В мозг-2.

Сначала вокруг было темно, а потом он открыл глаза и обнаружил потолок. Что тут странного? Для того, кто года два уже не видел таких белых, без единой трещинки, потолков, не засиженных тараканами и прочими ползающими и летающими тварями, это было все равно что узреть лик Девы Марии. Он прислушался к себе и, кроме дикого голода, не ощутил никакого дискомфорта: рожу не тянуло, не болели обожженные руки, не крутило переломанные когда-то ноги. В бесплатные чудеса он с детства не верил, но память будто отшибло. На что он подписался, чтобы перестать разваливаться на части? Или какую дурь принял, чтобы не чувствовать боли? Осторожно сел, пытаясь поймать момент, когда закружится голова, но этого не произошло. Одеяло было тонким, мягким, а матрас жестким настолько, что почти не прогибался под его весом. Темно-коричневая постель, супермягкий и супернатуральный хлопок. Откуда у него все это? Поднялся на ноги, каждое гребаное мгновение ожидая, что прострелит поясницу, колено, что потянет кое-как сросшуюся шкуру. Но нет. И он пошел, по привычке припадая на правую ногу, и уже к пятому шагу понял, что привычка изжила себя. Он прекрасно себя чувствует, хоть и проснулся невесть где с дырой в памяти. Планировка квартиры была незнакомой, но, выйдя в еще более темный, чем спальня, коридор, он по странному наитию толкнул дверь напротив и оказался в ванной. Зажмурившись, поколебался несколько бесконечных секунд, все-таки включил свет над зеркалом и медленно, давая себе время на осознание, открыл глаза. Что ж, он сильно изменился за тот промежуток времени, который у него будто корова языком из памяти слизала. Но человек, смотревший из зеркала, был ему знаком. Хотелось его забыть, но так и не вышло. — Роджерс. Как же меня… Память вернулась в одночасье, да так ярко, будто он заново пережил это все: ярость последней схватки, злой азарт последней в жизни драки и глубочайшее удовлетворение от того, что удалось достать хоть так, через Барнса, причиненную боль и собственную смерть. Запомниться, если не удастся забрать с собой. — Кто кого забрал, а, Роджерс? Ну что ж, сдохнуть не удалось, но видит бог или кто там за него — ты меня запомнишь. Это произошло мгновенно, окружающая действительность будто отодвинулась. Вот он смотрит пусть чужими глазами, но сам, и вот он будто внутри чертова Оптимуса Прайма — видит окружающий мир сквозь панорамное, но все-таки окно. И чертов автобот совсем не позабавлен тем, что не помнит, как оказался в ванной. — Что за… — произнес Роджерс, но заканчивать не стал, осмотрелся по сторонам, убрал руки с треснувшей раковины и оглядел их, будто видел впервые. “Не выражаешься ты только на людях, а, звездно-полосатый?” — спросил он, и Роджерс пристально уставился в зеркало, совсем как тогда, на пыльной рыночной площади богом забытого Лагоса. А потом тихо, но так, что пробрало до нутра, спросил: — Рамлоу? Умерший, казалось бы, Брок весело рассмеялся. *** “Роджерс, а, Роджерс? Рассказать тебе, как мы с твоим милым Баки однажды…” Роджерс по-прежнему делал вид, что ничего не происходит, но Брок точно знал, что тот его слышит. Доставать его стало личным сортом героина, особенно если удавалось задеть за живое по-настоящему. Несмотря на то, что Роджерс слышал Брока, работало это только в одну сторону: мысли Роджерса оставались при нем, и возжелай тот общаться, делать это пришлось бы вслух. Но Роджерс не желал. Съездил проверил психику, прошел какое-то хитрое сканирование у Беннера и, видимо, решил, что само рассосется. Брок был с ним в корне не согласен. Особенно когда удавалось не уснуть вместе с основным хозяином тела, а урвать несколько часов настоящей жизни, не омраченной физической болью. Господи, свою первую в этом теле лазанью, заказанную из ближайшего ресторана, он помнил до сих пор. Роджерс суперсолдат, что ему какая-то лишаковая тысяча калорий? Пусть ночью. И с пивом. Он мог не прятаться. У него больше нет рожи, которая мелькала во всех СМИ, он больше не в розыске. Его самого официально больше нет. А то, что Роджерс самоотстранился до выяснения, чтобы не светить служебной инфой перед бывшим идейным врагом, — мелочь. Наверняка он понятия не имел, каким на самом деле уровнем допуска обладал человек, знавший коды