Талант

      Утро было серым и выцветшим, как старая кинопленка. В кафетерии было почти пусто: большинство участников еще отсыпались после афтерпати, и только тихий звон фарфора нарушал полусонную тишину. Лютик сидел у окна, обхватив ладонями чашку, и лениво наблюдал за тем, как солнечный луч ползет по скатерти.       В голове все еще стоял гул ночного разговора с Коэном — сухие юридические термины, цифры слишком большого количества нулей и вкрадчивое: «Юлиан, ты уверен? Это фактически досрочный выход на пенсию без выходного пособия».       Он был уверен. Впервые за тридцать лет — абсолютно, до звона в ушах.       Йеннифэр с кошачьей грацией опустилась на стул напротив.       — Ты выглядишь так, будто провел ночь в канаве, — ровным голосом заметила она, прикуривая сигарету. — Надеюсь, это было достаточно поэтично.       Лютик медленно поднял на нее глаза.       — Поэзию я оставлю для сценария.       — Вот об этом я и хотела поговорить, — Йен выпустила тонкую струйку дыма. — Я… знаю, что тогда в ангаре я пережала, но сегодня новый день. Нам нужно доснять ту сцену, где Эсси ставит тебя на место. Работа есть работа, ты сам это знаешь. Давай закончим этот цирк.       Внутри Лютика что-то окончательно оборвалось — легко и безболезненно.       — Сцены не будет, Йен. И цирка тоже.       Ее фиалковые глаза опасно сузились.       — Прости? Мы в середине производственного цикла. Ты не можешь просто…       — Я выкупил ее контракт, — удивительно будничным голосом перебил ее Лютик. — Два часа назад. Полностью. Со всеми рекламными отчислениями, правами на образ и твоими планами на ее катарсис. Коэн уже отправил документы юристам канала. С этого момента Эсси Давен — свободный артист и больше не обязана сниматься в твоих фальшивых исповедях.       Йеннифэр смотрела на него так, будто у него внезапно выросла вторая голова.       — Ты с ума сошел, — прошептала она. — Ты разорил себя. Ты отдал им все, что заработал за последние пять туров. Ради чего? Чтобы спасти ее от лишнего часа в гримерке?       — Чтобы спасти ее от тебя, — Лютик подался вперед. — И от себя самого. Я передал ей права на «Рубеж». Дарственная оформлена. Это больше не моя песня, и если ты хочешь видеть ее в эфире — договаривайся с Эсси. На ее условиях и по ее цене.       Йеннифэр долго молчала, и Лютик почти слышал, как в ее голове рушатся выстроенные схемы.       — Ты погубил себя, — наконец произнесла она с горьким уважением. — Она узнает об этом и решит, что ты купил ее. Ты ведь понимаешь это?       Лютик медленно встал, поправил пиджак, на котором все еще не хватало пуговицы, и посмотрел на Йен сверху вниз.       — Она не узнает. По крайней мере, не от тебя. Пусть думает, что ты просто передумала снимать сцену, или что я просто капризный маэстро, и мне надоела игра. Дай ей допеть этот сезон без ощущения, что она кому-то должна. Это моя последняя просьба к тебе как к другу. Если ты все еще дорожишь тем, что мы знакомы столько лет… если в тебе осталось хоть капля того, за что Геральт тебя до сих пор не бросил… и за что Трисс до сих пор возвращается в твою гримерку после каждой вашей многомесячной войны — ты будешь молчать. О контракте, о песне, о деньгах. Пока шоу не закончится.       — Ты играешь грязно, — прошипела Йен. В ее глазах отразилась настоящая боль. — Приплетать сюда нашу личную жизнь…       — Я не играю. Я защищаю, — Лютик наклонился к ней, понизив голос до опасного шепота. — Ты сама научила меня, что в этом бизнесе выживают только те, кто умеет вовремя ударить. Считай, что я усвоил урок. Если Эсси узнает о цене своей свободы раньше времени — я лично расскажу Трисс, чьи именно схемы стоят за ее последним провальным туром. И тогда ты будешь пить свой кофе в этой пустоте в полном одиночестве.       Йеннифэр долго молчала, глядя на него сквозь пелену дыма.       — Хорошо, — наконец бросила она, отворачиваясь к окну. — Она не узнает. Дай ей допеть ее сказку. Но помни: когда карета превратится в тыкву, а твои счета заблокируют — не приходи ко мне за утешением.       — У меня уже есть утешение. Оно поет в соседней студии.       Не дожидаясь ответа, Лютик развернулся и вышел из кафетерия, чувствуя, как в груди наконец-то перестает ныть старая рана. Он был разорен, он был юридически безоружен, но впервые за долгое время чувствовал, что его музыка принадлежит только ему.       И ей.

