В мозг-2.

*** “Курить, Роджерс. Ну что ты за упрямый осел? С твоими легкими я бы смолил с утра до ночи, а потом бежал бы полумарафон”. Роджерс утер пот со лба и так врезал по боксерской груше, что та разошлась по шву с противным треском. И теперь они стояли по щиколотку в песке. “Отлично. Просто офигеть”. Роджерс косплеил глухого — в этом он был мастер. Если бы Брок не знал Зимнего, он бы присудил чемпионство по прикидыванию шлангом Роджерсу. Но Брок знал, что там, где Роджерс учился, Зимний мог преподавать. “Слабоумие и отвага. Тебя так бесят наши милые разговоры? Я всего лишь сказал, что хочу курить. Пачка “Кэмэл” во внутреннем кармане куртки. Ну что тебе стоит, а? Горячий ароматный дым, вдохнуть так, чтобы в легких стало тесно от горечи. Зимний никогда не отказывался. Он, знаешь ли, “Кэптэн Блэк” в одну тягу высасывал. И брал следующую. И так пока пачка не заканчивалась. А потом становился благодушным, как котенок. С рук ел”. Роджерс зверел от разговоров о Зимнем в таком ключе. Внешне это никак не проявлялось, но вот в чем штука — Брок был внутри. В Роджерсе. Хоть и не в том контексте, в котором хотелось бы. Для другого контекста у Брока было кое-что заготовлено. Он старался не злоупотреблять терпением Роджерса и доводить его ровно настолько, чтобы тому хотелось от Брока избавиться, но при этом не сжечь напалмом вместе с собой и половиной Нью-Йорка. О да, доводить Брок умел, как никто. Пройтись по самой грани, садануть по вибраниуму чужого терпения — что может быть лучше? Только использовать то, что сегодня ночью пришло по почте, по прямому назначению. Раз эдак пять. Для этого надо измотать Роджерса достаточно, чтобы тот вырубился. Морально тоже годилось. “Однажды нас в Камбоджу забросили, и мы там застряли. Погода — срань, сезон дождей, из развлечений — только Зимний. Из жрачки — сухпайки и блок “Кэптэн Блэка”...” Роджерс взял следующую грушу и вздернул ее на крюк, будто это было освежеванное тело Брока. “И вот Зимний…” Роджерс саданул по груше так, что все тело — их общее, между прочим — загудело. Груша на этот раз выдержала. Брок даже успел себя похвалить, но тут в зал зашла чертова Вдова. А Брок если кого-то и опасался больше, чем Пирса, земля ему камнями, так это ее. Роджерс, похоже, догадывался об этом баге своего “сожителя”, потому что подозрительно обрадовался и даже пригласил эту стерву выпить кофе. А та — не иначе как Броку назло — взяла и согласилась. Два впустую просранные часа — а ведь Брок мог уже пожинать плоды, доведя Роджерса до белого каления. Но увы — рядом с чертовой рыжей Роджерс успокаивался. У чувака были явные проблемы с определением уровня опасности окружающих. Вдова была хуже Зимнего — просто потому, что умела казаться безобидно милой и обманчиво женственной. На деле более изворотливого и лживого существа Броку не встречалось. — Рамлоу, — рыжая приблизила свое лицо к лицу Роджерса, но Броку казалось, что она смотрит прямо на него. Панорамное окно превратилось вдруг в идеально прозрачное остекление террариума, скрывающее опасное пресмыкающееся. Например, ядовитого крокодила. И пофиг, что таких не бывало. — Я тебя предупреждаю, пока по-хорошему. У тебя ведь далеко идущие планы, да? Например, выбраться из темницы этого тела. Отделиться. Будешь пусечкой — и я не стану искать встречи с тобой. После. Когда у тебя все-таки выгорит. — Наташа, — веско обронил Роджерс, но рыжая только улыбнулась — резиново и одними губами. Глаза при этом были как у змеи. — Мое дело предупредить, — она легко коснулась предплечья Роджерса тонкими холодными пальцами и поцеловала в щеку — Брока и Роджерса. Брока передернуло. А Роджерс вроде успокоился еще больше. Броку бы его веру в людей. И отсутствие инстинкта самосохранения. — Думаю пригласить Наташу пожить у меня, — задумчиво произнес Роджерс вслух, глядя вслед удаляющейся катастрофе. — Два часа тишины, Господи Иисусе, я уже забыл, что это такое. “Пакт о ненападении”. — Молотова-Риббентропа? Сейчас в школе учат историю? Роджерс умел быть невыносимым по-своему. И прекрасно об этом знал. Если уж начал нудеть — мог продолжать