, — сказала Эсси морю.       Она стояла босиком, скинув туфли и зарывшись пальцами в теплый песок. С морем иначе не поговоришь — иначе оно не услышит. Сейчас оно слышало — летнее, вечернее, недавно поглотившее солнце и отражающее жемчужинки звезд.       — Я буду певицей, — продолжила Эсси. — Обязательно буду. Я спою всем те песни, что пела тебе. Я стану знаменитой, а потом вернусь.       Море вздохнуло, словно прощаясь с ней. Волна прибоя покатилась к ее ногам, и в песке что-то блеснуло. Наклонившись, Эсси подняла красивую фигурную ракушку — подарок от моря на память.       — Спасибо, — сказала Эсси. Поднесла ракушку к уху — в ней слышался шум волн. — Я буду ее беречь.       Свежий соленый бриз нежно коснулся ее лица. Эсси полной грудью вдохнула его и тихо замурлыкала себе под нос. Она чувствовала — это снова происходит, песня сама приходит к ней, песня, подаренная морем, как ракушка.       — Я называю запретное слово, я шагаю в волны великого моря, и со звоном рвутся оковы былого, и бессонные чайки послушно вторят кратковременной муке заведомой смерти, бесконечному крику иного рожденья, я иду по волнам в догорающем свете, опасаясь поверить в свое отраженье, — прошептала Эсси, а потом запела, громко, звонко и свободно. Ее сильный голос разносился над волнами — наверное, так в легендах моряков пели сирены.       Эту подсказанную морем песню Эсси Давен решила спеть на кастинге шоу талантов — ибо песня родилась не просто так. Она должна была стать знаковой.

***

      — Ты никуда не поедешь! — бескомпромиссно заявил отец. Эсси вздохнула — наверное, им было поздно с ней спорить. Она уже собрала вещи, оделась и ее ждал самолет, летящий в столицу.       Наверное, Эсси была не совсем права, поставив родных в известность только сейчас, но подготавливать их заранее она не хотела — это значило жить в атмосфере скандалов и подвешенном состоянии, что пагубно влияло на ее творчество, да и родителям здоровья не прибавляло.       — Я уже еду, — сказала Эсси. — Точнее, лечу. На шоу талантов. Отпустите меня.       — Ты с ума сошла, — печально сказала мама. — Даже ничего с нами не обсудила. Ты хоть знаешь, что делаешь? Что это за шоу талантов?       — Мы его постоянно по телику смотрим, — ответила Эсси. — Тебе оно нравилось.       — Я не об этом, — рассердилась мать. — Я не такая дура, как ты думаешь! Я имею в виду — ты понимаешь, что это сложно? И что тебя могут не взять? И вообще — в шоу-бизнесе все делается через постель!       Насчет постели Эсси не имела ничего против. Она выросла девушкой свободных нравов, хотя и не легкого поведения, и ее не смущали беспорядочные половые связи. Хотя не ради чего-то — если спать с кем-то ради чего-то, то это уже проституция. Проституткой Эсси быть не хотела.       — Мам, я не буду через постель, — застонала Эсси. — У меня талант. И у меня самолет через час. Ну пожалуйста, отпустите меня!       — В комнате бы тебя запереть, — раздраженно сказал отец. — И отлупить хорошенько, хотя мы тебя ни разу даже пальцем не тронули — наверное, зря!       — А если вы держите дома звезду? — рассердилась Эсси. — Что, если через пару лет мои диски будут сметать с прилавков в первые часы их выхода? Что, если я стану известной? Действительно известной?       — Да таких, как ты, знаешь, сколько? — нахмурился отец. — Вообразила себе черти-что! Сотни провинциальных девчонок едут делать карьеру в шоу-бизнесе, а потом у них наркозависимость, анорексия или они идут торговать собой! Максимум, в чем может тебе повезти — выйдешь замуж за какого-то богатого артиста, и то — он будет тебе изменять, и хорошо, если только изменять, а не поднимать руку!       — Я никогда не выйду замуж и ты это знаешь! — вспылила Эсси. — Я не хочу замуж! Я не хочу в колледж! Я хочу петь! Это моя жизнь, как вы не понимаете?       — Спой, — вдруг попросила мама, прерывая их с отцом ссору. — Спой, покажи, что у тебя в репертуаре. Ты нам почти ни разу не пела.       — Потому что вы не хотели слушать, — буркнула Эсси. — Вы советовали мне не заниматься глупостями… Ладно, — она прикрыла глаза, думая, что может спеть для родителей. Все уже существующие ее песни не подходили, а в голову настойчиво лезла другая, новая…       Эсси поймала мелодию и тихо запела, не открывая глаз, сначала больше говоря, чем выпевая, но постепенно переходя на пение. Музыка рождалась вместе со словами — неизвестно, что раньше, так же, как неизвестно, что было первым — курица или яйцо.       — Сколько в моей жизни было этих самолетов, никогда не угадаешь, где же он не приземлится…       Отец и мать слушали, и лица их менялись с раздраженных на озадаченные и восхищенные. Эсси открыла глаза и увидела, что им нравится. Она была счастлива, что им нравится.       Когда Эсси закончила петь, родители переглянулись. Мать пожала плечами. Отец спросил:       — Это ты сочинила? Сама?       — Ага, — кивнула Эсси. — Только что, — похвасталась она.       — Доченька… — выдохнула мама. — Ты правда чудесно поешь! Но можно посоветовать тебе кое-что? Не закрывай глаза. Помнишь, на шоу певцов за это ругали? Смотри в глаза залу.       Эсси согласно кивнула, осознав свою ошибку. Отец отошел от двери, давая ей пройти.       — Лети, отпущенная птица. На этом кресле, прямо в новости, давай, — повторил он слова из ее песни.       — Только звони нам чаще! И пиши! — мама поцеловала Эсси в обе щеки. — На шоу будет нельзя, если ты пройдешь, но при первой же возможности пиши, ладно?       — Ладно, — Эсси удобнее перехватила чемодан на колесиках. — Я обязательно спою вам из телика!