***

      Студию озаряло немилосердное золото сентябрьского солнца. За огромными стеклами о скалы билось ослепительно-синее море — ритмичный шум прибоя заглушал даже гул кондиционеров.       Ренфри нервно вышагивала вдоль стеклянной стены, сжимая в зубах незажженную сигарету. Шани сидела на высоком барном стуле у рояля, обхватив руками колени.       Эсси стояла у пюпитра, глядя на ноты. Идея для песни на четвертый эфир никак не шла в голову — в голову упрямо лезло другое. Как он обнимал ее колени, как она прижимала его к двери, как они почти…       Нет. Эсси встряхнула головой. Хватит. Песня. Ей и так повезло, что она выбирала сама — все остальные были вынуждены играть по правилам наставников. Эсси оказалась достаточно талантливым автором, чтобы ее вещи одобряли, с оформлением Лютика они становились действительно профессиональными, и нельзя было снижать планку. Она пела без музыки. Потом была эльфом. Потом — обезумевшей счастливой Марлой. Теперь…       Выдержать образ, но одновременно покинуть свои рамки. Чтобы это было интересно и не резало глаза. Чтобы это цепляло.       У Эсси было много песен, но все они казались ей какими-то… неподходящими. Слишком спокойными. Нежными, мелодичными, цепляющими — но не всех. Не для всех. Целевой аудитории нужен драйв, нужна драма, нужно что-то, что заденет за душу, и если она вернется к солнечному регги — станет скучной.       Дверь распахнулась так резко, что Шани вздрогнула и едва не свалилась со стула. В студию ворвался Лютик; Эсси не хотела на него смотреть, но вскинула взгляд: он был в простых джинсах и черной футболке, растрепанные темные волосы липли ко лбу, под глазами залегли глубокие тени. Он выглядел осунувшимся, злым и… чертовски живым.       Прошагав в центр студии, Лютик бросил на рояль папку с нотами и обвел всех тяжелым лихорадочным взглядом.       — Начинаем, — хрипло произнес он. — У нас неделя, чтобы сотворить чудо. Или катастрофу. Я еще не решил.       Ренфри замерла у окна, вызывающе скрестив руки на груди. Шани испуганно подобрала ноги на стуле.       — Шани, ты берешь «Lullaby of Birdland», но забудь про джазовые стандарты. Мне нужен рок-н-ролльный надрыв. Ренфри, твой номер — «Personal Jesus». Сделаем из этого готическую мессу, — начал распоряжаться Лютик, раздавая листы. Дойдя до Эсси он задержался всего на секунду, и когда передавал ей папку, коснулся пальцами ладони.       — Твой репертуар мы обсудим в конце. Ты сегодня остаешься на вторую смену. Есть вопросы по вокальным партиям.       Эсси вскинула подбородок. Ренфри сузила глаза. Лютик отвернулся, хлопая в ладоши.       — Все, разговоры окончены! Сет-лист на доске. За окном море, в венах — адреналин. Работаем, девочки! Шоу само себя не сделает.       Он стремительно подошел к пульту и врубил демо-запись. Из динамиков ударил тяжелый гитарный рифф.       — Ренфри! — рявкнул Лютик, перекрывая музыку. — Вставай к микрофону. И забудь про вокал. Мне нужен твой характер. Мне нужно, чтобы ты выплевывала слова, как проклятия.       Ренфри хищно усмехнулась, сдернула резинку с волос и, встряхнув розовой гривой, шагнула в круг света под центральный прожектор.       Лютик крутанул ручку микшера и резко обернулся к Эсси.       — Давен, — отрывисто бросил он. — К дальнему микрофону. На бэк-вокал.       На бэк-вокал?..       Значит так, да? Значит, уже все?       Сначала внутри Эсси полыхнула жгучая обида, а потом, почти сразу — странное… облегчение. Если ей уже не за что держаться в этом шоу — а то, что ее посылали на бэк-вокал таким тоном, явно было знаком — то ей нечего бояться. Не о чем нервничать. Она просто уедет домой, снимется в той самой последней сцене, о которой говорила Йеннифэр, и… может, начнет все сначала.       И в той сцене скажет ему все, что думает, раз уж будет жечь мосты.       