Талант

      Солнце садилось быстро, оставляя после себя золотистую дымку, путаясь в верхушках платанов и кипарисов. Выбеленные солью и временем здания в этом свете казались розоватыми и почти живыми. Лимонный свет первых фонарей смешивался с остатками заката. Город пах морем, пережженным кофе из открытых дверей кофеен, ароматом поздних роз и дымом — кто-то на побережье жег старые ветки.       — Сюда, — коротко бросил Лютик, ведя Эсси за руку. Он шел быстро, почти летел, и она едва поспевала за ним, путаясь в полах его куртки.       Его черный кабриолет стоял особняком, на самом краю служебной парковки под раскидистым платаном. В свете редких фонарей лакированные бока отливали фиолетовым.       Лютик нажал на брелок. Машина вспыхнула фарами, разрезая синие сумерки двумя молочно-белыми лучами.       — Прыгай, — он распахнул перед Эсси дверцу, бережно придерживая за локоть, и она опустилась в глубокое кожаное сиденье. Лютик обогнул капот и сел на водительское место, но не спешил заводить мотор — несколько секунд просто сидел, положив руки на руль, и смотрел на темный силуэт павильона.       — Куда мы едем? — спросила Эсси.       Он протянул руку и осторожно поправил воротник своей куртки на ее шее, задержав пальцы у подбородка.       — Сначала — за твоим сапфиром. А потом… — он завел двигатель, и машина отозвалась глухим рыком. — А потом туда, где горизонт не заканчивается стеной из хромакея.       Кабриолет плавно тронулся с места, шурша шинами по гравию. Они миновали пост охраны — сонный парень в форме даже не поднял головы — и вылетели на пустую трассу.       Внутри Эсси все пело, танцевало и рассыпалось фейерверками. Это не могло быть правдой, но это была… правда. Не сон. Эти документы… эта свобода… эта песня… этот мужчина. Осознание кружило голову, и она все еще не понимала, что происходит, но уже постепенно начинала обретать почву под ногами.       Эсси прижалась виском к прохладному стеклу, наблюдая, как огни пригородных фонарей сливаются в длинные золотистые нити. На задворках эйфории начал просыпаться расчетливый голос рассудка — а потом?       А если он передумает? Сейчас он влюблен, сейчас он делает красивые жесты… а потом?       Эсси принялась перебирать в памяти юридические формулировки, которые видела в папке.       Дарственная.       Безвозвратно. Без права отзыва. Печать на первой странице и подпись Лютика.       Он не сможет это забрать.       Даже если завтра магия этого вечера рассеется. Даже если он остынет, передумает, если его накроет очередная волна меланхолии или если они разругаются в пух и прах прямо посреди этой дороги — документы останутся документами. «Рубеж» уже юридически не принадлежал Юлиану Панкрацу — он принадлежал ей. Свобода от Йеннифэр — тоже.       Он сделал ее равной себе — свободной, состоятельной и независимой артисткой — чтобы ее ответ на его чувства был по-настоящему честным. Чтобы она осталась с ним не потому, что он ее спаситель, а потому, что сама так решила. Теперь Эсси могла выйти из этой машины на любом перекрестке, забрать документы и никогда больше не возвращаться в павильон — и он не смог бы ей помешать.       — Лютик, — тихо позвала Эсси. — А дальше… я же буду петь дальше? На четвертом эфире… и если пройду — на остальных?       Лютик сбросил скорость, позволяя машине плавно катиться в потоке редких вечерних огней.       — Эсси, — он оторвал руку от руля и накрыл ее ладонь своей, сжимая пальцы. — Послушай меня очень внимательно.       Эсси повернулась к нему. Свет пролетающих мимо уличных фонарей ритмично расчерчивал его лицо полосами тени и золота.       — Тебе больше не нужно проходить. Тебе не нужно дрожать перед красными кнопками или ждать, сколько процентов высветится на табло. Юридически ты — приглашенная звезда, которая делает одолжение этому каналу своим присутствием. Ты можешь развернуться прямо сейчас, забрать свои ноты и уехать в свой Голубой дом, и никто не посмеет выставить тебе неустойку, — он замолчал, вглядываясь в ее лицо. — Если ты чувствуешь, что этот паноптикум выпил из тебя слишком много сил… если хочешь просто тишины, не думая о рейтингах — мы не поедем завтра в павильон. Мы поедем в аэропорт или просто на побережье, где нет камер. Ты можешь не петь. Если… если ты можешь не петь.       — Я не могу не петь, — улыбнулась Эсси. — Я потому и спрашивала… что хочу остаться. Я всегда мечтала про участие в таком шоу, и то, что вы делаете с моими песнями… что ты делаешь, — поправилась она, — это что-то невероятное.       Его пальцы на руле расслабились, и Лютик прикрыл глаза, улыбаясь так широко и искренне, будто только что выиграл главный джекпот в своей жизни.       — Ты не представляешь, как я хотел это услышать, — признался он, резко поворачиваясь к ней. — Эсси, ты… боже, ты удивительная. Любая другая на твоем месте сейчас бы потребовала личный вертолет до ближайшего спа-курорта, чтобы забыть Йеннифэр как страшный сон, а ты хочешь вернуться в это пекло.       — О, — Эсси сузила глаза, — что ты. Мне слишком понравилось потрошить тебя своим пением.       — О да! — Лютик лихорадочно рассмеялся. — Я хочу, чтобы ты это делала. Я хочу, чтобы на четвертом эфире ты вышла и вскрыла меня снова, прилюдно, перед миллионами телезрителей!       — И я вскрою, — решительно заявила Эсси, подавшись вперед. — Твоей же песней. А потом, каким бы ни был результат… ты отведешь меня в ту чертову гримерку, и не откроешь дверь, даже если Трисс вызовет спецназ.       Вдруг он затормозил так резко, что шины жалобно взвизгнули о нагретый асфальт, и приблизился так, что она ощутила исходящий от него жар. Эсси увидела в его зрачках свое отражение.       — Маленькая, если ты выйдешь на сцену с таким настроем… Трисс не поможет даже армия. Я заколочу эту дверь изнутри, я вырву провода из камер, я сожгу этот павильон к чертям собачьим, лишь бы никто не смел прерывать нас снова, — Лютик прижался лбом к ее лбу.       — Если так, — Эсси заговорила ему в губы, — я не буду тебя вскрывать. Я тебя раздену. Голосом. До костей. И тебе понравится.       Он резко зажмурился. Перед глазами появился образ: она на сцене, под безжалостным светом софитов, поющая «Рубеж» так, что с него за судейским столом слетает не только маска Маэстро, но и кожа…       — Ты… маленькая дрянь, — шепнул Лютик с болезненным восхищением, открывая глаза. — Ты ведь знаешь, что делаешь. Ты предлагаешь мне казнь через музыку, и я уже готов взойти на эшафот.       Эсси хищно улыбнулась.       — Именно.       Он рывком отстранился, с силой провел ладонями по лицу и вцепился в руль так, что побелели костяшки. Машина взвизгнула шинами, закладывая крутой вираж на опустевшей площади. Огни центральной авеню расплывались в длинные золотые и неоновые полосы.       Наконец Лютик резко ударил по тормозам перед сияющим фасадом «Grand Sapphire». За огромными витринами из бронированного стекла на бархатных подушках покоились состояния. Рывком выскочив из машины, он обошел капот и распахнул дверцу перед Эсси.       Сонный охранник за бронированным стеклом мгновенно выпрямился. Щелкнули магнитные замки, и их поглотила прохлада зала. Словно из ниоткуда возникший менеджер начал стандартное приветствие:       — Доброй ночи, господин Панкрац, мы счастливы…       — Синий, — перебил его Лютик, даже не замедляя шага. — Мне нужен сапфир. Самый чистый, самый глубокий синий, какой только можно найти в этом городе.       — Сюда, прошу вас, — менеджер, мгновенно оценив состояние клиента, подвел их к отдельной витрине в глубине зала.       На черном подиуме под направленным лучом света лежал крупный цейлонский сапфир в лаконичной платиновой оправе. Камень поглощал свет, превращая в темное сияние океанских глубин.       Лютик повернулся к Эсси, взял кольцо с подноса и посмотрел ей прямо в глаза.       — Дай мне руку, маленькая, — прошептал он. — Надень это. И пусть завтра каждый раз, когда ты будешь брать ноту, этот камень напоминает тебе: ты уже победила. И меня, и это шоу, и этот чертов мир.       Эсси завороженно протянула ему левую руку. Камень скользнул на палец, устраиваясь так естественно, будто всегда там был.       — Это, наверное, очень дорого, — тихо сказала она.       Лютик весело фыркнул и поднял ее руку, разглядывая, как синие искры сапфира танцуют в свете магазинных ламп.       — Маленькая, я пишу хиты пятнадцать лет. У меня роялти капают даже тогда, когда я сплю. Если бы я захотел, я бы купил тебе весь этот прилавок вместе с охранником на входе.       — Охранника точно не надо, — хихикнула Эсси.       — И вообще, — он вдруг стал серьезным, прижав ее ладонь к щеке. — Я собираюсь на тебе жениться. А Юлиан Панкрац не дарит своей будущей жене дешевую бижутерию. Это вопрос престижа, в конце концов.       Жениться… Эсси смотрела на кольцо, уже представляя заголовки. Соцсети взорвутся. Шипперы и хейтеры сойдут с ума. Ее подруги просто лопнут. Родители… отец говорил, что максимум, в чем ей может повезти в шоу — выйти замуж за какого-то богатого артиста… и отец, сам того не зная, оказался прав. Эсси тогда заявляла, что замуж не выйдет вообще никогда, но эта уверенность треснула и разошлась по швам.       Эсси Леттенхоф. Это звучало так красиво, что брак стоило заключать хотя бы ради фамилии.       Лютик небрежно бросил менеджеру золотую карту.       — Оформите все. И уберите этот пластиковый футляр, он оскорбляет мои эстетические чувства. Она уйдет в нем.       Повернувшись к Эсси, он собственническим жестом обнял ее за талию, притягивая к себе, и уже развернулся к выходу, но внезапно замер, словно наткнулся на невидимую стену. Взгляд метнулся назад к витринам, скользнул по бриллиантовым колье и изумрудам, и остановился на отдельном бархатном стенде в углу.       — Постойте, — бросил он менеджеру. — Там. Покажите мне ту жемчужину.       Из сейфовой ячейки извлекли идеально круглую большую жемчужину редчайшего небесно-голубого оттенка, мягко светящуюся изнутри, словно пойманный в ловушку кусочек утреннего тумана над океаном.       Лютик взял жемчужину двумя пальцами, поднеся к глазам, вместо блеска видя ту девочку с гитарой, которая вышла под софиты и вместо заученного кавера на Адель бросила им в лицо свою собственную душу.       — Красиво, — тихо сказала Эсси, тоже глядя на голубой свет.       Повернувшись к ней, Лютик вложил жемчужину в ее раскрытую ладонь.       — Помнишь? — с какой-то мальчишеской восторженностью спросил он. — Ты стояла там, челка на глазу, гитара в руках — и такая уверенность, от которой у Геральта дернулся глаз, а у меня все внутри оцепенело. Я тогда сказал Трисс, что ищу «голубую жемчужину». Не просто голос, не просто диапазон — а Дар. С большой буквы. И когда ты запела… я понял, что нашел.       — Думаю, это запомнили все, — усмехнулась Эсси. — Исторический момент, когда Лютик вместо длинной речи сказал одно «да».       Лютик коротко рассмеялся.       — Ты раздела меня уже тогда. Прямо там, на кастинге, перед двенадцатью камерами и Геральтом, который до сих пор подкалывает меня за ту паузу. Ты меня вскрыла, едва коснулась первой струны. Без анестезии. Без предупреждения. Я сидел в этом чертовом кресле, и у меня под пиджаком все горело, потому что я впервые за годы услышал не продукт, а живого человека.       Здесь, конечно, был менеджер, но почти успешно прикидывался мебелью — и вдруг Эсси стало плевать. Пусть их слышат, что в этом такого?       — Ты влюбился в меня тогда? — спросила она.       Лютик долго смотрел на нее — на то, как сапфир на ее пальце ловит холодный свет витрин, и как ее челка все так же капризно падает на глаз, как тогда, на сцене.       — Все было гораздо хуже. Это было сродни религиозному экстазу вперемешку с панической атакой. Я смотрел на тебя и понимал: вот она, моя погибель, мой самый большой успех и самый сокрушительный провал в одном флаконе, — он покачал головой. — Я осознал, что готов отдать все — репутацию, контракты, этот чертов золотой стул судьи, — лишь бы ты не переставала петь, и если ты называешь это «влюбиться», то я пропал в ту же секунду, когда ты коснулась струн. Просто три месяца пытался убедить себя, что я профессионал, а не сумасшедший фанат, который хочет запереться с тобой в студии и сжечь ключи.       Эсси пробрала дрожь. Если так, если с самого начала… ей никогда не казалось?       Лютик обернулся к менеджеру, который застыл с открытым ртом.       — И жемчужину тоже. В оправу, к утру. И не дай бог на ней будет хоть одна царапина, я выкуплю это здание и сделаю из него гараж для своего кабриолета.       Забрав карту, он подтолкнул Эсси к выходу, прижимая к своему боку.       Сентябрьский ветер ударил в лицо ледяной свежестью. В окнах пентхаусов на спящей набережной отражалась луна. Эсси остановилась у кабриолета, и Лютик оперся локтями о кожаную обшивку двери, рассматривая ее.       — Итак, госпожа будущая звезда, — он прищурился. — Куда ты хочешь, чтобы я тебя отвез?       Эсси задумалась, но Лютик продолжил — загнул один палец, не сводя с нее глаз:       — Вариант первый: частный аэродром. У меня там стоит заправленный борт. Мы можем подняться над облаками и встретить рассвет на высоте десяти тысяч метров. Только ты, я и облака.       Эсси широко распахнула глаза. Лютик загнул второй палец:       — Вариант второй: Маяк Шепчущих Скал. Это частная вилла на обрыве, которую я снимаю, когда хочу забыть, как звучит собственное имя. Там есть терраса, висящая над бездной, и вино, которое старше нас обоих. Мы будем слушать, как океан бьется о камни, и я буду смотреть, как ты сияешь в темноте.       Частная вилла… Эсси прикусила губу. Лютик загнул третий палец:       — Или… вариант третий. Мы поедем в старый порт к моему катеру. Это не прогулочная яхта для фуршетов с шампанским, это скоростной зверь. Мы выйдем в открытое море, где город превратится в тонкую светящуюся нить на горизонте. Только черная вода, соль на губах и скорость.       Море… Эсси восторженно затрепетала. Небо, море… терраса над бездной…       — Выбирай, — Лютик подался ближе к ней. — Куда мне везти мою Голубую жемчужину? На вершину мира или к самому его краю? Деньги, приличия и завтрашний эфир — все это сейчас не имеет значения. Есть только ты и мой полный бак.       Небо. Море. Вилла. У Эсси в который раз закружилась голова; какая-то ее часть хотела приключений, какая-то — просто спрятаться у него на груди. В самолете и на катере будет холодно… рисковать голосом Эсси не стала бы даже ради чего-то настолько потрясающего.       — Если я окажусь на ветру, — она покачала головой, — может случиться так, что к воскресенью мне нечем будет тебя раздевать. Поэтому… вилла?