***

      Посредственности, посредственности, посредственности, всюду посредственности.       Юлиан Леттенхоф, он же Лютик, в свои тридцать был успешным состоявшимся певцом, знаменитым, богатым и популярным. Он успел пережить два громких скандальных развода, после второго приняв решение, что больше в болото брака влезать не хочет — любить женщин можно и без официального подтверждения, и тогда нет причин возиться с судами и разделом имущества. Детей ему повезло не иметь — хотя Йеннифэр, подруга Лютика (только подруга и ни разу ничего больше, несмотря на ее красоту и сексуальность) считала иначе — на протяжении многих лет она старалась излечиться от бесплодия, но тщетно — не помогало даже ЭКО.       Йен была той причиной, по которой Лютик согласился второй раз быть среди тренеров в шоу талантов, вначале отбирая юных певцов и певиц, а затем работая с ними и доводя до победы — или поражения, как повезет, ибо многое зависело от зрителей и их благосклонности — на самом деле после отбора все зависело от их голосов. Лютик не был учителем. Он не умел преподавать — для этого тоже нужен талант. В прошлый раз команда Лютика с треском проиграла — они делили группы на парней, девушек, группы и людей среднего возраста, и Лютику достались парни, которые вылетели из шоу первыми. Это была не только его вина, но он работал с постановкой их номеров и учил их петь — так что хреновый из Лютика вышел наставник.       Опыт работы в музыкальном шоу ему не понравился, но Йен настаивала, чтобы Лютик попробовал еще раз, и просто так он бы не послушался, еще чего, но его угораздило проиграть Йеннифэр в казино, и та поставила условие: либо он платит ей всю сумму проигрыша (огромную, даже в разводах у него столько не отсуживали), либо он участвует в конкурсе снова. Зачем Йен среди коллег был нужен Лютик, можно было понять — из-за его популярности у женской аудитории, которая усилилась после развода, он приковывал внимание к шоу, к созданию которого Йеннифэр однажды приложила много усилий.