Похоже, это и было то самое чувство: только потеряв все, ты обретаешь свободу. Когда понимаешь, что в одну шкуру ты дважды не влезешь — ну и satta massagana…       — Я жду, Давен! — в голосе Лютика прорезался металл. — Или ты думаешь, что семьдесят два процента освобождают тебя от командной работы? Живо! Твоя партия — «Reach out and touch faith» в конце каждого квадрата. Чисто, ровно, без соплей, и на октаву ниже основного вокала!       Эсси грациозно прошагала к дальнему пюпитру, чувствуя на себе сочувственный и испуганный взгляд Шани, которая сжалась на стуле, стараясь стать невидимой.       Если она и есть музыка, если она и есть искусство, если он умирал в кресле, когда она пела — она споет еще раз.       Это был акт саботажа, совершенный с идеальной интонацией.       — Reach out… and touch faith… — пропела Эсси в конце первого квадрата.       На октаву ниже, как он и требовал, но ее низкий регистр обрел бархатную плотность, и голос Ренфри на ее фоне внезапно стал казаться тонким, визгливым и суетливым.       Эсси не хотела обижать Ренфри, но если она все равно уезжала — ей было плевать. Они дружили, но если бы оказались на вылет одновременно, вряд ли уступили бы место.       Лютик за пультом замер. Занесенная над микшером рука дрогнула.       Он хотел ее наказать. Хотел спрятать за спиной другой участницы, чтобы никто не заподозрил, насколько он сошел с ума от нее, но Эсси сделала нечто противоположное. Она не пыталась перекричать Ренфри.       Она просто стала музыкой.       — Еще раз! С припева! — выкрикнул Лютик.       Он слышал только ее. Ренфри металась перед микрофоном, выплевывая слова, потела, жила в кадре, но все это было лишь шумом. Настоящий смысл происходил там, в углу, где Эсси Давен с ледяным спокойствием приговоренной впечатывала каждую ноту в пол студии.       — Reach out… — ее голос вибрировал где-то в районе его солнечного сплетения.       — And touch faith… — интонация была лишена эмоций, и именно это делало ее божественной.       Он требовал «без соплей» — и она выдала ему сталь. Он требовал «ровно» — и она выдала ему ритм вечности. Его собственный план обернулся против него: поставив ее на бэк-вокал, он лишь подчеркнул, что без этого бэка все остальное шоу — просто дешевая подделка.       — Давен, хватит! — Лютик резко нажал на «стоп».       Музыка оборвалась. Ренфри, вытирая пот со лба, обернулась к нему, ожидая похвалы.       Эсси отошла от микрофона, даже не посмотрев на него — просто спокойно поправила волосы.       Лютик почувствовал себя сапером, который сам же и наступил на собственную мину. До финала еще вечность — впереди четвертый эфир, потом пятый, шестой… и он планировал тянуть эту лямку до самого конца, играя в строгого наставника?       План спрятать ее в тени потерпел крах на первой же минуте. Эсси Давен невозможно было спрятать. Даже если он заставит ее просто молчать в микрофон, она будет молчать так, что зрители забудут про тех, кто поет.       И какая, к черту, дистанция? Он чувствовал ее запах через всю студию. Он слышал ее боль в каждой ноте бэк-вокала.       Лютик понял, что если сейчас не упадет перед ней на колени снова — прямо здесь, на глазах у техников (которых, к счастью, нет), — он потеряет ее навсегда. Она просто уйдет, и ее «Satta Massagana» станет его надгробной плитой.       — Свободны, — хрипло приказал Лютик. — Ренфри, Шани — вон.       Лицо Ренфри исказилось от обиды:       — Но мы же только начали ловить драйв!       — Я сказал — вон! — рявкнул он так, что Шани подпрыгнула на месте. — Репетиция окончена. Увидимся завтра.       Дверь за ними захлопнулась. Эсси отвернулась к окну, глядя на то, как последние лучи солнца тонут в воде.       — Ты сделала это специально, — тихо сказал Лютик, подходя к ней. — Ты спела так, чтобы я не смог слышать никого, кроме тебя. Чтобы я чувствовал себя ничтожеством.       — Я не намерена петь хуже, чтобы потешить чье-то эго, — отрезала Эсси.       Он медленно опустил голову, глядя на свои руки.       — Ты думаешь, я притащил тебя в эту студию на рассвете и заставил петь бэки, чтобы почувствовать себя важным? Думаешь, это доставляет мне удовольствие?       — О, а почему нет? — не выдержала она. — Это же чтобы я не зарывалась, да? Чтобы не возомнила о себе слишком много, потому что таких, как я, тут миллионы? Да, таких миллионы! Но в первом эфире я пела в тишине, и это было самоубийство — и я не ошиблась! Ни разу! Во втором эфире я прошла голосование первой! В третьем вы просили у меня прощения почти со слезами, я видела! Потому что я хорошо пою! Потому что у меня талант, и вы не сможете этого отрицать никогда… потому что этот талант все равно останется со мной!       Лютик внезапно горько рассмеялся, запустив пальцы в свои растрепанные волосы.       — Я поставил тебя туда, чтобы тебя не было видно в мониторах! Чтобы все решили, что я окончательно в тебе разочаровался. Чтобы операторы перестали ловить твой профиль. Чтобы система потеряла к тебе интерес на эти несчастные два часа, пока я… — он резко выхватил из папки документы и, не давая ей опомниться, почти всунул ей в руки.       Эсси изумленно застыла.       — Я собирался молчать! — выкрикнул он, и его голос сорвался, отразившись от стеклянных стен студии. — Я составил в голове идеальный, мать его, план: я буду твоим щитом в тени, я буду до самого финала играть роль холодного маэстро, чтобы ты выиграла это шоу сама!       Эсси непонимающе распахнула глаза.       Лютик резко взмахнул рукой в сторону темных слепых мониторов.       — Я думал, что справлюсь! Я хотел быть твоим чертовым тайным покровителем, стоять в стороне и смотреть, как ты берешь высоту за высотой… но я не железный! Читай, — приказал он — Твой контракт расторгнут. Я выкупил его сегодня ночью. Каждое слово и движение теперь принадлежит только тебе.       — Что?.. — оцепенела Эсси.       — И «Рубеж» твой. Юридически. Полностью. На первой странице — дарственная, — он отступил на шаг. — Я даю тебе оружие, с которым никто в этом мире больше не посмеет поставить тебя на бэк-вокал.       Эсси смотрела на него так, будто видела впервые.       — Теперь кричи на меня, если хочешь, — прошептал Лютик. — Теперь ты можешь себе это позволить. Ты мне больше ничего не должна.       Эсси опустила взгляд на листы.       Сначала — на шапку договора. Юридический язык был сухим и колючим, но слова «Расторжение обязательств» и «Полная передача прав» выглядели предельно ясно.       Она быстро перелистнула страницу, лихорадочно бегая глазами по строчкам. Цифры в суммах неустоек были с таким количеством нулей, что у нее поплыло перед глазами.       А потом Эсси увидела второй документ.       «Дарственная на объект авторского права: Музыкальное произведение «Рубеж».       И ниже:       Правообладатель: Эсси Давен (Essi Daven).       Доля владения: 100%.       Подняв голову, она посмотрела на Лютика. Он стоял в тени, прислонившись спиной к роялю.       — Вы с ума сошли, — ошеломленно пробормотала Эсси. — Я же… я это даже пока не пела. И контракт… зачем? Это же ужасно дорого.       — В этом здании все ужасно дорого, — отрезал Лютик, выпрямляясь. — Твои слезы на террасе стоили бы Йеннифэр лишнего миллиона в рекламном контракте, если бы она их сняла. Я просто перекупил лот.       — Но песня… — Эсси помотала головой. — Это слишком. Она ваша. Я так не могу. Я предложила тогда… на спор… но я же не думала… что вы правда…       Лютик горько усмехнулся и покачал головой.       — Эта песня уже не моя. Она перестала быть моей в ту секунду, когда ты предложила этот спор с таким видом, будто ставишь на кон свою душу. Ты сказала: «Если я спою так, что вы захотите это забыть». Так вот… я уже хочу это забыть. Я хочу забыть, как я пел ее десять лет подряд, превращая в дешевый гимн для стадионов. Я хочу, чтобы эта песня родилась заново — с твоим лицом и твоим голосом.       Эсси сглотнула.       — Но вы же… вы даже не дали мне шанса проиграть. А если я не справлюсь? Зачем выкупили контракт сейчас, до эфира?       Лютик внезапно стал очень серьезным, уставшим и каким-то очень… честным.       — Потому что я не хочу, чтобы ты пела за свою свободу, — твердо сказал он. — Понимаешь? Если бы я ждал эфира, это был бы торг. Сделка. «Спой хорошо — и я тебя освобожу». Это не искусство. Это рабство с золотой клеткой.       — Но…       — Я выкупил тебя и отдал песню до того, как ты открыла рот, чтобы ты знала: мне плевать на оценки судей, — Лютик шагнул вперед, подходя к ней почти вплотную. — Мне плевать на рейтинги Йеннифэр. Ты уже свободна. Ты уже владеешь этой песней. Теперь, когда тебе не нужно ничего доказывать или выкупать своим трудом… теперь ты можешь просто петь.       — Вы сумасшедший, — Эсси закусила губу. — Вы меня знаете пару месяцев… и все это… нет, я ужасно благодарна, и я не отказываюсь! — быстро добавила она. — Я просто… не понимаю.       — Ты не понимаешь, потому что все еще считаешь, что ценность человека измеряется временем знакомства или количеством нулей в чеке, — Лютик печально склонил голову набок. — А я… я смотрю на тебя и вижу себя. Того, каким я был до того, как научился продавать свои искренние порывы по триста баксов за строчку. Того, кто верил, что музыка может спасти мир, а не просто заполнить паузу между рекламными блоками.       За окном с грохотом разбилась о скалы особенно крупная волна.       — Я выкупил тебя, потому что ты — единственное настоящее, что случилось в моей жизни за последние десять лет. Ты — мой шанс доказать самому себе, что я еще не окончательно превратился в реквизит этого шоу, — Лютик отвел взгляд в сторону темного моря. — Это не подарок тебе. Это выкуп за мою собственную душу. Если ты выйдешь в четвертом эфире и споешь «Рубеж» так, как я слышу его в своей голове — свободная, гордая, ни от кого не зависящая… значит, я не зря топтал эту землю. Значит, музыка все-таки сильнее сценария Йеннифэр.       Эсси прижала папку с документами к груди. Если так… если все рушилось, только в другую сторону — значит… можно было не бояться и другого.       — И вы любите меня, — сказала она.       Лютик не повернулся, продолжая смотреть на фосфоресцирующую полосу прибоя.       — Это слишком простое слово для того кошмара, который ты устроила в моей голове.       Эсси показалось, что стены студии расступаются — волны подходят так близко к порогу…       — Я люблю тебя так, что готов уничтожить все, что строил пятнадцать лет, лишь бы ты не смотрела на меня с презрением, — наконец он повернулся к ней. — Я люблю тебя настолько, что выкупил твою свободу от самого себя, потому что если бы ты осталась моей подопечной, я бы никогда не узнал, остаешься ли ты со мной по контракту или по собственной воле.       У Эсси подкосились ноги, но она продолжала стоять неподвижно.       — Да, — Лютик усмехнулся криво и почти виновато. — Я люблю тебя. И это единственная причина, по которой я сейчас стою в этой пустой студии и дрожу как мальчишка, ожидая, что ты скажешь дальше. Теперь, когда ты знаешь все… когда у тебя в руках твоя жизнь и моя любовь… что ты собираешься с этим делать?       — Я не знаю, — Эсси крепче прижала к себе папку. — Дайте мне пару минут, я приду в себя, и… не знаю. Разревусь? Или брошу в вас ноты… с пюпитра. Или кинусь целовать. Или у меня будет истерика. Я еще не решила.       Осторожно Лютик забрал эту папку у нее из рук и положил на крышку рояля.       — Я совершил глупость, — проговорил он, глядя на ее бледное лицо. — Вывалил на тебя все это сразу… Контракты, деньги, любовь… Я идиот, Эсси. Старый самовлюбленный идиот, который так привык к эффектам, что забыл, как это — быть просто человеком.       Эсси хотела сказать, что он не старый, но ей показалось, что если откроет рот — разрыдается.       Лютик подошел к окну и распахнул тяжелую створку. В студию ворвался соленый запах вечерного моря и шум прибоя. Холодный ветер мгновенно раздул занавески, шевеля выбившиеся пряди ее волос.       — Посмотри на море, — он указал подбородком на темную воду. — Оно плевало на наши дарственные и на то, сколько процентов мы набрали в эфире. Оно просто есть. И мы просто есть.       Море. Океан забирает ее картины… Эсси на мгновение прикрыла глаза.       Лютик повернулся к ней, прислонившись плечом к раме.       — Хочешь рыдать — рыдай. Хочешь швырнуть в меня ноты — вон та стопка тяжелее, целься в голову, я заслужил. Хочешь уйти — дверь открыта, ключ в замке. Но не пытайся сейчас быть профессионалом. Ты сегодня три часа пела на износ, чтобы доказать мне, что ты выше этой системы. Ты уже все доказала.       Эсси опустилась на банкетку возле рояля — ноги просто не держали.       Вопрос «что делать», звучал рефреном в голове так часто, что казался уже почти риторическим, но — что делать?       Она того не стоила… но какая-то часть Эсси высокомерно заявляла, что — стоила. Она всегда знала, что хорошо поет. Что у нее прекрасные тексты и музыка. Она больше всего любила в себе именно этот талант, и она правда собиралась все это принять. Она не была такой благородной, чтобы отказаться.       Но если она возьмет — а она возьмет — это же значило, что…       …ответить на его любовь не было проблемой. Совершенно. Эсси любила его образ еще до шоу, а теперь растаяла окончательно.       И если проблем нет…       Вместо всхлипа с ее губ слетел нервный смешок.       — Я уже… так отчетливо представила, что вам скажу… когда вылечу и когда придется отснять, что я говорю, когда вас бросаю. Это была такая длинная прочувствованная речь… частично нецензурная… а вы…       Лютик медленно оттолкнулся от оконной рамы, сделал три тихих шага по мягкому студийному ковролину и медленно опустился перед ней на колени.       — Можешь произнести ее сейчас. Каждое слово. Я заслужил это за то, что заставил тебя поверить в этот бред с бэк-вокалом и сомневаться в том, что произошло между нами вчера.       Эсси шмыгнула носом, глядя на него сверху вниз.       — Я бы сказала, что вы самовлюбленный, невыносимый, драматичный кретин. Что вы боитесь выглядеть на моем фоне блекло и не стоите ни одной моей ноты. И что я знаю, что трижды вас здесь… уничтожила. Вскрыла… как вы говорили. Я бы обязательно вас процитировала.       — И ты была бы абсолютно права, — Лютик положил ладони ей на колени. — Кроме одного. Ты уничтожила меня не трижды. Ты делала это каждый раз, когда начинала петь — вскрывала меня, как консервную банку, слой за слоем, пока не добралась до того, что я сам в себе похоронил лет десять назад.       Эсси утерла глаза ладонью.       — Может, мне просто это снится?       — Сны — это то, чем мы пытались торговать в этом павильоне три месяца. Красивые картинки, выверенный свет, сценарии любви для домохозяек… Вот это был сон. Причем не самый лучший, — Лютик сильнее прижал ее руки к своим щекам, заставляя почувствовать тепло и колючую щетину. — Ты не спишь. Это я наконец-то проснулся. Я слишком долго жил в коридорах, где нет моря, а есть только софиты, но ты… ты просто пришла и открыла все двери. Теперь нет никаких сценариев. Есть только этот Голубой дом, который ты построила своей музыкой, и я просто молю об одном: разреши мне остаться в нем. Разреши слушать, как ты поешь, и знать, что это — единственная реальность, которая имеет значение.       — Тогда, про Фриду, — Эсси замялась, но решилась, — я пела вам. Сочинила раньше… давно… но специально решила сменить песню. Что-то будто щелкнуло. Я могла облажаться уже тогда, я же не готовилась… Но там были вы и море, и я вспомнила эти строки и эту музыку…       — Ты пела это мне… — он как-то растерянно моргнул. — Боже, Эсси, если бы я знал это тогда, я бы сорвал съемки прямо в ту секунду.       — Кстати, о съемках, — вдруг она посмотрела на него очень серьезно. — Когда все это… стало настоящим?       — С самого начала, — Лютик поднял на нее глаза. — Я не играл. Я просто пользовался легальным поводом сказать тебе правду, не выглядя при этом полным безумцем. Йен была в восторге от того, как искренне я изображаю боль от твоего отказа, а я в это время действительно умирал, потому что каждое твое слово по сценарию — про разницу в возрасте, про то, что я кумир, а не мужчина, про «просто увлечение» — попадало в самую цель.       — Я не знала, — Эсси испуганно распахнула глаза. — Я… я же тогда не знала, и…       — Эсси… маленькая, ну что ты. Не смей извиняться за то, что ты была отличной актрисой, — он притянул ее руки к своим губам.       Это «маленькая» прозвучало так естественно, будто он называл ее так всю жизнь. Внутри Эсси все окончательно поплыло.       — Я вас люблю, — сказала она, почти не думая — это просто само вырвалось из груди.       Мир вокруг Лютика перестал существовать. Исчезли стены студии, погасли индикаторы на пульте, замолчало даже море за окном. Он зажмурился, словно это признание было слишком ярким светом, к которому его глаза, привыкшие к искусственным софитам, еще не адаптировались.       — Повтори, — его голос сорвался, став совсем хриплым. — Эсси… пожалуйста. Не «вас». Скажи это мне. Назови мое имя. Чтобы я окончательно поверил, что я не брежу в этой пустой студии. Чтобы я понял, что этот Голубой дом — не просто галлюцинация уставшего циника.       «Скажи мне «ты». Чтобы я окончательно поверил, что я не призрак в твоей песне. Чтобы я понял, что я… дома.»       Эсси крепче обхватила ладонями его лицо.       — Лютик… Юлиан… я тебя люблю.       Это было похоже на то, как если бы в перегоревшем здании внезапно включили ток. Лютик словно сломался и собрался заново — его плечи опустились, и он с тихим стоном уткнулся лицом в ее ладони. Через миг резко поднял голову и перехватил ее руки, быстро и жадно целуя внутреннюю сторону запястий. Эсси почти испугалась того, как заблестели его глаза.       — Я твой, — лихорадочно прошептал Лютик. — Слышишь? Весь этот «маэстро», вся эта слава, все эти контракты… все это пыль. Я твой. С потрохами. С моими дурацкими песнями и моим невыносимым характером. Ты только что сделала меня самым могущественным человеком в мире и самым беззащитным одновременно.       — Мой… — эхом отозвалась Эсси. — Ты правда… мой. Господи. Я еще не привыкла. А если все узнают, твои фанатки меня просто сожрут…       Лютик отстранился и посмотрел на нее с таким искренним возмущением, будто она только что усомнилась в законах физики.       — Что значит — если узнают? Какое еще «если»? Для меня нет никакого «если». Если ты сейчас скажешь «да»… если ты подтвердишь, что это не шок от документов, а то самое чувство, о котором ты пела… Я прямо сейчас поеду в единственный ювелирный в этом городе, который открыт круглосуточно, и куплю кольцо. Самое лучшее. Самое чистое. Такое, которое будет сиять ярче всех этих студийных софитов вместе взятых.       — Ты правда сумасшедший, — изумленно вскинула брови Эсси.       Лютик подался вперед, касаясь носом кончика ее носа.       — Эсси… маленькая… Неужели ты до сих пор не поняла? Я сошел с ума в ту самую секунду, когда ты на кастинге поправила ремень гитары и посмотрела на меня так, будто я — препятствие на твоем пути к небу.       — Это запрещенный прием, — буркнула она. — Это нечестно! Я всегда ненавидела прозвища, а ты… у тебя это не бесит, у тебя это так звучит… да, это то самое чувство!       Рассмеявшись, он осыпал ее жадными поцелуями — в висок, в щеку, в уголок губ — и резко отстранился, все еще сжимая ее плечи.       — Кольцо. Сейчас же. Я не шутил про круглосуточный магазин. И не смей говорить, что три часа ночи — это неподходящее время для помолвки. Для того, что я чувствую, вообще нет подходящих циферблатов.       — Сейчас вроде бы не ночь, — Эсси покосилась на часы.       Лютик проследил за ее взглядом, и досадливо поморщился, обнаружив, что стрелки застыли всего лишь на отметке девяти вечера.       — Какая разница, маленькая? Не будь занудой. Если я решил, что сейчас идеальный момент, чтобы скупить половину ювелирного фонда этого города, значит, так оно и есть.       Подмигнув, Лютик потянул ее за руку к выходу, на ходу подхватывая куртку. Эсси тоже оглянулась в поисках куртки, но он, не глядя, накинул ей на плечи свою.       — Идем! И не вздумай спорить. Ты сама сказала: я сумасшедший. А сумасшедшим нужно потакать, особенно когда они собираются сделать тебя самой счастливой девочкой в этом радиусе побережья.       Эсси, в общем-то, спорить и не собиралась.