часами. А у Брока даже не было стены, чтобы побиться о нее головой. И подушки, чтобы накрыть ею голову. Не то чтобы это помогало Роджерсу, когда залупался Брок. Стоило признать — они могли испортить друг другу существование. “Не проще ли было просто выкурить сраную сигарету? Одну”. — …И тогда двадцать второго июня Германия напала на Советский Союз, — закончил Роджерс и наконец закурил. Брок чуть не скончался от передоза кайфа: тишина и никотин поступили в организм одновременно. “Ты не спишь уже тридцать часов, — напомнил Роджерсу Брок, и тот моментально напрягся. — Башка трещит”. Роджерс молча загасил недокуренную сигарету и направился к дому. Пешком. Брок уже не удивлялся его двужильности, теперь его бесило чертово упрямство. До белых глаз. Наверняка даже сильнее, чем Роджерса — байки о Зимнем, половина которых (Роджерсу об этом было знать не обязательно) были плодом богатого воображения Брока. “Я тебе рассказывал, как однажды к Зимнему подослали бабу? У Пирса было хорошее настроение, в самый раз для хоум порно в исполнении любимого оружия…” На самом деле Кити, молодая и красивая лаборантка, запала на Зимнего сама, и это так разозлило Пирса, что тот сослал ее на единственную базу на Аляске. Роджерс вроде и впитывал новую информацию о своем разлюбезном Барнсе, и в то же время не хотел слушать о его “лишениях” в лапах идейных врагов. Если бы Брок рассказал, как Пирс трясся над Зимним и как Брока пообещали лично натянуть на факел Леди Либерти, если с тем что-нибудь случится, истории его злоключений не казались бы такими душещипательными. Поэтому Брок приукрашивал как мог. Например, история о несостоявшемся романе Зимнего и Китти превратилась в детектив с уклоном в эротику. Оценил ли Роджерс повествовательный талант Брока, сказать было сложно, но спать тот лег почти без военных действий. Даже покурил на прощанье. Ну то есть перед сном. И оставил Брока наедине со своим шикарным телом. Что ж, балкон был заблокирован искином, пожертвованным Старком, старкфон не реагировал на попытки его разблокировать (“Дождитесь утра, мистер Роджерс!”). — Что ж, — сказал Брок своему отражению в зеркале. — Ты не оставил мне выбора. Доставку не заказать, из квартиры не выйти, в интернет не залезть. Ты же понимаешь, Роджерс, — Брок состряпал самую капитанскую рожу из возможных, а потом похабно улыбнулся, — у меня остался только один источник удовольствия. Ты так еще не пробовал — гарантирую. Заначка была на месте — у Роджерса еще не появилась привычка обшаривать ареал их совместного обитания в поисках “сюрпризов”. И хорошо. Это давало некоторую свободу и возможность хоть изредка, но поразвлечься. Плаг был неплох: небольшой, издевательски-патриотичный, он не вызвал бы подозрений, даже если бы Роджерс его нашел. Скорее всего, в силу собственной неискушенности, принял бы металлическую каплю с изображением своего щита за очередной сувенир. Брок же собирался использовать игрушку по прямому назначению: а именно засунуть в самую офигенную жопу на свете. Неоднократно и с удовольствием. В частично свою жопу, если разобраться. Долбаный грех, как он этого хотел. Не отличаясь и в прошлом сдержанностью в койке, сейчас Брок едва не кончил, лишь коснувшись прохладным металлическим концом игрушки туго сжатых мышц. От предвкушения удовольствия его повело настолько, что с офигенного члена Роджерса упала вязкая капля. Брок поймал ее на лету, размазал по языку, глядя в зеркало, и это было забористее отборной порнухи. Потому что взгляд Роджерса поплыл, обрел блядскую поволоку, а от щек и груди легко можно было прикурить. Брок не собирался завтра садиться боком, а потому щедро надавил смазки на прохладный металл и наконец пропихнул плаг целиком. Пришлось ухватиться за раковину обеими руками. Ощущения были такими, будто он сунул в себя не простенькую игрушку за двадцать баксов, а навороченный вибратор за несколько сотен: удовольствие было почти нестерпимым, и в этот момент Брок понятия не имел, как, а главное — зачем Роджерс сдерживается. При такой чувственности он должен голодно рыскать по улицам, укладывая в койку