***

      Вилла оправдывала свое название. Это было старое здание из светлого камня, стоящее на краю отвесного утеса. Огромные панорамные окна смотрели в бездну. Внизу с умиротворяющим рокотом разбивалось о скалы невидимое море.       Внутри пахло сухими травами, старым вином, дорогим одеколоном и бумагой. Лютик не стал зажигать верхний свет — только несколько ламп с теплым янтарным абажуром.       — Садись, — он указал на огромный диван, обитый мягкой, потертой кожей. — Сейчас здесь станет тепло.       Эсси опустилась на диван, наблюдая, как он идет к камину, и как, сбросив пиджак и засучив рукава, опускается на одно колено, подкладывая щепу. Пламя нехотя лизнуло дерево, сначала робко, а потом все смелее, расцвечивая комнату теплыми янтарными бликами. Эсси смотрела на его взлохмаченные ветром волосы, расстегнутый ворот рубашки, упрямый подбородок, и внутри у нее разливалось тепло.       Лютик обернулся, поймав ее взгляд.       — Еще пять минут, и здесь будет как в лучшем спа-отеле Туссента, — негромко сказал он. — Только без назойливых официантов.       Эсси глубже зарылась носом в воротник его куртки. Искры камина плясали на гранях сапфира. Тепло от огня медленно пробиралось под кожу. Веки медленно тяжелели, фейерверки в голове гасли — впечатлений было так много, что они просто не помещались внутри, убаюкивая теперь мягкими волнами. Пить вино и говорить о чем-то казалось попросту невозможным, и Эсси стало бы обидно из-за этой усталости, но даже обижаться на себя будто не было сил.       Лютик поднялся, намереваясь подбросить еще одно полено, но замер на полпути.       Эсси спала, свернувшись на диване и утонув в его куртке, как в коконе. Челка приоткрыла лицо, и в рыжих отсветах камина она казалась хрупким ребенком, который наконец-то добрался до дома после долгой бури.       Конечно, она устала. За один день на нее обрушилось слишком много.       Лютик медленно опустился перед ней на колени, осторожно коснувшись кончиками пальцев края пледа. Ему хотелось зацеловать каждый дюйм ее лица, пообещать ей весь мир, но он боялся даже громче пошевелиться, чтобы не разбудить… но и оставить спать здесь не мог. Здесь гуляли сквозняки от камина, здесь за огромными окнами метались тени ночных скал, и через пару часов огонь в камине начнет гаснуть. Ему нужно было отнести ее в спальню, и жизненно необходимо почувствовать ее вес на своих руках, чтобы понять, что она не сон и не галлюцинация от усталости, а живая, теплая и — боже, наконец-то — его.       Когда он поднял ее, Эсси даже не проснулась, только шепнула что-то неразборчивое и сжала лацкан его рубашки, отчего Лютик чуть не споткнулся — но не споткнулся. Донес до спальни, опустил на кровать, снял с нее куртку и туфли, накрыл одеялом до подбородка и сел в кресло напротив кровати, вытянув ноги.       Теперь это был ее дом. Ее сад, ее берег и ее шум прибоя. Глядя на то, как золотистые волосы разметались по подушке, Лютик думал, как выстроит здесь студию, чтобы она могла писать музыку, не снимая пижаму, и как поставит здесь лучший рояль в стране, чтобы она потрошила его своими песнями в любое время суток.       Он уже видел, как после воскресного эфира телефоны его агентов взорвутся от предложений, а он будет со скучающим видом отсеивать контракты, которые недостойны даже того, чтобы Эсси вытирала об них ноги. Она будет легендой. Она будет петь на стадионах, и тысячи людей будут зажигать огни, а Лютик будет стоять в тени кулис, скрестив руки на груди, и знать: эту жемчужину нашел он.       А их свадьба… никаких камер и репортеров. Только берег моря, старый священник (или, может, просто Геральт в качестве свидетеля, который будет ворчать, но наденет чистую рубашку) и музыка.       И… вдруг Лютик отчетливо увидел маленькую девочку с такими же огромными голубыми глазами, которая будет бегать по этой террасе с крошечной гитарой, и он будет учить ее первым аккордам, пока Эсси будет смеяться на кухне, варить кофе и напевать что-то из классики.       У самой Эсси тоже были родители. Однажды — возможно, уже через неделю после финала — он припаркует свой кабриолет у ее дома, войдет туда с охапкой цветов для ее матери и с самым дорогим виски для отца, и попросит ее руки.       Он даст ей все, о чем она даже не смела мечтать, и сделает так, чтобы ее жизнь была одной бесконечной прекрасной песней. И будет ее самым верным слушателем до последней ноты.       А пока она спала, и, может, ей снилось море.