***

      Лютик раздраженно поправил воротник своего пиджака от Gucci, расшитого золотыми нитями, который нещадно колол шею.       Зал напоминал гигантский высокотехнологичный улей. Сотни прожекторов на фермах под потолком выписывали в воздухе лазерные узоры, разрезая густую взвесь из хейзера. Запах антисептика для рук в гримерках смешивался с ароматом крепкого эспрессо и лака для волос сильной фиксации. Тишины здесь не существовало: в наушниках судей постоянно бубнил голос режиссера, отсчитывающий секунды до мотора, а за кулисами слышалось приглушенное распевание — бесконечные упражнения на стаккато и судорожные попытки взять верхнее до.       На отборочных выступлениях Лютик отчаянно скучал — что в первый раз, что во второй. Сплошные посредственности: кто-то пел лучше, кто-то хуже, кто-то — совсем ужасно, но никто не был по-настоящему хорош, чтобы зацепить его. Все — не такие, серые, скучные, академически точные или фальшивящие.       Трибуны ревели. Массовка, обученная аплодировать по сигналу ассистента, создавала стену звука. На сцене, покрытой глянцевым черным пластиком, стоял очередной претендент, старательно выпевающий стандартную балладу — он неплохо владел субтоном, но его исполнение было стерильным, как операционная.       Лютик лениво нажал кнопку «Нет», даже не дослушав припев.       — Скука смертная, — пожаловался он Геральту, с грохотом уронив голову на судейский стол. Пальцы, унизанные перстнями, нервно барабанили по глянцевому пластику в ритме ускоренного аллегро.       — Да ладно тебе, — примирительно сказал его друг, звезда рок’н’ролла, любимец женщин и давний любовник (но не муж) Йеннифэр. — Нормальные ребята. Не все, конечно, но пара неплохих баритонов проскочила.       — Вот именно — нормальные! — Лютик качнулся в кресле. — Мне не нужны нормальные! Мне нужен кто-то необычный! Особенный! Голубая жемчужина среди камней!       — И именно девушка? — проницательно усмехнулась Трисс.       — Нет, почему же… Было бы неплохо, если бы девушка, но красивый голос может быть и у парня, — Лютик стал непривычно серьезен. — Но важен не только диапазон. Манера! Подача! Артикуляция! Все это создает Артиста! А они… они просто выучили ноты. Стерильная механика, никакой души, никакой изюминки, ни капли чертового вдохновения!       — На то мы и нужны, — напомнила Йен. — Мы здесь, чтобы лепить из этой глины богов.       — Учить тоже можно разных, — парировал Лютик. — Талант — это талант, у тех, кого мы взяли за эти дни, он есть, но я хочу увидеть человека с даром… Нет, не так — с Даром! — он взмахнул рукой, демонстрируя значимость последнего слова.       — Реклама заканчивается, — предупредил Геральт. — Приготовьтесь.       На сцену вышла следующая девушка, и Лютик замер — она была удивительно прекрасной. Юная, хрупкая, миниатюрная, золотоволосая, с глазами такими ярко-голубыми, что сравнение «как звезды» впервые за его карьеру поэта не казалось заезженной метафорой. Челка капризно падала на лицо, полностью скрывая левый глаз, что придавало ей вид таинственный и беззащитный одновременно. В руках она уверенно сжимала акустическую гитару.       — Как вас зовут? — дрогнувшим голосом спросил Лютик. По протоколу очередь приветствовать принадлежала Йеннифэр, но он напрочь забыл о сценарии.       — Эсси Давен, — сказала девушка.       — Вам ведь уже есть восемнадцать? — Лютик невольно подался вперед, расплываясь в своей самой обезоруживающей улыбке рок-звезды.       — Ровно месяц назад исполнилось, — серьезно кивнула Эсси.       — И что же вы хотите от нашего шоу? — Лютик с интересом ждал ее ответа. Обычно участники говорили, что хотят проверить себя, показать себя, получить ценный опыт… Банальность и фальшь. Хотели они не этого. Не только этого.       — Победить и стать звездой, — сказала Эсси очень уверенно, будто это подразумевалось само собой.       — Смелое заявление, — Лютик едва не захлопал в ладоши от восторга. — Что же вы нам споете? Кавер на Адель? Или, может, что-то из классики соула, чтобы показать тесситуру?       — Свою песню, — вновь удивила его Эсси. — Авторскую. Я менестрель.       — Ух ты, — восхитился Лютик. — Как интересно! Менестрель в эпоху стримингов… Пойте, Эсси! Прошу вас!       Он откинулся в кресле, жестом приказав операторам дать крупный план ее лица. Геральт хмыкнул. Йеннифэр сузила фиалковые глаза.       Звукорежиссер в аппаратной убрал палец с кнопки запуска плейбэка — никакой минусовки и искусственного лоска. Только два микрофона: один у губ, другой направлен на розетку гитары.       Эсси коснулась гитарных струн так нежно, как девушки касаются лиц любимых мужчин, и заиграла. А потом — запела, и Лютик, секунду назад собиравшийся делать пометки в блокноте, замер. Его профессиональное ухо тут же отметило кристально чистую интонацию и то, как мастерски она использует микст, плавно переходя от грудного регистра к невесомому головному звучанию, но техника была лишь вершиной айсберга. У песни был Смысл — не картонные рифмы ради радиоротации, а выстраданная острая поэзия, которая впивалась в кожу.       Она не закрывала глаз, как делали сотни испуганных новичков — она держала прямой визуальный контакт с залом, и в ее взгляде читалась целая палитра эмоций: от тихой печали до торжествующего вызова. Было видно, как она ловит кайф от каждой вибрации струны, как ее тело резонирует с музыкой — абсолютная синергия артиста и инструмента.       В ней было прекрасно все: от того, как челка ложилась на скулу, до того, как она филигранно вытягивала финальное диминуэндо, заставляя звук таять в тишине студии.       Голубая жемчужина.       Лютик ее нашел.       Когда Эсси закончила петь, пару мгновений в зале висела тишина, а потом он взорвался овацией. Эсси раскланялась, весело улыбаясь. Ее улыбка была очаровательной.