всех, кто не успел спрятаться. Да Брок и недели бы не прожил на этой бочке динамита, называемой сенсорикой суперсолдата. При своей-то темпераментности. Раковина (третья по счету) пошла трещинами, но это ничуть не отрезвило Брока. Казалось, если на член сейчас просто подуть, тот моментально выстрелит вязкой струей, а сам Брок окажется на полу без сознания. А Брок не хотел на полу. Таких извращений за ним не водилось, а потому, по-капитански собрав волю в кулак, он шагнул к выходу. Что ж, десять футов до спальни оказались едва ли не самыми длинными в жизни Брока. Пожалуй, они дались ему даже труднее, чем три шага до окна от койки реанимации, хотя и по другой причине. При каждом движении чертова игрушка сдвигалась внутри, рассылая по телу сотни противоречивых сигналов. С одной стороны, инородный твердый предмет в не предназначенном для этого отверстии мешал, с другой — вызывал желание увеличивать этот дискомфорт, пока от него не сорвет крышу. Койка под коленями ощущалась как суша после недельного дрейфа в океане. Брок со стоном задрал задницу вверх, припав офигенными роджерсовскими сиськами к матрасу, и нащупал тупой конец плага. Руки дрожали. Хрен знает, что за странность физиологии, но при возбуждении Роджерс всегда подрагивал, будто от нетерпения, все его офигенное тело становилось чувствительным, как экран без защитной пленки. Ухватив скользкими от смазки пальцами круглый пятак, притороченный к концу игрушки, Брок провернул ее, чуть надавливая в стороны, и, найдя то, что нужно, облизал пересохшие губы. Сейчас он сделает им с Роджерсом офигенно. Хочет того сам Роджерс или нет. Аккуратно вынув плаг почти до конца, Брок с усилием вогнал его обратно. Он представлял, как это было бы круто — трахнуть Роджерса. Нагнуть его вот так же, заставить на каждом толчке проезжаться по простыне чувствительными сосками, вздрагивать, подаваясь навстречу, все больше и больше выгибаться, выше задирая офигенно круглый, крепкий зад. Брок не заметил, как стал стонать. Пожалуй, он дорого отдал бы, чтобы услышать стоны Роджерса со стороны, возникла даже мысль записать эти порнушные хриплые вскрики, но своего телефона у него не было, а роджерсовский был предусмотрительно заблокирован до утра. Приходилось довольствоваться воображением: зеркало из спальни тоже исчезло, а тащиться в холл или ванную у Брока не было сил. Это Роджерс двужильный, а он хоть и упрямый, но обычный, неспособный на такой подвиг человек. Крайне увлеченный трахом собственной задницы. Господи, она, эта задница, была хороша. Брок как-то потратил минут десять бесценного времени, провороненного Роджерсом, наблюдая за тем, как она, эта идеально розовая дырка, принимает сначала два, а потом и все четыре пальца. Решение заказать плаг тогда пришло само собой за секунду до офигенного оргазма, вынесшего его из мира живых до утра. Роджерс потом едва слышно насвистывал в душе, то ли не догадываясь о причинах своего хорошего настроения, то ли игноря их в своей обычной манере. Хороший трах поднимает боевой дух, тоже мне бином Ньютона. Но сам Роджерс такими приемчиками на памяти Брока брезговал. Упрямый идиот. Хорошо, что у этого офигенного тела есть Брок, верно? Первый раз он кончил, с силой прижав игрушку к простате и отчаянно жалея, что та без вибрации: балансирование на грани было мучительным, не хватало всего чуть-чуть, но члена касаться упрямо не хотелось. Тогда Брок представил, как чертов Кэп становится перед ним на колени и берет в рот. Сосет жадно, голодно, надрачивая свой идеальный хуй, а потом Брок заливает спермой его лицо: пухлые натертые до красноты губы, длинные ресницы и чертов упрямо выдвинутый подбородок. И Роджерс облизывается и снова пропускает все еще твердый член в горло, глядя снизу вверх. От кайфа у Брока потемнело в глазах. Он обессиленно рыкнул, все огромное тело Роджерса напряглось, каждая мышца, и колени расслабленно разъехались. Кто бы мог подумать, что у Роджерса такая растяжка? Хотя если вспомнить ту акробатику, которую тот регулярно выдавал… Плаг так и остался в заднице. Едва пошевелившись, Брок снова застонал: о