от пусковых шахт хэликерриеров. Пусть перестраховывается. *** “Не помогло”. Брок изначально не верил, что от него можно избавиться какими-то, пусть и суперкрутыми, психотропами. Роджерс молчал, продолжая созерцать прозрачный потолок Халк-камеры. Кулаки, впрочем, болели у них обоих. Просто потому, что были общими. И нет, Брока не мучила совесть — просто по причине отсутствия оной. “А, Роджерс? Не. По. Мог. Ло. Ты запер нас здесь — я хотел выйти. Теперь у тебя все болит. А я ведь предлагал жить дружно. Даже про Зимнего, которого ты зовешь собачьей кличкой “Баки”, рассказывал. Пусть не все, но…” Роджерс перевернулся на бок и накрыл голову подушкой. “Помогло? Не, ну вот помогло же, скажи? Есть хочу. И ты, блин, хочешь. Но нет. Ты будешь лежать и страдать. Потому что ебаный террорист, засевший у тебя в голове, опасен для общества. Слушай. Ну какой мне смысл подставлять тебя? Я не хочу в тюрьму. Никогда не хотел, сдохнуть казалось отличным выходом — раз и все. Но и сдохнуть не вышло. Давай пожрем? Ну давай просто, ебаная твоя душа, пожрем!” Роджерс перевернулся с боку на бок, переложив подушку. Он был измотан, но не сломлен. Не то чтобы Брок хотел его сломить, конечно — он и сам уставал от бесконечного бодания и какого-то непрошибаемого, каменного упрямства основного владельца тела. Впрочем, Роджерс был таким всегда, сколько Брок его помнил — если уж что решил, то хоть ебнись. “Окей. Знаешь, как моя покойная матушка готовила лазанью? О, конечно, ты не знаешь. Так я тебе, блядь, расскажу. Сначала надо приготовить соус бешамель. Для этого нужно взять пару унций жирнейшего сливочного масла, такого, знаешь, чтобы аж плакало, когда из холодильника достаешь. Кинуть его в сотейник и нагреть. Оно начнет таять, и по кухне поплывет аромат предвкушения. Мы в детстве в него еще блины макали. Что это были за блины! Тонкие, как кружево на накидках богатых прихожанок, чуть сладкие, с хрустящими тонкими краями, ломкими, как вера в справедливость. Ах, да. Лазанья. Так вот, в растопленное масло нужно вмешать муку. Не много — трех столовых ложек будет в самый раз. А потом медленно, тонкой струйкой влить молоко. Так, знаешь, чтобы пеной взялось. И мешать, мешать венчиком или деревянной лопаткой, не прибавляя огонь, пока не загустеет. Знаешь, какой густоты должен быть бешамель? Как нежирная сметана. Мать терла в него мускатный орех. Прямо на мелкой терке. Запах! Нет таких слов даже в итальянском, чтобы…” В животе у Роджерса заурчало, но этот упрямый черт остался лежать, делая вид, что ничего не происходит. И Брок продолжал. “Фарша взять побольше, не жалеть, лучше жирного, свино-говяжьего. Швырнуть в раскаленное оливковое масло и жарить, постоянно иссекая его лопаткой, чтобы не было больших кусков. А потом…” Что ж, Роджерс психанул еще до того, как Брок дошел до натирания сыра и укладки листов в форму. Поднялся резко, постучал Беннеру, и через двадцать минут им все-таки принесли поесть. “Это, бляха твою мать, что?!” Еда была полезной, сбалансированной, как и весь Роджерс, и Брок понятия не имел, почему это его так бесит. Если существовали в мире два человека полных антипода, то это были они с Роджерсом. Полное, тотальное несовпадение взглядов на жизнь. Именно поэтому — пришла вдруг мысль — Брок убился в Лагосе, предварительно погнив два года на самом грязном дне, а Роджерс — вот он. Жив, здоров, орел. Ну, почти. “Господи, ты скучный, как жизнь моей тетушки Марии”. Роджерс, конечно, не ответил. Ничего. Когда-нибудь он все равно уснет — никуда не денется. “С сексом у тебя так же, как с едой, — все плохо?” Роджерс подавился, но быстро справился с собой. Прокашлялся. Продолжил заталкивать в себя мерзкие бесцветные сопли, по ошибке считавшиеся едой. “Сколько я уже тут торчу? Две недели? И ты за это время никого не нагнул. Да у тебя желающих — очередь бы стояла, подмигни ты хоть раз, похрен кому, девчонке или мужику. Но нет. Надо же узлом завязать. Это вредно, ты в курсе? Или у суперсолдат не бывает простатита? Роджерс, а давай…” Договорить Брок не успел, потому что Роджерс достал из тумбочки шприц-пистолет, дожевал последний кусок какой-то липкой бурды — “десерта” — и, устроившись на койке, прижал “дуло” к шее. Хлопок. Мир теряет четкость. Тьма.