***

      Подошло время оценок жюри. Четыре «да» — и человек проходит дальше. Три «да» — тоже проходит. Два «да» и два «нет» — голосование передают зрителям. Одно «да» и четыре «нет» — провал.       Лютик впился пальцами в подлокотники кресла. Первое слово принадлежало Йеннифэр, а он знал ее стиль: Йен обожала препарировать молодых певиц, как опытный хирург, вскрывая неуверенность и дешевое кокетство.       — О чем ваша песня, Эсси? — спросила Йен. — Я знаю, это авторский материал. Но какой месседж вы закладывали в этот нарратив?       Эсси не отвела взгляда.       — Это песня о возрождении к новой жизни. И о бессмертии, но не физическом, а бессмертии души. Героиня песни надеется обрести покой, вернуться домой, перестать бродить по пыльным дорогам и чужим городам, согреться у живого огня — и она возвращается к морю, но не помнит своего имени и не может поверить, что она — это она, та, которая ушла. Она почти потеряла себя, но не совсем… и она уйдет снова, когда наступит новый день.       Рассказ лился как продолжение мелодии — без запинок, с идеальным чувством ритма и внутренней драмой. Зал завороженно молчал. Даже технический персонал за кулисами перестал шуметь кабелями.       Йеннифэр медленно кивнула, и на ее губах промелькнула та самая редкая улыбка, которая означала высшую степень признания.       — Вы понимаете, что такое архетип, и вы умеете упаковывать боль в эстетическую форму. Это… редкость для вашего возраста. Я говорю вам «да».       Очередь перешла к Геральту. Обычно он был немногословен: да — да, нет — нет. Редко он говорил больше — не был склонен к красноречию.       — Я думал, что «соловьиный» голос — это метафора, — произнес Геральт. — Я думал, что менестрели существуют лишь на страницах фентези-книг. Я был уверен, что меня, старого пса, уже ничем нельзя удивить. И я был убежден, что искренность осталась только в пыльных рок-балладах прошлого века.       Камера выхватила лицо Эсси. Огромные голубые глаза сияли, отражая свет софитов. Пальцы до белизны суставов впились в гриф гитары.       — Вы доказали мне, что я ошибался по всем пунктам, — Геральт едва заметно улыбнулся. — У вас есть то, что нельзя натренировать — органичность. Я говорю вам «да».       Ого, подумал Лютик, ничего себе, как он разговорился. Чтобы Геральт выдал целый абзац текста без единого «зараза»? Эта девочка действительно творила чудеса.       Рыжие локоны Трисс каскадом рассыпались по плечам, вспыхивая медью в лучах софитов. Она сцепила пальцы в замок и лукаво прищурилась, глядя на Эсси.       — Дорогая, вы, случайно, не эльф? А то вы хорошенькая, как эльф, и поете так же прекрасно… Конечно же, я говорю «да».       Камеры переключились на Лютика. Обычно от него ожидали каскада метафор, искрометных шуток или, как минимум, пятиминутной лекции о фразировке.       Но Лютик молчал.       Он смотрел на Эсси и понимал, что любой эпитет сейчас прозвучит как фальшивая нота в идеальной симфонии. Он просто не знал, что сказать. Совсем не знал. Потерянный дар речи еще не вернулся; все его восхищение было невозможно передать словами.       Самый болтливый судья континента, мастер слова и король эпатажа, просто потерял дар речи.       Наконец он облизнул пересохшие губы и, не сводя горящего взгляда с Эсси, смог вытолкнуть из себя лишь одно короткое хриплое:       — Да!       В этом «да» было больше страсти, чем во всех его хитах за последний год.       Эсси просияла, и ее улыбка — искренняя, без тени заученного сценического оскала — затмила свет прожекторов. Снова изящно раскланявшись под оглушительный рев массовки и крики «Браво!», она закинула гитару за спину, и почти танцующей походкой направилась за кулисы, в зону «Safe Haven» для тех, кто прошел отбор.       Ее челка качнулась, на секунду открыв второй глаз, и Лютику показалось, что в этот миг в мире стало на одну сверхновую звезду больше.       Хлопая, Лютик шепнул Геральту:       — Вот она! Вот моя голубая жемчужина!