рефрактерном периоде суперсолдатская природа, похоже, не подозревала. Идеальный член поднялся в несколько ленивых толчков, и Брок почувствовал себя так, будто сорвал джекпот. Вернее, сорвал бы, если бы ассортимент сексшопа, в котором он делал заказ, был бы разнообразнее. После некрупного плага хотелось чего-то посолиднее. В идеале — теплого, твердого и приделанного к другому человеку. На член Роджерса Брок согласился бы, не раздумывая, хотя не особо любил подставляться. Да и что там любить, когда последние два года разваливался на куски и все, что перепадало в относительно безболезненные периоды — это быстрый отсос какого-нибудь небрезгливого юнца в подворотне. Брок всегда хотел хапнуть больше, чем в идеале смог бы сожрать, и вот теперь он хотел только Роджерса. И не ебет. Второй раз пришлось повозиться. Заняться членом, сосками, засунуть плаг в рот, а пальцы в задницу, но удовольствие, заставившее поджаться пальцы на ногах, того однозначно стоило. Потом он медленно принял душ, вспоминая, как Роджерс сегодня курил, крепко обхватывая сигариллу своими блядскими губами. Продал бы Брок ГИДРу, если бы Роджерс дал ему тогда, в четырнадцатом? Наверное, нет. Слишком много было завязано на Брока лично и на Пирса, крепко державшего за яйца всех, не только своего "агента по особым поручениям" Брока Рамлоу. Но помечтать о том, что все могло закончиться чем-то кроме обожженной морды, переломанных конечностей и двух лет гниения на самом дне, было приятно. Он, блядские угодники, везучий сукин сын, и теперь-то проебать свой шанс выкрутиться было бы глупостью в абсолюте. Ищите дураков в другом месте. У Роджерса великолепный хуй, и Брок собирался на нем въехать в рай. Чего бы им обоим это ни стоило. Кстати о нем. Медленно дрочить, глядя в огромное запотевшее зеркало, представляя Роджерса в коленно-локтевой с призывно смазанной задницей и готового на все, было особым видом удовольствия. Брок и не заметил, как все его порнофантазии клином сошлись на чертовом мистере зануде. Продолжить он решил все-таки в спальне — голова была тяжелой, сказывалось нежелание Роджерса терять контроль. Упрямый осел предпочитал изматывать свой неубиваемый организм до предела. И теперь тот мог вырубиться в любой момент. На кровати он снова устроился на животе, приподняв задницу. Голова болела все сильнее, но Брок, прикрыв глаза, упрямо (и чуток злорадно) сунул в капитанскую задницу плаг. Господи, всем бы такую чувственность: измученное недостатком сна тело все-таки отозвалось острым удовольствием, и Брок надрачивал член, одновременно трахая себя (и Роджерса) плагом, игнорируя головную боль. Кончая, угасающим сознанием он еще успел подумать, что с утра Роджерса ждет сюрприз, и провалился в сон, как в черную дыру. С утра Роджерс был в том состоянии ледяной ярости (немного охлаждаемой томной сладостью удовлетворенности, разлитой по телу), которую Брок отлично помнил по их прошлым междусобойчикам. А ведь Брок даже Зимнего еще не помянул всуе. "Да ладно, — с ленцой увещевал Брок, — ну хорошо же. Сам не дрочишь и другим не даешь". Из задницы, едва Роджерс выдернул плаг, потекло, как после настоящей хорошо проведенной ночи, и это доставило Броку какое-то извращенное удовольствие. Роджерс злился, но как будто по привычке, теперь Брок это чувствовал. И когда тот врубил душ и сунул в свою все еще чувствительную жопу пальцы, вымывая смазку, даже нашел в себе силы промолчать. Роджерсу нравилось все то, что Брок с ним сделал. И, похоже, они оба об этом знали. Роджерса злило не ощущение вытраханности, а потеря контроля. Для такого контрол-фрика смазка в жопе, которую не он туда напихал, наверняка ощущалась катастрофой. Брок хотел отдельное тело, и Роджерс, похоже, был готов ему его предоставить. — Я согласен, — тоном "капитан требует соблюдения протокола" произнес Роджерс, набрав номер Старка. — Вытащи из меня это. Брок не обиделся на "это" и страшно обрадовался. Но все, что ему удалось из себя выдавить, было: "Как прозвучало, а? Я бы вытащил из тебя. Предварительно втащив, конечно". Скрип зубов Роджерса был наверняка слышен на улице.